5. Сыгранная роль
You're my favourite kind of night.
(Ночи с тобой – мои любимые)
The Weeknd
***
Я всё ещё чувствовала тяжесть в груди, когда взгляд скользнул по зеркалу. Серьги с сапфиром в цвет моих глаз – простая деталь, но именно они отдавали холодной уверенностью. Подарок Рана, который равносилен наручникам.
Вздохнув, поправила причёску, и позволила себе короткий миг тишины перед шумом, который предстоял нарушать мой покой последующие несколько часов.
— Прекрасно, — пробормотала я с иронией, — Осталось только клеймо на лбу.
У входа в дом уже ждал Мустанг. Ран вышел из машины, всё такой же высокомерно спокойный и уверенный, в идеально сидящем костюме. Холодный взгляд сразу зацепился за блестящие камни у меня в мочках, и он даже не попытался скрыть самодовольной улыбки, приглашая рукой в салон.
— Вижу, тебе понравился подарок, — тихо сказал он, когда я подошла ближе. В его голосе звучало удовлетворение, будто невольно подтверждая, что я готова сыграть роль.
— Не обольщайся. Это всего лишь украшение, — сухо бросила я, но пальцы, коснувшиеся миниатюрного клатча, выдали, что я и сама понимала их значение, — Я просто решила, что они хорошо подходят к платью.
— Удивительно, что ты умеешь совпадать со мной даже случайно, — хищно усмехнулся он и протянул руку, — Поехали.
***
Главное здание организации возвышалось, как стеклянный монолит, отражая в витражах вечерний город. Высокие колонны придавали ему величие, а внутри расстилался холодный мрамор, алые ковры и приглушённый свет.
Я не была здесь семь лет, а тут ничего не изменилось.
Кнопка с номером девяносто девять зажглась, и кабина начала движение вверх – к звёздам. Лифт поднял нас на верхний этаж, туда, где заседал Совет Директоров.
— Ты нервничаешь, — озвучил догадку Ран не вопросом, а констатацией.
— Господи, я зеваю, Ран. Это разные вещи, — откинув голову к зеркальной стенке, я глянула на своё отражение, поправив пряди у побледневшего лица.
Необходимость следовать определённому дресс-коду мне не очень нравилась, однако предвкушение вкусного ужина сполна это компенсировало.
— Не детское время выбрали? — его пальцы легко коснулись плеча.
— Иди уже отсюда.
Когда двери распахнулись, я вытолкнула его из лифта и ощутила, как воздух сгустился. Зал совета встретил нас холодным светом и жёсткими взглядами. Длинный стол, строгие лица, и люди в чёрном, привыкшие решать судьбы, сейчас рассматривали нашу пару, будто редкую экспонатную вещь.
Ран шёл первым, уверенно поймав меня под локоть так, что это выглядело и жестом этикета, и явной демонстрацией собственности. Ну или двоякой помощью не дать мне вывихнуть лодыжку из-за неудобных каблуков. Лабутены с красной подошвой, конечно, красивая вещь, но только когда они так же красиво стоят в шкафу.
— Бонтен, встречает не просто свою принцессу. А женщину, которую выбрал я, — его голос прозвучал низко и спокойно у моего уха, дыхание обожгло шею, — Не упади, дорогая. Тут скользкий пол.
Вот же... гад.
В зале повисла тишина, нарушаемая только эхом шагов по мрамору. И где-то внутри, за этой тишиной, зарождалась буря. Я склонила голову чуть ниже, чем требовалось, и тут же добавила холодно-сладким тоном:
— Но ты не волнуйся. Я умею кусаться и без разрешения, и босиком.
— Вот именно за это я тебя и уважаю.
Ран скользнул по мне острым взглядом, и губы его изогнулись в довольной улыбке, будто он наслаждался тем, что даже так я теперь принадлежала ему.
Я поймала на себе десятки взглядов. В них смешивались недоверие, любопытство и холодное осуждение. Выпрямила спину, вспоминая о своём происхождении, и позволила себе короткий поклон, исполненный по достоинству.
Корпоратив уже в самом разгаре. Зал утопает в огнях, кристаллы люстр отражают разноцветные отблески, а музыка едва заглушает гул голосов, словно сотни струй сливаются в один поток. Я держу бокал с вином, но пить не спешу: слишком много чужих глаз скользят по мне, оценивают, взвешивают.
Среди этих стервятников даже выпить спокойно нельзя. Сожрут, если забуду оттопырить мизинец.
— Красивая фотография, правда? — мужской голос за спиной заставляет вздрогнуть, будто кто-то холодным острием коснулся шеи.
Оборачиваюсь, едва не разлив белое вино через края. Передо мной стоит господин Какуче Хитто – один из ближайших друзей и соратников дяди. Мы не виделись долгие годы, но в груди тут же распахивается забытое, детское чувство облегчения: он всегда был моим якорем в те времена, когда рядом не было никого. Его фигура всё такая же прямая, а глаза, хоть и слабовидящие, остались такими же проницательными и тёплыми, будто светящимися изнутри.
— Какая фотография, дядя Хитто? — голос звучит ровно, но пальцы на ножке бокала заметно дрожат. Взгляд сам собой цепляется за татуировку с изображением алого заката, уходящую под его пиджак, по груди.
Эта метка была одновременно памятью и проклятием. Её невозможно забыть.
Он тоже не забыл. И вина всё ещё тянет его плечи вниз.
— Та, что много лет лежала в закрытом архиве, — произносит он, делая небольшой глоток вина. В заострённом ухе блеснула серьга-капля, — Ты знаешь, что она означает?
Я отвожу взгляд, будто пытаюсь спрятаться за его спиной, но выдыхаю:
— Случайный кадр с бала?
Хитто усмехается так, как усмехался всегда, когда ловил меня на неправде – почти по-отечески. Тянуло стыдливо опустить голову и закрыть лицо ладонями. Но мне уже не пятнадцать, и я больше не верю в иллюзии, которые воздвигают в сто этажей и сажают в его углах кустовые розы.
— Это не случайный кадр. Это доказательство того, что твоя семья и семья Хайтани были связаны задолго до сегодняшнего дня, — его слова режут ровно, холодно, как лезвие, — Ты понимаешь, о чём я?
Он делает паузу и склоняется ко мне, а пальцы, сухие и тёплые, треплют меня по макушке. Жест до боли знакомый и нежный. Тот, которым он когда-то пытался заменить мне объятия, когда дядя был слишком занят. Делая паузу, он добавляет с уверенностью:
— На таких фото заключают договорённости. Иногда… брачные, — его голос становится глубоким и тихим, — И помни, Мэй… Что бы там ни было раньше, ты снова сможешь стать полноценным членом организации. Без предубеждений. Просто покажи остальным что тебе можно доверять.
Голос тонет в шуме зала, но слова прорезают насквозь, оседают внутри, как метка на груди, которую я набила, чтобы никогда не забывать, кем являюсь самом деле.
Невольно глаза скользят в сторону Рана. Он разговаривает с кем-то из коллег, но, словно почувствовав мой взгляд, медленно поворачивает голову, откусывая оливку со шпажки канапе. Его взгляд цепкий, пронизывающий, и в нём – вопрос, на который я пока не знаю ответа. А в голове всё ещё отзывается шёпот Изаны: «Не смей доверять своему сердцу. Сила важнее эмоций...»
Не донеся до рта вилку с десертом, я метнула взгляд в отражение стоящей напротив бутылки. Успеваю лишь сделать глоток вина, когда знакомая тень падает рядом.
— Господин Какуче… — голос Рана звучит мягче обычного.
Поворачиваюсь, и вижу по обе стороны от себя двух самых важных мужчин в своей жизни. Но в этот раз поведение Рана чуть отличалось от обычной игры на публику. Его взгляд направлен прямо на советника, выражая неподдельное восхищение, спрятанное под внешней сдержанностью.
— Научился держать спину прямой? — его тон одобрительный и гордый, — Изана был бы доволен своим дорогим подчинённым.
Я замечаю, как лицо Рана меняется. Эта фраза задевает его глубже, чем он готов показать: уважение к дяде в его взгляде смешивается со скорбью и тоской по чему-то невосполнимому. Он склоняет голову чуть ниже, чем требовал бы обычный этикет.
— Ваши слова значат для меня больше, чем вы думаете, Какуче-сан.
Наблюдая за ними со стороны, во мне всё сильнее ощущалась странная двойственность. Пока мужчины болтали, я следила за дыханием, усердно замалчивая пытающиеся сорваться с губ ехидные комментарии.
— Но и ты помни, Ран, — продолжает советник, задерживая на нём взгляд, — Настоящая преданность проверяется тогда, когда выбор не оставляет выхода. Береги мою малышку Мэй. Она мне дорога.
Ран напрягается, но тут же выдыхает, будто подписывает очередной договор.
— Я не подведу.
И впервые за долгое время я вижу его по-настоящему серьёзным – без масок, без сарказма, таким сосредоточенным, как в тех старых историях, когда рыцари давали клятвы своим принцессам, которые невозможно нарушить даже спустя века.
Кристалльный звон бокалов растворялся в музыке. Но когда Ран слегка поклонился и отошёл к другим советникам, его взгляд не отпускал, и я уже знала – разговор продолжится.
— Он всё ещё восхищается вами, — тихо произношу я, не поднимая глаз.
— Он просто слишком много помнит, — отвечает Хитто спокойно, — В памяти молодости всё кажется чище, чем было на самом деле.
Какуче сделал шаг ближе, прикрыл меня собой от чужих глаз и слегка наклонился, чтобы наши голоса тонули в общем шуме акул бизнеса в пиджаках.
— Ты всё та же, — произнёс он, позволив себе тень улыбки, — Моя Атлантида так выросла. Всегда тянула людей ко дну своим спокойствием. Такой дар не исчезает. И Ран прекрасно им пользуется.
Я моргнула, замерев. Зрачки затянуло пеленой слёз.
«Сердце Атлантиды» – прозвище, которым организация нарекла меня ещё тогда, в детстве, когда мои синие глаза ещё отражали чистый свет, и когда дядя Изана лишь начинал водить меня на тайные собрания. Я давно забыла, как звучит это слово, но в его устах оно вернулось, как скрытая тень прошлого. Для других это ничего не значило бы, но для меня было будто возвращением домой, в те времена, когда он один умел успокаивать меня взглядом.
И Ран попал точно в цель, не давая мне забыть о своём предназначении.
— Дядя Хитто… — сказала я, всхлипнув и тут же схватившись за салфетку, промакивая влажные веки.
— Знаю, Ран отличный союзник. Но помни, он восхищается Изаной, потому что всю жизнь искал в ком-то опору. В нём слишком много рвения, чтобы однажды оно не обернулось против него самого. А через него и против тебя.
Я глубоко втянула воздух, чувствуя, как запах винограда и металлический холод серёжек режут память. Он не угрожал в привычном смысле, лишь ненавязчиво предупреждал. И это было страшнее любого приказа.
— Значит, вы считаете, что он… слаб? — спросила я чуть насмешливо, сминая салфетку.
— Слаб? Нет. Он безмерно силён. Но его сила временами напоминает ураган. Таких мужчин нужно обуздать, — он склонился ближе, и серьёзность в его глазах перечеркнула всю мягкость, — Глубина, которую никто до конца не понимает, но все боятся потерять. И ты должна быть именно такой. Здесь слишком много тех, кто мечтает построить город на твоём дне.
Он убирает руку, делая шаг назад.
— И если что… помни. У таких, как ты, нет права идти ко дну. Твой дядя это понимал. И я понимаю. Теперь ему предстоит понять это тоже.
Он указывает подбородком на Рана, и исчезает в толпе.
А я остаюсь посреди зала с эхом нового-старого прозвища в ушах.
Атлантида, тонущая только в легендах. И никогда в реальности.
Взгляд нашёл Рана. Тот, заметив наблюдение со стороны, чуть приподнял бокал. Он утверждал, что Какуче для него – пример. Но сейчас увидел: для меня он был куда большим.
***
— И что мне с ней делать после свадьбы? Долгие прогулки в парке, потом чай с булочками каждый день? — Ран качает головой, доливая вина в бокал, — Ты же знаешь, она не впишется в эту жизнь. Последнее, что мне нужно – это мешающая жена.
— Да плевать, что ты будешь с ней делать. Тебе просто нужно жениться, а не жить с ней. Получи свидетельство о браке, разыграй спектакль, медовый месяц, пара совместных выходов в течение года, а потом отправь её в загородное поместье, где она никому не будет мешать.
— И ты думаешь, кто-то добровольно на это пойдёт?
— Женщины клана Курокава не такие, как наши. Какую бы английскую розу ты ни выбрал, ей наверняка больше понравится тихая жизнь, чем возвращаться домой к тебе, когда ты каждый вечер приходишь в крови.
Английская роза.
— Моя бывшая жена тут не при чём, идиот, — старший выдавливает усмешку, стукнув брата по плечу.
— Сабрина бы взбесилась...
— Заткнись. Это в прошлом.
Ран прикрывает глаза и откидывается на стену, стискивая зубы. Лучше бы Риндо молчал.
Похоже, придётся привыкнуть к этому фарсу, если ему предстоит выбрать одну из брахманских дебютанток в жены. В любом случае, он понимает, к чему клонит брат, и насколько выгодным для дела может быть такой союз. А картель и его семья всегда на первом месте. Даже выше собственных интересов. Кто знает, может, наследница Барнес выпустит зубы, и он оставит её рядом. Если не испугается.
— Подумаю, — наконец он озвучивает вердикт. Риндо свистит от удивления, не веря, что старший вообще это рассматривает.
— Даже не обсуждается, — двери лифта открываются в просторную приёмную. По обе стороны от стойки ресепшена расположены переговорные кабинеты в углу и ещё двумя коридорами, ведущими к офисам. Дела не ждут.
***
Позже, когда корпоратив подходил к завершению, и ночь накрыла город светом ярких вывесок, мы оказались на открытой крыше. Я стянула туфли, с облегчением поставив босые ступни на холодный пол, и позволила себе на секунду расслабиться.
Ран, прислонившись к перилам, с привычным равнодушием наблюдал за огнями мегаполиса, пока не заговорил:
— Значит, Атлантида, — уставший голос был насмешливо-протяжным, почти ленивым, — Почему он использовал это имя? Почему оба мы…?
Я резко обернулась, переминаясь с ноги на ногу.
— Ты подслушивал?
— Трудно не услышать, когда Какуче произносит что-то с такой теплотой.
— Это часть прошлого, — сухо отрезала я, пряча за спину руки, будто это могло спрятать реакцию тела на удар ностальгии, — Когда мне было шесть... — начала я, — Изана говорил, что я похожа на затонувший город: недосягаемая и скрывающая слишком много для ребёнка. Тогда Хитто впервые назвал меня… «сердцем Атлантиды».
Впервые за долгое время я позволила себе вспомнить.
— «Если весь мир – буря, то она тонет внутри. Потому что это её природа», — так он объяснил, — И с тех пор… так меня называли те, кто были ближе всего к семье.
Ран медленно подошёл ближе, гул города растворился в его шагах. Будто он внезапно понял, что произносил священное имя, даже не догадываясь об этом.
— Я не знал, — сказал он негромко, кашлянув.
Наглая ложь.
Он всегда так делал – врал, манипулировал, искал предлоги и падал до шантажа, когда дело касалось любви. Стоило мне хоть заикнуться – и ему сносило голову.
— Когда впервые назвал тебя так… это просто вырвалось само.
Я искренне улыбнулась краем губ.
— Твоё «само» вылилось в простую истину, а не знак судьбы, Ран. Просто ты увидел то же, что видели они. Истинная ассоциация, не более.
— Глубину? Или как там было...
— И тишину под ней. Что, никогда про океаны не читал?
Я рассмеялась и шагнула к нему так близко, что между нами не осталось воздуха. На лице озарилась ласковая улыбка, не предвещающая добра.
— Не привык философствовать. Но скажи честно, Мэй. Почему твоя глубина пугает даже тех, кто сильнее тебя? Даже таких, как Хитто?
Он с беспокойством заглянул в мои неподвижные зрачки, будто высеченные из воды.
— Хитто знает, что вблизи меня люди начинают распадаться. Он видел это, когда я была ребёнком. Видел, как даже Изана иногда терпел, но не выдерживал. Как отец боялся моего спокойствия больше, чем гнева.
Прежде чем он успел ответить, я скользнула к нему движением, отточенным годами тренировок: резкий захват за руку, разворот запястья и лёгкий толчок в сторону перил. Всё выглядело почти как танец, но если бы он всерьёз вложил хоть грамм силы, я бы уже полетела вниз с этой высоты.
Ран не сопротивлялся. И когда мои пальцы крепко удерживали его запястье, он усмехнулся, глядя прямо в глаза:
— Вот оно, твоё настоящее лицо, — его голос был хриплым от сдавленного смеха, — Я знал, что за этими переглядками не просто нежность.
— Любопытство, знаешь ли, худшая причина утонуть.
— Но лучшая причина нырнуть, — ответил он.
Я разжала руку, поправив его рубашку несколькими взмахами ладоней, будто ничего не было, но улыбаться так и не перестала.
На этот раз он двинулся быстрее, чем я успела заметить: пальцы перехватили плечо, резко развернув обратно. Уверенным жестом он притянул меня к себе, прижав спиной к резным перилам. Хватка была железной, но не грубой, словно показывая, кто здесь ведёт этот танец смерти.
Резко, почти играючи, он закружил меня, заставив юбку взлететь, а каблуки скользнуть по плитке. Металл перил болезненно упёрся в поясницу.
И через мгновение Ран наклонил меня вниз над пропастью в целых сто этажей.
— Слишком уверен в своей силе? — закричала я, вцепившись в его плечо, — А если я сорвусь?
— Тогда упаду вместе с тобой, — ответил он, крепче сжимая и наклоняя меня глубже, словно проверяя, сколько я выдержу это чувство беззащитности.
Холодный ветер хлестал по щекам, волосы сорвались с плеч и закружились внизу, будто уже падали. Огни города под ногами колыхались, превращая дыхание в прерывистый шёпот. И всё это время Ран держал меня одной рукой, намеренно давая понять, что только его решение удерживает нас на этой высоте. Я продолжала опираться лопатками о прутья, подсознательно ища защиты хотя бы для спины. Впрочем, убеждённости в том, что угрозу сдержит каменная кладка, не было.
И не сразу осознала, насколько резко вернулась в привычное положение, прижимаясь к мужской груди так близко, что ткань платья зашуршала о его костюм. Раскрытые, жаждущие воздуха губы почти коснулись виска, дыхание жгло кожу. И эта близость, как всегда, разозлила сильнее, чем сама опасность.
Ран поймал мой подбородок, наклоняясь так, будто собирался что-то сказать шёпотом.
— Но ведь именно этого и ждут, Мэй, — прошептал он, касаясь губ дыханием, — Что ты утащишь их на дно.
Я усмехнулась и отвернулась к огням города, но в тот же миг его пальцы крепче сомкнулись на подбородке, разворачивая лицо обратно. И прежде чем я успела прошептать "нахал", он накрыл мои губы резким поцелуем. Жёстко, и с вызовом. Как будто мы оба проверяли, кто первый сдастся. Между языками было больше ярости, чем тепла, и всё же именно эта смесь жгла сильнее, чем воздух. И вместо того, чтобы оттолкнуть, я лишь сильнее стиснула ткань его пиджака.
И когда Ран чуть отстранился, всё ещё удерживая меня за талию, я тяжело дышала, чувствуя, как пальцы готовы вонзиться в его плечи, но не из ненависти, а чтобы не потерять равновесие в этом бешеном танце.
***
Мэй с Раном, уставшие после банкета, прощаются ещё в организации, вернувшись домой с разницей в пару часов. А потом домой он заходит домой под ручку с братом, который через пару минут уходит в душ, и старший проходит в свою комнату, захлопывая дверь, однако она закрывается не до конца, оставляя маленькую щель, через которую что-то да увидеть можно.
— Брат? — Озаки подходит к двери его комнаты и вытягивается струной возле неё, рассматривая маникюр, — Можно войти?
— Нет, — совсем холодный, но спокойный ответ доносится за дверью, заставив девушку остолбенеть возле комнаты, однако ей так хотелось проникнуть в неё и постоять ближе с переодевающимся мужчиной, но, к сожалению, нельзя.
— Хорошо, я подожду тут... — девушка стоит возле двери и носком вырисовывает узоры на ковре, краем глаза замечая маленькую щёлочку, из которой виднеются лучи приглушённого света.
Она резко переводит взгляд, кое как устремляя его вглубь комнаты и прищуривается, когда глаза приковывает большое зеркало, отражением которого является мужская точёная фигура, неописуемо красивая и рельефная.
Такое можно увидеть наверное только в мужских журналах, но один обладатель такого тела стоит в парочке метрах от неё, а прикоснуться к нему она может только во сне. Остаётся только мечтать и смотреть, погружаясь в свои мысли.
Ран стягивает с себя рубашку, встряхивая короткие волосы, откидывает вещь в сторону и до хруста в шее наклоняет голову в разные стороны, тяжело выдыхая.
Яркие лучи полной луны, проникающие в комнату сквозь занавески, ложатся на мужской торс и словно играются с усыпанными татуировками мышцами, пока Озаки парит в облаках и завороженно рассматривает через зеркало чужую фигуру, облизывая губы.
Но рано или поздно это должно закончиться, и вид на торс Рана прекращается ровно тогда, когда он надевает домашнюю футболку и идёт к двери, заставляя девушку отлететь от неё и снова перевести глаза в пол.
— Дверь подпирать собой совсем необязательно, — парень идёт на кухню и наливает холодную воду в стакан, делая несколько больших глотков, — Я уеду через час. Возьмёшь дубликат ключей, — он убирает бутылку с водой в холодильник и разворачивается к коридору.
— Дай угадаю, снова к Барнес пойдёшь? — раздражённо произносит она и не сводит глаз с Рана, который вообще не обращает на неё внимание, — Почему ты со мной такой злой, а с ней вон какой любезный?
— Она больше не Барнес. Она – моя жена, — отрезает Ран и покидает пределы кухни, шагая в освободившийся душ, в то время как недовольная «сестрёнка» хвостиком плетется за ним, — Прекрати злить меня своим буйным поведением. Мэй твоя двоюродная невестка, имей к ней уважение, как к полноправному члену нашей семьи.
Ран с первых дней добр к ней, спокоен и ласков, даже с малых лет придумал милое сокращение имени на «Ози», однако это не сравнится отношением к жене, и, видимо это сравнение не даёт ей покоя, злит и обижает. Но разве дело только в этом?
— А ты в курсе, что она... — тянет последнее слово и не знает, что придумать, и берёт самый идеальный беспроигрышный вариант, который по её мнению, прокатит на все сто процентов, — Сошлась со своим бывшим?
Он резко поворачивает голову в её сторону и прищуривается, полушёпотом проговаривая недоуменное:
— Что за бред? Господи, Оза, я слишком устал и много выпил. Не до твоих шуток.
— Я не хочу, чтобы тебе причинили боль. Снова... — её голос звучал мягко, почти по-сестрински, но глаза блестели от ядовитой радости, — Подумай сам. Она ведь могла вернуться к нему. Ты же знаешь, у таких девушек слишком длинные тени из прошлого, — она скрещивает руки на груди, наблюдая за тем, как брат меняется в лице и погружается в свои мысли.
— Это правда? А то ты как-то не сильно меня убеждаешь.
— Я разве когда-то врала тебе? — и в правду, никогда. Она всегда, когда оказывается рядом с братом, милая и добрая, редко доставляет проблемы, поэтому её репутация в его глазах безупречная.
Ран ничего не ответил, только сжал кулаки так, что побелели костяшки.
«Какая... славная...» – подумал он, и тотчас забыл о ней.
К своему сожалению, Ран видит в ней ту миловидную девочку, которая никогда не обманет братьев. Но этот ангел – маска настоящей Озаки Флорес, что скорее является воплощением коварного дьявольского семейства Хайтани. Кажется, вся беда его характера заключалась в том, что думал он о себе несколько выше, чем позволяли его истинные достоинства.
Что это? Ревность? Или прилив негативных эмоций, потому что наступаешь на одни и те же грабли, вновь начав встречаться с тем отбросом, что недавним ужасным поступком разбил сердце его любимой женщине?
И только он сам знает ответ на этот вопрос.
00:35
Ран все последующие дни был молчалив. Не задавал прямых вопросов, даже не начинал спонтанно флиртовать, но в его взгляде появилось что-то новое – колючее, пристальное, будто он рассматривал меня не как жену, а как объект для анализа очередной стопки бумаг.
За завтраком он слушал меня рассеянно. По дороге на встречу почти не произносил ни слова. А вечером даже не заехал за мной и поздно вернулся домой, будто нарочно задержался в телефоне, уходя в другую комнату.
«Проверяет» — холодно мелькнуло в голове, когда он снова не приехал к ужину и не отвечал на звонки.
Заночевать я решила у себя на материке. Готовясь ко сну, выключаю везде свет через команду голосового помощника и размеренно иду к себе в комнату, как в дверь раздаётся длительный звонок, который режет слух, совсем не прекращается и дико пугает, ведь в гости я совсем никого не жду.
Чувствую, как сердце уходит в пятки, и тихо, переплетая ногами, крадусь ко входной двери, в которую продолжают без остановки звонить, параллельно стуча.
Поднимаюсь на носочки, и чуть прищурившись, заглядываю в дверной глазок, видя в нём Рана, отчего облегчённо выдыхаю, открываю дверь и впускаю его внутрь.
И спустя пару секунд я замечаю, что он прилично выпил. Или не протрезвел после мероприятия.
— Почему не предупредил, что придёшь? Ещё и на звонки не отвечал, — захлопываю входную дверь и поворачиваю металлическую задвижку, переводя сонный взгляд на него, — Я бумаги там оставила, обязательно было лично приходить?
— Не ждала? — и тут я буквально врастаю в пол, ведь такого Рана вижу впервые, — Или я прервал чьи-то утехи?
— Ты о чём? — меняюсь в лице и вопросительным взглядом бегаю по чужим глазам, видя в них лишь злость, — Давно над пропастью не висел? Так мы повторим.
— Играешься с моими чувствами?
— Да о чём речь? — чуть ли не срываюсь на крик, ибо он говорит какими-то ребусами и загадками, что начинает пугать, и разворачиваю его лицом к двери, старательно, но тщетно пытаясь сдвинуть с места, — Иди проспись.
Он разворачивается и резко хватает меня под бёдра, вмиг поднимая вверх и зажимая меж собой и дверью, вынуждая крепко окольцевать талию ногами, дабы хоть как-то удержаться.
— Сошлась со своим бывшим? Так ещё и развестись захотела? — заглядывает в мои глаза, в которых можно лицезреть всё, за исключением положительных эмоций, — И как ты собралась перенять дела в организации, если даже в личной жизни у тебя бардак?
— Что за бред ты несёшь? — пытаюсь оттолкнуть Рана, от которого несло перегаром, уложив ладони на его плечи, но он после всех этих махинаций вновь укрепляет и без того сильную хватку, не оставляя ни единого шанса на «побег», — Кто сказал это тебе это?
Муж бегает взглядом по мне и в сотый раз меняется в лице, приходя к выводу, что сестра из-за своей нелюбви ко мне решила соврать. В яблочко.
— Ты ни с кем не сошлась? — он растерялся.
— Нет! — снова отталкиваю от себя пошатнувшегося Рана, и пока тот начинает остывать и приходить в себя, неподдельной злостью заливаюсь уже я.
Ран мельком прокручивает в голове поведение Озаки, все её слова, где она недовольно высказывалась про его тёплое отношение к жене, и ледяное отношение к ней, и до него слово по щелчку пальцев абсолютно всё доходит.
— Господи, Мэй, я идиот, — Ран аккуратно ставит меня на ноги, чуть придерживая, и совсем не знает, как поступать дальше. Понимает, что это его косяк, что сильно напугал своим напором, да и вообще ночным визитом, — Прости, любимая... Я, видимо, и правда слишком устал.
— Меньше сил надо тратить на бесполезную слежку за мной. Теперь и я под надзором? — но это всё ревность, которая разожгла этот огонь в нём и затуманила голову, и в первую очередь глаза.
— Если тебе нечего скрывать, это не должно быть проблемой.
— В твоём мире доверие измеряется камерами и хвостами на улицах. Прекрасный брак, не находишь?
— Я просто хочу знать правду, Мэй, — он наклонился ближе.
— Правду? — глаза блеснули гневом, — Тогда иди и спроси у своей сестры. Она ведь первая научила тебя сомневаться во мне. Уходи, — снова разворачиваю Рана лицом к выходу и теперь без особого труда выталкиваю его за порог, с силой захлопывая дверь.
За всю жизнь мне так редко удавалось заинтересоваться кем-то, но сегодня ночью я лишь убедилась в мысли, что восхищаюсь некоторыми людьми только потому, что не знаю их. Мне было достаточно образа красивого мужчины, чтобы вдохновляться и ощущать эмоции, которые кажутся реальнее, чем всё остальное. Он казался привлекательным, резким и упорным, я любила наслаждение, которое он дарил. Но он мне не нужен.
10:28
Часы, стоящие на прикроватной тумбочке показывали утро, а лучи падали на лицо, заставляя невольно жмуриться, но утреннюю идиллию нарушает звон телефона, на который начинают поступать странные для меня звонки...
• ——————— ✿︎ ——————— •