Я уродина.
3 года
9 недель
6 дней
Я высаживаю почти протрезвевшую Кайлу в тихом переулке возле её дома.
Она нерешительно смотрит на меня, её макияж смазан из-за слез, и тихо бормочет:
- Спасибо.
- Черт, мне очень жаль, - вздыхаю я. - Мне действительно жаль, Кайла.
Она пожимает плечами.
- Неважно. Увидимся в понедельник.
Не неважно. Люди так говорят, когда ситуацию слишком трудно выразить словами. Если она всё еще считает меня реальным объектом, с которым достойна показаться в понедельник, я буду чертовски рада.
Когда я еду домой по темной дороге, извивающейся вокруг коровьих пастбищ и кукурузных полей, отпечаток карих глаз Тома и его приводящие в ярость слова эхом звучат в моей голове:
«Потому что это произошло с тобой, не так ли?»
Крепко сжимаю руль. Он понятия не имеет, что со мной случилось.
«Я не встречаюсь с уродливыми девочками».
Раздается новый голос в голове.
Безымянный - парень, который мне нравился. Любила? Нравился. Я больше не знаю. Он сделал мне очень больно - это всё, что я знаю. У себя в голове называю его «Безымянный». Потому что реальное имя до сих пор причиняет физическую боль. Дышу равномерно: вдох-выдох, пытаясь притупить боль в груди. Я оставила всё позади.
Действительно оставила всё позади.
После трех лет, девяти недель и пятидесяти одного дня я множество раз оставила всё позади.
Заезжаю на подъездную дорожку к дому и глушу мотор. Сижу в темноте, отгоняя все плохие воспоминания и притягивая новые. У меня появился своего рода друг. Мама здесь намного счастливее. Я не видела Безымянного около двух месяцев.
Очень хорошо.
Это хорошие новые вещи, которые заполняют дыры в стенах моего разума, оставленные после разрушения плохими вещами.
Хорошие новые вещи хоть и надуманны, но сейчас они будут защищать меня.
Я сверкаю себе улыбкой в зеркало заднего вида. В последнее время быть грустной возле мамы очень опасно.
Поэтому мне приходится притворяться, по крайней мере, необходимо играть роль, пока не доберусь до своей комнаты.
У нас двухэтажный дом с белыми дверьми и синей отделкой. Ржавый китайский колокольчик слабо звенит на террасе, а сад больше похож на несколько участков неопрятной жухлой травы. Сломанное барбекю, уныло скинутое в угол у дырявого шланга, и дюжина или около того, увядших может-красных-может-цвета-детской-неожиданности роз борющихся, чтобы вырасти как можно выше от умирающего куста, который отделяет наш палисадник от улицы. Днем всё выглядит уродливо, но ночью, благодаря свету, пробивающемуся сквозь занавески, представить, что это не помойка, намного легче.
Это единственное приличное место, которое могла позволить мама, но оно сильно отличается от маленького прибрежного коттеджа, в котором я росла во Флориде.
- Я дома! - Открываю дверь и сетку от насекомых. Наш кот, Исчадие ада или Коко, или вылезай-из-холодильника-идиот, мягко крадется ко мне и трется о лодыжки, пока я кладу ключи в блюдце и снимаю пальто. За ним следует мама, её халат туго затянут, а лицо выражает нетерпение. Она красивая, в возрасте, с седыми прядями в волосах и мягкой линией улыбки. У неё темные, невероятно ясные глаза.
- Ты повеселилась? Сколько парней поцеловала? - спрашивает она.
- Семьдесят. Не меньше.
- Сколько шотов выпила?
- Четырнадцать. На полпути домой я отпустила руль, и Иисус вез меня оставшуюся часть дороги.
Она смеется и гладит меня по голове.
- Рада, что ты повеселилась.
Мы обе знаем: я не выпиваю и не целуюсь с мальчиками, так что это своего рода наша ненормальная шутка. Она бредет на кухню, где её ждут газета и чай.
- Ты принимала лекарства? - спрашиваю я. Мама вздыхает.
- Да. Конечно. Не стоит обо мне беспокоиться. Я - взрослая женщина. Сама могу о себе побеспокоиться.
Я смотрю на кухонную стойку. Она заставлена пригоревшими кастрюлями и сковородками. Пол запачкан, и точно могу сказать, что мама не открывала занавески весь день. Но это не её вина. Некоторые дни лучше, чем другие. В этом нужно винить придурка, который избил её до полусмерти.
Если бы папа был здесь, он смог бы сделать для нее большее. По крайней мере, заставить её улыбаться.
Но его нет.
Он переехал к своей новой семье. Тем не менее, я здесь. Но все что в моих силах - это мыть посуду и попытаться не беспокоить маму. Так я и делаю. Это все, что у меня есть.
Я закатываю рукава худи, включаю горячую воду и выжимаю мыло в кастрюлю.
- Завтра после школы я помою окна, хорошо? Они очень грязные - тот, кто жил здесь раньше, должно быть, любил дым-машины.
Мама едва улыбается, но это не настоящая улыбка.
- Спасибо. Мне завтра надо работать, но я вернусь до темноты.
Мама работает реставратором: берет старые картины и исторические вазы и приводит их в порядок для музеев. Но после больницы для нее наступило тяжелое время найти-и-сохранить-работу.
Сейчас она работает в местном железнодорожном музее, который является «ловушкой для туристов».
- Если хочешь, приготовлю завтра обед, - предлагаю я.
- Глупости. Закажу пиццу.
- Ладно, - я хмыкаю и соглашаюсь.
Это не её вина! Она погрузится в работу или в темное прошлое и сама забудет поесть, не говоря уже обо мне. Я достаю из морозилки цыпленка, чтобы разморозить, когда мама поворачивается.
- Я немного устала, - говорит она и тянется, чтобы поцеловать меня в макушку. От нее пахнет лавандой и грустью: так пахнет разорванная папиросная бумага и высушенная солнцем соль.
- Хорошо. Приятных снов. - Я сжимаю её руку, она сжимает мою в ответ перед тем, как начинает медленно подниматься по ступенькам. Мама все еще двигается робко, как будто за каждым углом её кто-то ждет, чтобы причинить ей боль. Сегодня будет спокойная ночь, если она не соврала, что приняла лекарства.
Она вообще не должна их принимать!
Я вздрагиваю и тру кастрюли сильнее.
Направляю свою ярость в нужное русло и усиленно начищаю кухню: стойки блестят, пол скользит, раковина чистые.
Снимаю одежду и запрыгиваю в душ, стирая с себя остатки выпивки, сигаретного дыма и роскоши вечеринки.
Мои костяшки покраснели, кожа содрана.
Ах, ну да, следует ожидать небольших травм, когда ты бьешь такой айсберг как Том Каулитц.
Я выхожу, больше окутанная запахом миндального шампуня, не тестированного на животных, нежели ароматом расстроенного подростка.
Перевязываю руку и смотрю в зеркало: осматриваю повреждения моей души после сегодняшнего вечера. Мамины вьющиеся коричневые волосы и папины теплые, цвета корицы, глаза смотрят на меня. В середине немного золотисто-красные. Папа говорил, что они похожи на маленькие осколки рубина и топаза, что делает их оттенок уникальным.
Я гордо называю их цвета корицы, но смешно одетая женщина из Межрайонного регистрационно-экзаменационного отдела, отказалась указывать этот цвет в моих правах, и вот я здесь, всё еще борюсь за равноправие кареглазых.
До сих пор странно видеть свое похудевшее лицо в зеркале. У меня были пухлые щеки с кучей лишнего жира на подбородке и веках.
На шее были складки.
Даже мочки ушей были толстыми.
Я ездила в лагерь для толстых каждое лето, но это никогда не помогало, потому что я избегала занятия спортом, прячась в мусоросжигателе - рискованная, но очень эффективная тактика.
Предпочла бы стать беконом, чем позориться, показывая мои подпрыгивающие толстые складки и недостаток выносливости.
Я одна занимала целое сиденье в автобусе.
Теперь мне приходится постоянно напоминать себе, что я больше не занимаю так много места.
Если бы я была богатой как моя старая «лучшая подруга» Джина, то на шестнадцатилетие получила бы в подарок липосакцию с БМВ или чем-то еще. Можно было бы несколько месяцев заправлять БМВ маслом, сделанным из моего жира, но, увы.
Я носила несколько слоев одежды и постоянно следила за калориями, бегала каждое утро и каждый вечер, поэтому постепенно появлялись мускулы, и не осталось жира для липосакции, который можно было бы преобразовать во что-то полезное.
Помню, как ненавидела каждую секунду моей диеты и упражнений. Но сейчас - это неясное болезненное воспоминание, противоположно чистому, отчетливому воспоминанию, которое, в первую очередь, привело к итоговой цели.
«Я не встречаюсь с уродливыми девочками».
Уродина.
Я трогаю свое лицо, отражение в зеркале повторяет за мной.
Уродина.
Уродина уродина уродина уродина.
Фиолетовые пряди не делают меня симпатичней.
Потеря веса не делает меня прекрасней.
Мое лицо такое же, как всегда: немного тоньше, да, но все такое же.
Нос плоский, очень широкий подбородок.
Небольшое количество подводки для глаз, которую я наношу каждый день, смылось, делая меня бледной и измученной.
Голос Безымянного преследует меня, даже когда я сушу волосы, надеваю шорты и удобную футболку, которые служат мне в качестве пижамы.
Мои растяжки - уродливы.
Мои прыщи - уродливы.
Моя походка, покачивая бедрами - уродлива.
Я уродина.
И я смирилась с этим.
Я такая. Сейчас я - Новенькая Девочка в Ист Саммит Хай, но скоро очарование исчезнет, и они дадут мне другое прозвище - Уродливая Девочка.
Во всяком случае, должно быть так.
Будет логично и правильно назвать меня так. Безымянный был жесток, когда называл меня так, но был прав. Он открыл мне глаза, и за это я иронически благодарна. Это позволило мне узнать свои слабые места, в этом мое преимущество.
Любовь не является одной из моих сильных сторон. Также свидания не являются сильной стороной. Мне нравится думать, что быть милой - одна из моих сильных сторон, за минусом избивание парней, которые это заслужили. Поэтому буду милой. Буду держаться подальше от всех. Никто не любит уродин. А если и так, это не хорошо для них. Я шумная, злая и саркастичная. Никто не любит и этого. Безымянный научил меня и этому тоже. Он научил меня отделяться от всех. Вот истинная доброта.
Я вздыхаю и падаю на кровать. Мисс Маффин, моя полинявшая, но всё еще мягкая плюшевая панда, ждет меня.
Обнимаю игрушку и зарываюсь лицом в её грудь с надписью «Сделано в Китае».
- Мисс Маффин, я облажалась.
Кажется, её черные глазки-бусинки говорят мне:
«Да, знаю, дорогая. Но из-за этого я не люблю тебя меньше».
Мне удалось поспать четыре часа, прежде чем в комнате включился свет. Я быстро сажусь, протирая глаза. Снаружи всё еще темно. Мама стоит в дверях, трясясь под халатом как лист. Я скидываю одеяло и иду к ней.
- Снова? - спрашиваю я. Она кивает, взгляд стеклянный и направлен в какую-то дальнюю точку. Я обнимаю маму рукой за плечи и веду обратно в её спальню.
- Извини, - шепчет она, когда заползает в кровать. Я накрываю её и улыбаюсь.
- Все хорошо. Пойду, возьму надувной матрас и посплю здесь с тобой.
Когда возвращаюсь с чердака с матрасом, мамы нет.
- Мам? Мама!
Окно открыто. Я кидаюсь к нему и перегибаюсь через край. Пожалуйста, нет. Пожалуйста, хоть бы она не…
- Я здесь.
Её голос тонкий и отрешенный. Следую за ним и нахожу её под кроватью, она лежит на полу, прижав колени к груди.
- Мама, что ты...
- Здесь безопасней, - говорит она. -
Можешь залезть сюда?
- Тебе будет удобней на кровати...
- Нет! - кричит она, прижимая руки к ушам. - Нет, нет, я не могу! Ты не можешь меня заставить!
- Хорошо, хорошо, - я успокаиваю ее.
Ложусь на пол и медленно двигаюсь по грязному ковру, пружины от матраса прижимаются к моей грудной клетке.
Беру маму за руку.
- Всё в порядке. Я здесь. Я останусь здесь с тобой.
Её паника отступает, и она медленно кивает, сжимая мою руку своими ледяными трясущимися пальцами.
Иногда она стонет во сне, произнося слова, которые я не могу разобрать или не хочу, и всё о чем могу думать так это о том, что возможно убила бы этого парня, будь он здесь!
Я должна была быть там.
Я должна была быть с ней, а не у папы.
Я должна была защитить её, должна была понять знаки, когда была на Рождество, должна была...
- Прости, - шепчет она. Во сне мама так похожа на маленького ребенка. Я обнимаю её, прижимаю к своей груди и с трудом засыпаю, окутанная запахом лаванды и грусти.