глава 31
Лалиса
Мне по-прежнему, как ничто другое, нравится проводить послеобеденное время перед камином в компании Чонгука. Вот только теперь, когда всё изменилось, то большое кожаное кресло не кажется мне таким идеальным, чтобы ютиться на нём.
Я довольствуюсь, закидывая ноги ему на колени, пока мы читаем. И, кажется, он ничего не имеет против.
Одной рукой он монотонно переворачивает страницы своей книги, другой — то поглаживает свод моей ступни, то потягивает чай, который я сделала для нас. Не так давно на его месте был алкоголь. Чонгук по-прежнему пьёт его время от времени, но теперь это, скорее, второстепенное, а не опора, необходимая ему в течение дня.
Куда ни глянь, я вижу лишь прогресс. Не то чтобы Чонгук является для меня каким-то проектом. Больше нет. Теперь он не вершина, которую мне нужно покорить, чтобы одолеть собственных демонов и отработать зарплату.
Он человек.
Тот, к кому я неравнодушна настолько, что это начинает меня беспокоить.
Улыбка едва заметно тухнет, пока я пытаюсь отбиться от этих мыслей. Но они не поддаются мне, поэтому я принуждаю себя встретиться с правдой лицом к лицу. Ну и что, что мы не обменялись словами любви? Мне двадцать два. Я уже не нуждаюсь в заверениях о бесконечной преданности, кольце или в долгих разговорах о «нас», которые сводят парней с ума.
Но намёк на то, что между нами происходит, был бы кстати. Всего лишь намёк.
— Ты хмуришься, — лениво замечает Чонгук, по большей части концентрируясь на книге.
— Биография Эндрю Джексона навела на размышления, — лгу я.
— Угу. Да ты прямо оторваться не можешь, — произносит он, указывая взглядом. Чонгук ссылается на то, что я осилила лишь десятую часть, хотя начала её больше двух месяцев назад.
Я уже открываю рот, чтобы парировать, будто наслаждаюсь ей, но вдруг захлопываю книгу.
— Ладно, хорошо. Она мне не нравится, — я бросаю тяжеленный фолиант на край стола с недовольным видом. — Я пыталась сделать так, чтобы она мне понравилась. И да, по идее она должна мне нравится, ведь это обогатит мой ум, и всё такое, но я умираю от скуки.
Он поджимает губы, будто скрывая улыбку, и я прищуриваюсь, глядя на него.
— Ну давай. Осуждай, — предлагаю я.
Чонгук передёргивает плечами.
— Даже не собирался. Просто гадал, сколько тебе понадобится времени на признание того, что ты не втянулась.
— Ты, похоже, думаешь, что мне нравится читать только журналы про знаменитостей, — ворчу я.
— Не правда, — отвечает он, щипая меня за большой палец. — Сделай перерыв. Биографии не для всех. Ты сможешь найти несколько тем, которые придутся тебе по душе. Могу посоветовать пару книг из тех, что у меня есть.
Я киваю движением головы, лишённым и толики энтузиазма, и Чонгук внимательно изучает меня какое-то время, прежде чем закрыть свою книгу.
— Окей. У тебя на уме не только книга. Давай послушаем.
Я улыбаюсь.
— Знаешь, для человека, который столько времени ни с кем не встречался, ты умеешь понимать женщин.
— Как и кататься на байке, — произносит он. — Только то чуть пострашнее. Но если серьёзно, в чём дело?
— Сама толком не знаю, — говорю я, честно отвечая ему. — Видимо, нет настроения для книг.
Пристроив на мою ногу уже обе руки, он массажирует её сильными разминающими движениями, и ощущения от этого потрясающие.
— Хорошо. Значит, давай поговорим.
Я одариваю его насмешливой улыбкой.
— В чём подвох?
— Никакого подвоха. Хотя, честно говоря, это не совсем правда. Позже я собирался выклянчить в обмен на разговор минет.
Я возвожу к глаза потолку.
— Самое грустное, что это шутка лишь наполовину.
— Даже меньше, если честно. Мне очень нравится минет.
— Я в шоке. В полном.
— А теперь серьёзно, Миддлтон. Скажи, что у тебя на уме, или спроси. От твоих душевных терзаний у меня изжога.
Я едва не произношу, что он может вернуться к чтению, и что, да, я бы очень хотела, чтобы он посоветовал мне другую книгу.
Желательно такую, которая бы не оказывала на меня такой сильный эффект колыбельной, как эта биография.
Но мне хочется поговорить. Только я не стану спрашивать его о нас. Не просто потому, что не хочу видеть его передёргивание, а ещё и потому, что ужасно боюсь услышать ответ, который могу получить. Я не готова узнать, что он считает наши отношения всего лишь весёлой интрижкой, которая помогла ему выбраться с тёмной стороны.
— Расскажи мне о том, что произошло, — выпаливаю я. — В Афганистане.
Мой разум на миг заполняет пустота, как и его лицо, и я прикрываю рот рукой.
— Прости. Я просто... Не знаю, почему так грубо это бросила.
Губы Чонгука изгибаются, а вместе с ними движутся и шрамы.
— Ты спросила, потому что хочешь знать.
Я открываю рот, чтобы сказать ему, что это не моё дело и он сам расскажет мне, когда будет готов. Но потом вспоминаю сказанное им в тот день, когда он узнал, что я прогуглила его.
Вспоминаю, почему он так вышел из себя. Чонгук сказал, что никто никогда не спрашивает его о том, что случилось, как человек человека.
А я только что сделала это, поэтому...
Задерживаю дыхание. Пожалуйста, пусть это будет оно.
Он слегка подаётся вперёд, скользя руками по моим икрам. Мы оба наблюдаем за движением его рук, прежде чем он неторопливо поднимает взгляд, встречаясь со мной глазами.
— Я хочу рассказать тебе. Хочу, чтобы это была ты.
Его глаза полны доверия, отчего у меня сжимается сердце. И тогда я понимаю.
Я люблю его.
Не той простой любовью, которой любила Итана, или той тёплой, незамысловатой, которую испытывала к Майклу как к другу.
Я люблю Чонгука, человека. Люблю его мрачность и его тени. Люблю его улыбку и доброту, которую он так усиленно старается скрыть. Люблю мальчишку-квотербека под личиной ветерана войны и люблю покрытую шрамами правую сторону его лица даже больше, чем идеальную левую.
Я люблю его.
И благодаря этой любви я делаю самое тяжёлое, что мне когда-либо приходилось делать. Позволяю ему рассказать свою историю, хотя и понимаю, что уродству того, что он может мне сказать, по силам разорвать меня на части.
Я начинаю спускать ноги, чтобы сесть прямо, но он останавливает меня руками, продолжая водить пальцами вверх и вниз по моим икрам, отвернув голову к камину.
— Расскажи, что ты знаешь, — тихо просит он.
— Немногое. В том заголовке... там упоминалось, что ты и твоя группа были взяты... что вас пытали. Но рассказано было мало.
Его глаза чуть опускаются.
— Из-за отсутствия информации может показаться, что всё хуже, чем было на самом деле. Но, касательно произошедшего, мне повезло.
У меня глаза вылезли из орбит.
— Повезло? Слова «пытка» и «повезло» в одном предложении вообще употреблять нельзя.
— Я...
Я наклоняюсь вперёд, накрывая ладонями его руки, чтобы соединить наши пальцы.
— Начни сначала. Расскажи так мало или так много, как сам захочешь.
Он делает глубокий вдох. И начинает говорить.
Он рассказывает мне о том, что пробыл в Афганистане всего пять месяцев, но, как бы дико это не представлялось, те дни стали чуть ли не рутиной. Жизнь на базе была однообразной, но не ужасной.
Он поведал мне о том, как поначалу его сердце заходилось в груди на каждой вылазке, но со временем это тоже стало обыденностью.
— Кажется, я знал, — потом говорит он. — Думаю, я откуда-то знал, проснувшись в тот день, что на этот раз всё будет по-другому. Мы с парнями заключили уговор. Не важно, насколько сильна была скука, насколько дерьмова погода, как сильно нам не хватало домашней жизни, печенья «Орео» или наших девушек... мы не говорили о плохом. Понимаешь? Типа негласной силы позитивного мышления или какой-то такой чепухи. Если мы не говорили о том, как всё отстойно, то и не думали об этом.
Я понимающе киваю, хотя на собственном жизненном опыте ни о чём таком не знаю.
— Но в тот день Уильямс не сдержался. Мы были на ежедневном патруле, и он сказал что-то о том, как жарко. Вроде бы безобидное замечание. Но тогда ничего не казалось безобидным, и мы, как суеверные болваны, набросились на него, чтобы он нас не сглазил. Мы всё ещё давали ему по мозгам из-за этого, когда нам пришлось остановиться. Там... на обочине лежали тела. Две женщины и ребёнок...
Он смолкает, а я сглатываю от страха.
— Одна женщина была мертва. По крайней мере, я так думал. Нам не представилось шанса узнать. Но ребёнок... это был малыш, возможно, лет шести, и он плакал, указывая на тела. Одна из женщин с трудом подняла голову, но достаточно, чтобы мы увидели, что она вся в крови, а её рука слабо махнула на мальчишку, будто бы умоляя нас о помощи. Что-то вроде «заберите его, помогите ему». Мы находились посреди грёбанного нигде, и окружала нас одна лишь пустота. Ребёнок бы погиб... они все погибли бы.
Чонгук вновь затих, а я едва дышу, боясь одним неверным движением вновь вынудить его закрыться в себе, давая этой истории выход только в кошмарах.
— Мы попали в ловушку. Хочется верить, что они не были добровольными сообщниками — кровь на лице той женщины была настоящей, как и страх в глазах ребёнка. Он был действительно напуган. Но боевики напали на нас до того, как мы успели до него добраться.
Я прикрываю глаза.
— Больше всего мне не даёт покоя, что я так и не узнал, что с ними случилось, — почти рассеяно говорит Чонгук. — С военной точки зрения они были лишь катализатором того, что произошло дальше. Но с человеческой — ну, людьми.
Он аккуратно отводит мои ноги в сторону и отходит подбросить в камин ещё одно полено, хоть это и не нужно. Его руки находят каминную полку, скользя пальцами вдоль дерева — туда и обратно, — будто бы этот жест успокаивает его мысли.
— Они появились из ниоткуда. Понятия не имею, откуда они пришли, потому что, как я и сказал... вокруг настолько миль, насколько я мог видеть, не было ничего. Но они устроили нам засаду. Это случилось так чертовски быстро, Лалиса. В одну секунду мы думали: «Ох, бедный ребёнок», — а в следующую... Уильямс упал первым. Он стоял передо мной и, кажется, я видел, как он падал... увидел его кровь до того, как узнал звук выстрелов.
Я сжимаю губы, желая сказать ему, что он не обязан продолжать, но понимаю, что в каком-то смысле Чонгуку это нужно.
— В тот день нас было шестеро, и четверо парней погибли за одну минуту. Столько тренировок, столько оружия, но когда дело доходит до тебя, пуль и плохих парней, то хватает одной минуты. Я проигрываю тот момент... снова и снова, и не могу взять в толк, почему они не убили нас всех. Думаю, это входило в их план, потому что и я, и Алекс получили по пуле. У меня глупая рана на ноге и ещё одна в плече. А у него... они выстрелили Алексу в живот. Хуже быть просто не может. И ты знаешь, что это самое худшее, но не осознаёшь полностью, пока не видишь собственными глазами. Пока не видишь агонию на лице, ты не понимаешь, что лучше схватить пулю прямо в сердце или промеж глаз.
Алекс. Его имя он кричит во сне. Мне кажется, что меня сейчас стошнит, пусть я и понимаю, что мы ещё не дошли до конца.
Он продолжает.
— Почти не осознавая боли в ноге, я повернулся открыть огонь, прежде чем до меня дошло, что моё плечо не может нормально функционировать. Но это всё равно не сыграло бы никакой роли. Алекс звал меня, когда они двинулись к нам, он просто... у него на лице был шок. Он лежал там весь в грязи, наполовину прикрывая тело Клински, и смотрел на меня, будто спрашивая: «Что происходит?»
Чонгук тяжело сглатывает.
— Я хочу сказать, какого хрена можно сделать, когда твой друг сидит с кровавым месивом вместо живота? Что тут можно сказать? Ты умираешь, чувак. Мы все уже не жильцы. И потом эти придурки схватили нас. Их было всего четверо. Мне стыдно признать, что я оказался недостаточно ловок, чтобы начать стрельбу, когда они настигли нас. В меня прилетело несколько пуль, но последнее, что я помню на той пустынной дороге, — это секундное ощущение, будто мне расшибли башку.
Я встаю на ноги, перемещаюсь ему за спину и прислоняюсь к ней щекой, обнимая руками за талию. Одна из его ладоней накрывает их, и он продолжает говорить, но теперь слова вылетают быстрее, будто мы приближаемся к концу истории.
— Когда я пришёл в себя, мы находились в тёмной комнате, пропахшей дерьмом и кровью. Я был связан, а рядом со мной...
Дыхание Чонгука становится рваным.
— Рядом со мной был Алекс. Они не связали его. Наверное, потому что к тому моменту он... осталось ждать недолго. Даже не знаю, как он так долго продержался.
Слёзы покатились по моим щекам от боли в его голосе.
— Знаешь, что самое дерьмовое,Лиса?Когда они пришли ко мне с тем ножом, думаю, они хотели только причинить мне боль. А после всего случившегося... всем казалось, что им было что-то нужно от меня. Информация или что-то такое. Но, по-моему, они просто хотели заявить о себе. Смеялись, когда самый мелкий, от дыхания которого несло чем-то сдохшим, подобрался к моему лицу и приставил к щеке зазубренное лезвие.
Я пальцами впиваюсь ему в живот, желая попросить его остановиться.
— Было больно. Это низко, если брать в расчёт, что я только что видел, как умирают мои друзья, но когда эти ушлёпки вырезáли те линии на моём лице, будто на куске мяса, мне было больно. Больше, чем от тройки пуль в голени и в плече.
У меня не получается сдержать рыдания, и он поворачивается ко мне лицом, сгребая меня в объятья, будто это мне нужно утешение, а не ему.
— Как... — мой голос надламывается, и я, облизнув губы, пробую ещё раз. — Как ты выбрался?
Он продолжительно выдыхает, ероша меня по волосам.
— Хотелось бы сказать, что это благодаря моему гениальному умению импровизировать, но я буквально был закован там, как животное на убой. Всё сделал Алекс.
Теперь голос срывается у Чонгука.
— Он был жив. Едва. Но всё же жив. Двое афганцев вышли зачем-то из комнаты, и остался только тот парень, который выбивал из меня дерьмо. Идиот был так занят, смеясь и восторгаясь своей работой, проделанной на моём лице, что даже отреагировать не успел, когда Алекс выхватил пушку у него из-под ремня и выстрелил ему промеж глаз. В комнату ту же набежали остальные, как пара клоунов. Алекс застрелил и их. Они не были профессионалами, Лис. Просто жалкими, заскучавшими шакалами, до чёртиков возмущёнными одним нашим присутствием. Мы нужны были им только для развлечения. Но это не значит, что они не были умнее или быстрее. Пистолету не важно, кто спустит курок, это доказывала пуля в животе Алекса, уничтожившая его изнутри.
В горле пересыхает, и я не в первый раз задумываюсь над тем, как ничтожны мои проблемы в сравнении с его. В сравнении с проблемами любого солдата.
Руки Чонгука движутся сверху вниз по моей спине, пока он продолжает рассказ.
— Все газеты называют произошедшее пыткой. Им нужно было как-то объяснить моё лицо и причину, из-за которой на той обочине погибли не все. Но всё сложилось не так плохо, как могло бы. Не для меня.
— Гук. Не принижай то, через что тебе пришлось пройти.
Он выдаёт грустную улыбку.
— Но я жив, Лиса. Неужели ты не понимаешь? Я жив, а они — нет.
— Что случилось... после? — спрашиваю я. Вряд ли мне хочется это знать, но я понимаю, что ему нужно выговориться.
Пол тяжело сглатывает.
— Алекс умер у меня на глазах. Он умер с пистолетом в руках, а я даже не мог к нему подойти. Я пытался, — на сей раз его голос ломается. — Тянул и тянул чёртовы верёвки, кричал его грёбаное имя, просил держаться, говорил, что помогу ему. Но я не помог. Он просто рухнул на землю, а изо рта у него потекла кровь. Только его взгляд был устремлён на меня.
Теперь я плачу в полную силу. Реальность оказалась гораздо хуже, чем я представляла, а представляла я многое.
Он продолжает:
— Знаешь, как в фильмах, там всегда видно секунду, когда жизнь уходит? Будто глаза у людей просто... меняются? Мне было непонятно. Алекс лежал, глядя на меня, а я даже не смог понять, когда он умер.
Я сильнее стискиваю его в объятьях, пусть и понимаю, что это не уймёт его боль.
— Они нашли нас на следующий день. Грёбаная кавалерия появилась слишком поздно. Наверное, мне стоит быть благодарным за то, что они меня нашли. В госпитале мне сказали, что какие-то дети дали им наводку на «окровавленных мёртвых белых парней», но, если честно, я ничего не помнил из спасательной миссии и не горел желанием задавать какие-либо вопросы.
На мгновение Чонгук погружается в тишину, но потом продолжает:
— Меня ещё очень долго ничего не интересовало. Ни медицинское чудо, которое они сотворили с моей ногой. Ни пластический хирург, которого нанял отец, чтобы сделать всё возможное с моим лицом. Я начал что-то чувствовать, лишь когда меня пришла проведать жена Алекса.
Сердце застряло в горле.
— Он был женат?
Чонгук отстраняется, чтобы взглянуть на меня.
— На Аманде. Они были вместе с пятнадцати лет. Я как-то видел её в Корпусе Морской Пехоты. Она идеально ему подходила. Кругленькая, милая, замечательная.
Я утираю нос рукавом.
— У него был ребёнок,Лалиса. Малышка по имени Лили, и она ужасно больна. Рак с дерьмовыми вариантами лечения или ещё более дерьмовым прогнозом.
Он отодвигается, после чего опускает на меня взгляд блестящих от слёз глаз.
— Я делаю всё возможное, чтобы помочь им. Чеки, которые я получаю от отца... они предназначены не мне. Никогда не были. Но деньги не займут место Алекса. Они не займут места никого из тех, кто там умирает.
— Гук...
— Я солгал ей, Лиса. Сказал Аманде, что Алекс умер достойно, и это было правдой. Но я сказал ей и то, что это произошло быстро и он не мучился. Кажется, она знала, что я лгу, но крепко держала меня за руку и поблагодарила, хотя это я вернулся домой, а не её муж. Я... Я уверил её, будто он сказал, что любил её. У него не было сил на последние слова, поэтому их придумал я. Я выдумал слова умирающего,Лиса.
Я беру в руки его лицо, большим пальцем ласково поглаживая шрамы.
— Ты хорошо справился, Чонгук. Ты поступил правильно по отношению к своему другу и его семье. Он хотел бы, чтобы у его Аманды была такая крупица добра.
Он хрипло смеётся, будто не верит. Но даёт мне обнимать себя, когда начинает плакать.
И пока что этого достаточно.