глава 23
Лалиса
На каком-то подсознательном уровне я, наверное, готовлюсь к его кошмарам. Моя спальня находится на одном этаже с комнатой Чонгука, но не совсем по соседству, поэтому вряд ли я услышу крики, не прислушиваясь.
Но я слышу их.
Как и прошлые две ночи, но между нами всё было так странно, что мне казалось, будто моё присутствие — последнее, что принесёт ему комфорт.
Но сегодня инстинкт ведёт меня в другом направлении. Он ведёт меня навстречу Чонгуку.
Мои ноги оказываются на полу с первым же его криком. Зная, что он спит практически обнажённым, на этот раз я хватаю халат и накидываю его поверх трусов и топа, завязывая пояс на узел, выйдя в коридор.
Я колеблюсь у его дверей, разрываясь между желанием дать ему личное пространство и подарить успокоение. Видит Бог, последний раз, когда я ворвалась туда посреди ночи, ничем хорошим для моей гордости это не закончилось.
До меня доносится низкий стон.
Затем:
— Алекс. Алекс, нет...
К чёрту. Я нужна ему.
Простыни сбились вокруг его торса, и света достаточно, чтобы заметить отсутствие футболки. Ой-ой-ой.
Глубоко вдыхаю и иду к кровати. Одна его рука лежит над головой, другая прижимается к боку, скребя пальцами кровать.
Замедлившись, я тянусь к его ладони и беру её в руку, присаживаясь на кровать. Чувствую себя немного глупо. Всё это очень в духе Флоренс Найтингейл, но потребность утешить почти непреодолима.
Он издаёт ещё один стон.
Может, мне его разбудить? В прошлый раз я так и сделала, а ему снесло крышу. Но оставить его в аду сна, в котором его держит собственный разум, кажется жестоким.
—Гук.
Он дёргается.
— Гук, — на этот раз громче.
Он не двигается, однако его тело по-прежнему напряжено.
Аккуратно опускаю ладонь на его плечо, силясь утихомирить волны тока, проходящие сквозь меня при контакте кожа к коже. Это всего лишь плечо, Лиса.
— Проснись, — тихо прошу я.
Он перестаёт кричать, хотя дыхание его прерывистое и хриплое.
— Чонгук! — теперь трясу.
Его глаза распахиваются, но лежит он совершенно неподвижно.
Я тоже не шевелюсь, давая ему сориентироваться. Жду пока напряжение ослабнет и его дыхание успокоится, но вдруг воздух наэлектризовывается, когда он осознаёт моё присутствие.
Его глаза встречаются с моими, и атмосфера перетекает из напряжённой в опьяняющую.
— Лучше бы это было частью моего сна, — говорит он хрипло.
Я качаю головой, боясь, что если заговорю, то разрушу момент. Что он потеряет контроль, как в тот раз, приложившись к алкоголю, будто сумасшедший, и раздавая поцелуи с таким натиском, словно они несут собой наказание.
Если он поцелует меня сегодня, я не хочу, чтобы целью этого было оттолкнуть меня. Мне хочется, чтобы его поцелуй означал желание сблизиться.
Не знаю, кто начинает двигаться первым. В один момент я прикладываю все усилия, чтобы не пялиться на его рот, набираясь смелости спросить про сон, а в следующий оказываюсь под ним.
Стоило бы поразиться, но нет. Думаю, я знала, покидая безопасность собственной спальни, что в конце концов, каким бы то ни было образом, попаду сюда — на смятую постель Чонгука Лэнгдона, когда он сам нависает надо мной.
Он смещает вес на левую руку, используя правую, чтобы прочертить линию от моего виска вниз к уху. Его палец продолжает своё неспешное движение вниз, скользя по ключице. И замирает, когда добирается до края халата.
— Тебе не следовало приходить, — шепчет он, прослеживая глазами медленные круги, которые вырисовывают его пальцы.
Я с трудом сглатываю.
— Я слышала тебя. Мне показалось... — будто ты нуждаешься во мне.
Он качает головой, будто бы отвечая нам обоим, что ни в ком не нуждается, но мы-то лучше знаем.
Я лежу, ничего не произнося, думая, осмелюсь ли задать вопрос прямо. После разговора с Линди о том, что никто никогда нормально не спрашивал его в упор о случившемся за рубежом, я понимала, что настанет время, когда мне придётся спросить.
Ему нужно об этом поговорить — просто он ни разу не получал шанса. Совсем.
Но мне следует двигаться неторопливо. Всё это так давно зарыто в нём, что излишняя пытливость приведёт лишь к тому, что он оттолкнёт меня. Как в случае с его отцом и всеми остальными, кому он был дорог.
Может быть, сейчас не время.
Потому что сегодня ночью... сегодня ночью по нему не скажешь, что он жаждет этого разговора. И когда он впивается в мои глаза горячим, обжигающим взглядом, я тоже, если честно, не особо к нему рвусь.
Голубые глаза вопрошают о том, чего он не произносит вслух. Ты хочешь меня?
Мой ответ также лишён слов.
Но я убеждаюсь, чтобы мои желания были отчётливыми.
Скольжу рукой вокруг его шеи, смакуя ладонью колючесть безжалостно коротко остриженных волос.
Я тяну его голову вниз. Он тут же приходит в движение.
На сей раз поддразниваниям нет места, когда он своими губами торопливо побуждает меня открыться, проскальзывая внутрь, чтобы заявить права на мой язык. Я издаю слабый стон, закидываю обе руки ему на шею, когда он уже увереннее перекатывается на меня, придавливая к мягкости матраса.
Наши рты движутся лихорадочно, беспокойно — как и мы в стремлении оказаться ближе друг к другу. То ли один из нас, то ли оба, мы сбрасываем перекрученную простынь с пути и одновременно стонем, когда его бёдра внедряются между моих ног.
Теперь мой халат бесполезен. Он едва прикрывает плечи, а наобум завязанный узел не в силах тягаться с нашими телами, похоже, настроенными оказаться так близко друг к другу, насколько это вообще возможно.
Халатик, распахнувшись, падает. Его рука находит мою талию, неспешно лаская через тонкую ткань топа, и от этого становится трудно дышать. Чонгук проявляет сдержанность, которой я не ожидала, не касаясь в тех местах, где мне это нужно, только мучая меня томительными поглаживаниями бёдер и поясницы.
Мои же руки неутомимо бродят по его плечам и линиям спины, преклоняясь перед тем, как напрягаются и расслабляются его мышцы в тот момент, как он смещается надо мной.
Когда его палец, наконец, пролезает под футболку на пояснице, я в вожделении выгибаю спину, и его рука сдвигается так, что ладонь придерживает мою небольшую спину.
Его пальцы тёплые, а их простое прикосновение делает что угодно, но только не успокаивает.
— Господи, — бормочет он, скользя ртом вниз по моей шее. — Почему с тобой так хорошо?
Я пытаюсь сказать ему, что мне тоже хорошо с ним — даже больше, чем хорошо — но его рот вновь оказывается прижатым к моим губам, и он целует меня долгим дурманящим поцелуем, пока я едва не лишаюсь мыслей.
Он сдвигает нижнюю частью своего тела, и мои глаза распахиваются, когда до меня окончательно доходит то, о чём раньше я могла только смутно догадываться. Чон твёрд и готов, и мы ровно в двух очень тонких слоях одежды от того, чтобы пересечь чрезвычайно важную черту.
И мне хочется её пересечь. Мне действительно очень хочется переспать с Чонгуком, пусть это всё и неправильно, учитывая тот факт, что его отец платит мне за пребывание в этом доме. И я почти уверена, несмотря на грубые слова Чонгука, обращённые к отцу тем днём, Гарри Лэнгдон на самом деле не хочет, чтобы я занималась сексом с его сыном.
Но не поэтому мои руки нащупывают его плечи и толкают. Я отталкиваю Чонгука для его же блага. А не для моего.
— Чонгук.
— Лиса, — отзывается он благоговейным шёпотом, скользя губами вдоль скулы. Моё сердце сжимается. Господи, почему я должна быть такой обломщицей?
— Чонгук,— мой голос твёрд, когда я упираюсь руками ему в плечи. — Мы должны остановиться.
— Почему? — его язык проходится по моей ключице, и я почти лишаюсь своей решимости.
— Ты знаешь почему, — говорю я.
Он слегка вращает бёдрами, и мы оба стонем.
— Если честно, хоть убей, но у меня не получается придумать, с чего вдруг я захотел бы оказаться где-нибудь ещё.
Потому что мне не суждено быть с кем-то. Не так. У меня нет совершенно никакого желания навредить этой хрупкой душе так же, как Итану. И в отличие от последнего, не появится никакая Стефани, способная излечить сердце Чонгука.
Гук слегка приподнимает голову, и выражение его лица настолько близко к нежности, что я вынуждена закрыть глаза, чтобы от него отгородиться.
Но закрыть глаза тоже было ошибкой, потому что теперь я не могу видеть ничего, кроме лица Итана, когда он входит в мою комнату, как делал это миллион раз до этого. Но в этом своём видении я не одна. На этот раз со мной Майкл. И на этот раз Итан видит не свою идеальную девушку. Он видит предательницу.
О Боже.
— Прекрати! — теперь я вонзаю в Чонгука ногти. — Остановись!
Он моментально отодвигается. Тревога мелькает на его лице, и я замечаю, как он тянется за мной.
Я резко принимаю сидячее положение и отскакиваю от него. Сердце ухает, когда я понимаю, как неправильно он истолковал моё поведение.
Его улыбка улетучивается, и её место занимает циничная усмешка. Он думает, я отвергаю его.
— Нет, — произношу я, выбросив руку. На сей раз отодвигается Чонгук, и на какую-то безумную секунду меня почти одолевает желание рассмеяться над тем, какую заварушку мы учинили. Две совершенно растоптанные души, кружащие друг подле друга в странном танце под названием «приблизься и отстранись».
— Гук,— говорю я, хватая его за руку, чтобы он встретился со мной глазами. — Что бы ты ни думал, ты ошибаешься.
— Ну, разумеется, — он продолжает держать лицо отвёрнутым, как будто скрывая от меня шрамы.
Чёрт. Вот почему мне нельзя позволять гормонам брать над собой верх. Каждый раз, давая слабину, я причиняю больше вреда, чем пользы.
— Это из-за меня, ясно? — выговариваю я, отпуская его руку и разглаживая собственные спутавшиеся волосы. — Я недоразумение, а не ты.
Он молчит несколько мгновений, исследуя взглядом моё лицо. Я замечаю именно тот момент, когда он понимает, что я говорю правду. В ту же секунду до него доходит, что не у него одного есть проблемы. Что не ему одному необходимо исцеление.
— Что ж, — начинает он мягким, почти подразнивающим голосом, — это правда. Ты то ещё недоразумение. Волосы будто гнездо, а майка, по-моему, надета наизнанку.
Я награждаю его недоверчивым взглядом, а потом оглядываю свою майку. Мне кажется, что всё нормально, но в комнате темно, и я не щупала её руками, как щупал он. — И тебе не идёт красный, — поддерживает он, указывая на мой халат. — Придерживайся розового.
Я шокировано смеюсь.
— Серьёзно?
Он пожимает плечами, хотя мне кажется, что я замечаю намёк на улыбку.
Вскидываю брови.
— В следующий раз, когда решу спасти тебя из Кошмарлэнда, обязательно наряжусь в коктейльное платье и сделаю причёску.
Он никак не реагирует на мои слова.
— А знаешь, что не подходит мне?
Мои глаза проходятся по его обнажённому торсу. Одежда?
Он подмигивает, будто бы точно зная, о чём я думаю. Щёки заливает румянец.
— Посиневшие яйца. Мне не идут посиневшие яйца, — отвечает он.
Не могу сдержаться. Я тихонько смеюсь.
— Да уж. Прости. Всё, эм...
— Накалилось, — заканчивает он за меня. — Всё накалилось.
Я встречаюсь с ним глазами.
— Да. Именно так.
— И мы остановились, потому что?..
— Чонгук...
— Не надо, — со стоном просит он. — Я уже знаю, что ты не собираешься рассказывать мне подлинную историю о том, почему ты испугалась, поэтому просто забудь.
Я делаю глубокий вдох.
— Я расскажу тебе о своих проблемах, если ты расскажешь мне о своём сне.
Его улыбка сходит на нет.
— Не надо. Не веди себя так, будто наши секреты — это одно и то же или подходят для честной сделки.
Я пропускаю его слова мимо ушей.
— Ты с кем-нибудь вообще об этом разговаривал?
В ответ он падает на спину, а я вздыхаю, узнавая признаки того, что он начинает закрываться.
Но он удивляет меня.
— Нет, — его голос тих. — Я никогда никому не рассказывал.
— Тебе станет лучше, если ты расскажешь.
Он поворачивает голову в мою сторону.
— То есть мне станет лучше, если я расскажу о своём дерьме, но ты продолжишь хранить свои проблемы под замком?
Я открываю рот, чтобы ответить, но в его словах есть смысл.
— Мои проблемы свежее, — отвечаю я в конце концов.
Он фыркает.
— Тогда давай посмотрим на это со стороны тех, чьи проблемы пролежали на полке слишком долго. Чем дольше они гниют, тем важнее тебе становится держать крышку закрытой.
Я чувствую маленький прилив наслаждения.
Он не совсем открылся, но и не напрягается, когда я приближаюсь к щекотливым темам. И хоть мне отчаянно хочется продолжить настаивать, я считаю, что лучше закончить, пока нахожусь на верном пути. Нужно выманивать его медленно.
Поэтому вместо того, чтобы напустить на него все известные мне приёмы психиатрии, я одариваю его сдержанной улыбкой и начинаю смещаться к краю кровати. Мне необходимо выбраться из этой комнаты до того, как мы напортачим.
Он касается рукой моей коленки, и я застываю, потому что это прикосновение ласковое и умоляющее.
Я вопросительно поднимаю брови, но он отводит взгляд, отстраняясь, прежде чем успевает сказать всё, что у него на уме. Делаю догадку:
— Не хочешь больше спать? — интересуюсь я, зная, что, спросив у двадцатичетырёхлетнего старика, боится ли он страшных снов, скорее всего, заработаю в ответ средний палец.
Чонгук не отвечает. Словами. Но когда он встречается со мной глазами, я всё понимаю.
Он не хочет быть один. Я позволяю ему остаться при своей мужской гордости, поэтому не заставляю сказать это вслух. Я не могу уйти от него. Не сейчас. Вновь начинаю двигаться, переместившись к изножью кровати, где подхватываю простыни, сбившиеся у его ног.
— Сначала о главном, — я сохраняю голос сухим. — Ты должен знать, что я жуткий обниматор.
— Нет такого слова, — отвечает он.
— Нет, есть. Ещё я дерусь и толкаюсь, — говорю я, постукивая пальцами ему по коленке, призывая его поднять ногу, чтобы я могла вытащить всё одеяло.
Он едва ощутимо напрягается, и я с запозданием понимаю, что только что сделала. Я потрогала его ногу — его больную ногу. Так увлеклась, пытаясь не глазеть на его хозяйство, что обо всём позабыла.
Мои глаза устремляются к его лицу, но выражение на нём нечитаемое. Как обычно. Но, по крайней мере, он не сорвался.
Я отдёргиваю руку, но даю своим глаза вернуться к его ноге. Не знаю, чего я ждала. Прикрытые чужой кожей торчащие в разные стороны кости, или ещё что.
Но она выглядит просто... иначе. Как кожа разной текстуры на одной стороне бедра. Может быть, ему пересаживали кожу?
— Видела бы ты другого парня, — мягко говорит он.
Я издаю тихий смешок, хотя это и не смешно.
Он говорит об этом. И разрешает мне смотреть.
В награду за его маленькие шажочки, я вновь меняю тему:
— Послушай, солдатик, если ты снова начнёшь вопить во сне, сделка на обнимашки отменяется.
— Не помню, чтобы заключал сделку на обнимашки.
— Заключал, — подтверждаю я. — Своими глазами.
— Девчачий бред, понятно, — отзывается он.
Но всё равно поднимает руку, освобождая для меня местечко, куда я ныряю, пока он не передумал.
Что касается нарушения границ, обнимашки — это почти так же плохо, как и поцелуи с ним, но в мире нет ничего, что могло бы заставить меня покинуть эту постель.
Я колеблюсь всего секунду, прежде чем утыкаюсь головой ему в плечо. Мне не следует касаться его. После случившегося — почти случившегося — мне правда не следует его трогать. Но я, кажется, не могу остановить свою руку от того, чтобы она не скользила по его плечу, а потом вдоль бицепсов. Я начинаю прослеживать пальцами дорожку вниз по предплечью к запястью, когда он дёргается и напрягается.
Я поднимаю на него удивлённый взгляд, но он по-прежнему смотрит в потолок. Делает долгий, намеренный вдох, и меня озаряет, что он пытается заставить себя расслабиться. Чтобы не разозлиться из-за...
Мои глаза путешествуют к тому месту, где моя ладонь покоится на нижней части его руки.
Отметин не видно. Ничего похожего на шрамы на лице. Но с его запястьями что-то случилось. Что-то бесчеловечное и жестокое.
Я тяжело сглатываю.
— Хочешь поговорить? — спрашиваю у него.
Его пальцы слегка касаются верхней части моей руки. Не с сексуальным подтекстом. А просто... мило.
— Упаси Господь, — отвечает он тихо.
— Так значит, мы просто лежим? — произношу я, хотя для меня это звучит по-райски.
— Таков план. Я рассчитываю, что твои дерьмовые навыки по части обнимашек не допустят кошмаров.
Я прижимаюсь ближе.
— Идёт. А взамен ты можешь забрать обратно то, что сказал о моих волосах и пижаме.
Его пальцы играют с кончиками моих прядей.
— Признаю, растрёпанные волосы после постели имеют свою сексуальную привлекательность. Но от слов про майку я не откажусь. Она уродливая и надета наизнанку.
— Но эй, это же майка, — говорю я, — ты, по крайней мере, можешь смотреть на сиськи.
— Смотреть, но не трогать, — ворчит он.
Благодаря моему кокетливому расслабленному настроению на кончике языка повисает «в следующий раз», но я удерживаю себя, прежде чем слова вырываются. И всё же весь ближайший час я думаю лишь о следующем разе.
И если его взволнованное дыхание можно расценивать как какой-то признак, то и он тоже.