валет.
Вечер окрасился в густой сине-черный цвет, небо за окном казалось опущенным занавесом, за которым пряталось что-то тяжёлое и гнетущее. Лампа на потолке мерцала, бросая тусклое, почти болезненное освещение на стены комнаты. Воздух был густым, тягучим, как мед, только вместо сладости — напряжение, страх, и невыносимое раздражение.
Ава сидела на кровати, обняв колени, в мешковатой рубашке, которую он оставил ей, словно подачку. Глаза её были покрасневшими от усталости, движения — резкими, как у загнанного зверя. Она зевнула — уже не в первый раз, устало, злится на себя за то, что тело предаёт, даже когда душа хочет стоять до конца.
—Ты тут спать собрался? — бросила она с едкой злостью, сквозь напряжённые зубы. Голос её был хрипловат, уставший, но в нём всё ещё плескался огонь.
Хисын стоял у окна, будто хозяин театра перед закрытым занавесом. Он медленно обернулся, глаза его блестели — не от тепла, а от игры. Его взгляд скользнул по ней, зная, как раздражает это.
—Раньше я тебя в своей постели не смущал, — усмехнулся он, словно выбрасывая карту на стол. Его голос был тёплым, почти шепчущим, но в нём чувствовалось столько яда, что воздух дрогнул.
Ава отвела взгляд, словно это могло спасти её от слов, но в груди начало колотиться — то ли от страха, то ли от того, как он говорил это. Потому что раньше — действительно, всё было иначе.
Но тогда она не была пленницей.
И не носила ошейник.
Хисын неспешно развернулся к ней, его движения были ленивыми, почти грациозными, как у хищника, потягивающегося перед прыжком. Он снял верх — чёрную, дорогую, идеально сидящую на нём рубашку, оставшись в белой майке, которая плотно облегала тело. На коже проступили следы старых шрамов, свежих уколов, татуировок — всё, что превращало его не в человека, а в символ опасности, который дышал ей в лицо.
—Я, конечно, могу пойти в другую комнату, — сказал он почти небрежно, бросая рубашку на кресло, — но не хочу. Уж больно соскучился. Знаешь ли... мы давно не спали вместе.
Его голос был мягким, с едва уловимой нотой фальшивого уюта. Будто бы в этих словах не скрывался контроль, не пахло болью, не чувствовалась власть.
Ава села ровнее, глаза сузились. Шок, злость и отвращение боролись за первое место в её груди. Она не верила — не хотела верить, что он и правда настолько нагл. Или... всегда был?
—В каком плане? — её голос дрогнул, но в нём была сталь, она не собиралась давать ему удовольствие от страха.
Хисын остановился, повернулся к ней полностью, и тихо, почти по-детски, усмехнулся. Его зрачки были расширены — не то от веществ, не то от чего-то более тёмного.
—В любом, Ава, — прошептал он. — Абсолютно. В. Любом.
И на миг между ними стало так тихо, что даже лампа в углу казалась слишком громкой.
Хисын с лёгкой ухмылкой стянул с себя майку, словно это был не жест раздевания, а вызов. Он остался в одних тёмных брюках, сидящих на бёдрах так, будто их подбирали под заказ, как и всё в его жизни — безупречно, дорого, вызывающе.
Он потянулся, демонстративно прогнув спину, и обернулся к Аве, глядя на неё так, будто она уже была частью его плана, давно расписанного по минутам.
—Прости, моя принцесса, — его голос зазвучал с насмешливым сожалением, — забыл свои шёлковые штаны в своей резиденции. Завтра заеду и заберу их, чтобы тебе было приятнее прижиматься ко мне ночью.
Ава резко поднялась с кровати, лицо её стало пепельно-бледным от ярости. Её голос был холоден, но резал, как лезвие:
—Ты спятил, Хисын. Я не буду прижиматься к тебе. И спать рядом — тем более. Слышал о таком понятии, как инстинкт самосохранения? Так вот, они у меня есть. И работают отлично.
Хисын лишь рассмеялся — коротко, глухо. Он медленно подошёл ближе, не скрывая наслаждения её гневом.
—Ава... — прошептал он, склоняясь ближе к её уху. — Ты ведь забыла, что единственное безопасное место для тебя — именно здесь. Рядом со мной.
—Бред, — отрезала она, отступая на шаг.
—Нет, — его глаза сверкнули, — это новая реальность. Привыкай.
Хисын с хищной ленивостью опустился на кровать, словно у себя дома — как будто не было ни чужих границ, ни правил. Он притянул Аву к себе резко, без лишних церемоний, с такой уверенностью, будто она была частью интерьера — мягкой, тёплой, нужной.
—Отпусти, — процедила она, извиваясь в его хватке.
Он не ответил сразу. Только плотнее прижал её к себе, одной рукой зафиксировав за талию, а другой подложив под голову. Его губы почти касались её уха, когда он прошептал:
—Ещё одно слово — и я выкину тебя на улицу. Голую. А там, знаешь ли, много изголодавшихся мужчин. Такие, как ты, быстро находят себе "друзей".
Ава замерла. Она знала, что он не шутит. От его тона внутри всё обрушилось — мерзкое ощущение опасности прошлось по позвоночнику, как холодная змея.
Она притихла. Но губы недовольно надулись, в глазах заплясали искры. Даже если она молчит, в ней всё ещё кипит упрямство. Всё ещё бьётся внутренний огонь.
Хисын заметил это. Он усмехнулся:
—Такая милая, когда дуешься. Прямо как кошка, которую нельзя гладить, но очень хочется.
Хисын засмеялся мягко, бархатисто — этот смех был как дорогой яд в бокале вина: звучал приятно, но от него мороз полз по коже.
— Лучше бы пошёл к своей Суа, — процедила Ава, злобно, но тихо. — Тебе же было приятнее спать с ней, верно? К чему я тебе вообще? Просто красивая кукла на поводке? Ты знал, что я была влюблена по уши... Мог бы просто попросить координаты — уверена, я бы даже не поняла, что отдала их тебе.
Он не сразу ответил. Только повернул голову и внимательно посмотрел ей в глаза. А потом усмехнулся — лениво, с презрительным удовольствием.
— Милое зрелище, что ты до сих пор помнишь её. Но, моя принцесса... — он склонился ближе, его голос опустился почти до шепота, — она мертва. Пришлось избавиться от неё. Перед тем как твои братья решили устроить парад в мой двор. Она бы болтала языком. Слишком много.
Ава резко дёрнулась, попыталась отстраниться, но он перехватил движение, прижал её к себе крепче — как куклу, как собственность.
— Я думала, ты любишь, когда она болтает своим языком, — выплюнула она сквозь зубы, глядя ему прямо в глаза.
Хисын не разозлился. Наоборот — его губы дрогнули в усмешке, тёплой, почти интимной.
— Моя принцесса, — прошептал он, — поверь, Суа умела делать языком вещи куда интереснее, чем просто болтать.И я был бы не против, если бы ты.. тоже начала их делать.
В глазах Авы сверкнуло. Но он продолжал удерживать её, наслаждаясь этим огнём в её взгляде — как будто разжигал костёр, за которым следил с детским восторгом.
Ава, не сдержавшись, резко ударила его в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы в её движении прозвучало всё: гнев, отвращение, растерянность. Его грудные мышцы чуть вздрогнули под её ладонью, но Хисын лишь усмехнулся — будто ждал, будто надеялся.
Он склонился к ней и, прежде чем она успела отвернуться, коснулся её губ поцелуем — властным, намеренным, хищным. Это был не жест любви — это был вызов.
Он отстранился, на губах всё ещё играла дразнящая ухмылка. В его глазах сверкало что-то тёмное, колючее.
— Ты бьёшь меня, словно не знаешь, что мне это нравится, — прошептал он, его голос был обволакивающе опасным. — Или ты именно на это и рассчитываешь, м?
Он провёл пальцем по её щеке — медленно, как будто вырезал её черты в памяти.
— Так играем дальше, Ава? Или ты признаешь, что этот огонь внутри — не только от ненависти?
Он снова склонился ближе, дыхание щекотало ей ухо.
— Потому что мне кажется, ты путаешь страх с желанием. И у тебя это получается... чертовски красиво.
Ава отвернулась, словно выключив в себе ту, что ещё минуту назад вслушивалась, отвечала, дрожала от слов. Лицо её стало холодным, почти отрешённым. Она больше не собиралась играть в его спектакль, где всё — сплошные тени и двойное дно.
Хисын говорил красиво. Ловко. Но в его речах было слишком много дыр. Слишком много «если» и «потому что». Никто не даёт гарантий, что Суа действительно мертва. Никто не подтвердит, что это легендарное оружие, о котором он говорил, вообще существует. А уж если оно и существует — при чём тут она?
Она скосила взгляд на дверь. Может, Суа сидит в соседней комнате, накрашенная, в коротком халате, и ждёт, когда он снова придёт. Чтобы оседлать его, как привыкла. Ава усмехнулась про себя — горько, с отвращением.
Она почувствовала, как снова крепнет внутри стержень. Она не позволит себя ломать. Не позволит ему убедить её в чужой реальности. И если он думает, что она до сих пор его марионетка — то пускай. Тем больше будет шок, когда она выдернет нити.
Хисын вскочил, будто ужаленный, резко отстранившись от неё, словно её молчание оказалось громче любых криков.
— Достала, — зло бросил он. — Честно, Ава, ты просто достала. Где твои братья, а? Давно ведь должны были приехать за тобой... и сдохнуть, как псы. Это ведь их стиль, не так ли?
Он ходил по комнате взад-вперёд, его голос стал резким, раздражённым, словно сама мысль о провале выводила его из себя. Он знал, что тикает какой-то внутренний таймер, и злился от бессилия.
Ава, не меняя выражения лица, медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было страха — только ледяное спокойствие и чуть приподнятая бровь.
— Напомнить тебе, как Богдановы относятся к похищениям? — прошептала она, почти игриво.
Хисын фыркнул, будто хотел высмеять её слова, но они почему-то ударили в самую суть. Он отвёл взгляд, губы скривились в натянутую усмешку.
— О, ты сейчас начнёшь рассказывать эти семейные байки, да? — процедил он. — Про то, как твоего батю украли, а он сам вернулся с какого-то острова? Бла-бла-бла. Легенда, чтобы пугать детей.
— Не детей, — мягко сказала Ава, подходя чуть ближе, — а таких, как ты. Кто думает, что с Богдановыми можно играть в шпионов и остаться в живых.
Хисын смотрел на неё, и в его взгляде на миг промелькнуло что-то — не страх, нет. А предчувствие. Как будто он всё-таки знал: скоро начнётся.
— Ава, не выводи меня, — прошипел Хисын, останавливаясь у самой двери. В его голосе сквозило не раздражение — ярость, глухая, тёмная, сдерживаемая с последним усилием. Он обернулся, в зрачках пульсировала угроза. — Мой гнев... он куда страшнее, чем тот, что ты уже видела. Я легко могу тебя нагнуть и...
Он резко замолчал, словно сам почувствовал, что зашёл слишком далеко. Мгновение — и лицо словно выжгло изнутри. Он выдохнул зло, не договорив, и резко развернулся. Ручка скрипнула в его ладони.
Хлоп!
Дверь захлопнулась так сильно, что стены вздрогнули.
Ава осталась стоять в полной тишине. Только лёгкий звон от замка, словно эхо его слов, ещё некоторое время висел в воздухе. Она глубоко вдохнула, прикусила губу и опустилась на край кровати. Сердце грохотало в груди, но взгляд был холоден, сосредоточен.
Он начал терять контроль. И это был её шанс.
Ава замерла у двери, удерживая её приоткрытой щелью ровно на три сантиметра. Сквозняк шевельнул край её рубашки, холод коснулся ключиц, но это ощущение было ничем по сравнению с тем, как громко стучало её сердце.
Шаги Хисына затихали — тяжёлые, уверенные, уходящие куда-то вглубь коридора. Её пальцы всё ещё дрожали, удерживая край двери. На потолке над входом — мёртвая точка. Камера, что раньше мигала красным, теперь молчала. Ни света, ни звука. Либо он что-то отключил, либо... кто-то другой.
Это ловушка? — пронеслось в голове. Слишком просто. Слишком тихо.
Она закрыла глаза и медленно сосчитала до шестидесяти. Шёпотом, едва слышно. Словно время могло стать союзником, если говорить с ним ласково.
...Пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Шестьдесят.
Дыхание выровнялось. Она разжала пальцы, дверь дрогнула чуть шире. И теперь — шаг. Один. Второй.
Тишина.
Ава, будто став тенью, вышла из комнаты, скользя вдоль стены. В груди бушевала ярость и страх, в животе — свинцовый ком.
Каждый шаг был ставкой. Каждый звук — эхом надежды или гибели.
Она выбрала: дальше.
Воздух в коридоре был густой, как будто напитан дымом свечей и чем-то... другим — глухим, тяжелым, почти нечеловеческим. Стены вокруг были расписаны корейскими иероглифами с примесью латыни — странная смесь традиций, будто кто-то пытался склеить Восток с Западом кровью и золотом. Всё выглядело величественно, но... жутко. Как будто само пространство знало, что оно не для молитв.
Ава шла осторожно, пятками не касаясь пола, напряжённая, как натянутая струна. Звуки становились громче: женские стоны, музыка — не та, что бывает в храмах. Это был какой-то ритуал, чуждый и чужой, извращённый.
— Что за... — сердце кольнуло, мысли путались. — Он кого-то... пытает? Или... хуже?
Огромная арочная дверь с черным крестом на дереве манила и пугала одновременно. Она подтолкнула её плечом и замерла.
Внутри — высокие колонны, мрамор, запах ладана и холодной влаги. Алтарь. И свечи. Но где должен быть образ Христа, висела чёрная ткань, а над ней — стилизованное, вырезанное из дерева солнце с заострёнными лучами. Это не была церковь. Это был театр боли, культ, замаскированный под святость. Всё говорило: ты здесь не для спасения, ты здесь — для власти. И подчинения.
Она затаила дыхание. Слева от алтаря — дверь. Именно оттуда и доносились звуки. Они были слишком ритмичными, слишком чувственными, чтобы быть пытками. И одновременно слишком отчаянными, чтобы быть чем-то иным.
Музыка. Тяжёлая, томная, с латинскими словами, отзывавшаяся в стенах, как заклинание.
Ава попятилась, прижимаясь к стене. Её сердце било тревогу, но в этом страхе был и гнев, и презрение. Он использует храм для своих утех? Он превратил святое место в зал для игр?
Если он сейчас выйдет, всё пропало.
Она сделала шаг назад. Один. Второй. Дыхание перехватило.
Она затаила дыхание. Холодный ком подступил к горлу, сердце дрогнуло от смеси шока, отвращения и жгучего стыда, словно её саму поддели на этом алтаре.
На багровой ткани, словно специально подобранной под цвет греха, лежала девушка — хрупкая, с раскинутыми руками, будто жертва, приношение. Хисын стоял над ней, его спина бликовала в полумраке, каждая линия мышц — будто резьба, но некрасивая, жестокая. Он двигался с одержимостью, будто не ради удовольствия, а ради власти. Ритуал, а не страсть.
Ава прикрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Височная пульсация гремела в голове. Она не могла оторвать взгляда — не из влечения, а из ужаса. В нём не было ничего человеческого. Ни ласки, ни любви, ни даже похоти. Только... доминирование. Тотальное, без остатка.
— Су...? — вдруг мелькнула догадка. Но лицо девушки было отвернуто, волосы — спутаны, светлые.
Ава почувствовала, как земля уходит из-под ног. Если это не Суа — то кто? А если да... выходит, он лгал? Или Суа была лишь одной из?
Она резко отшатнулась, прижавшись к колонне. Всё внутри пылало, словно тело хотело кричать, но голос не выходил. Ей нужно было бежать. Или — остаться. И запомнить. Потому что теперь она знала, с кем имеет дело. И если будет шанс — она не просто убежит. Она уничтожит его.
Из тени, где пряталась Ава, сердце забилось так громко, что казалось — его услышат. Она остолбенела. Хисын... он видел её. Он смотрел прямо в её глаза, будто всё это время знал, что она здесь. Его взгляд не дрогнул, наоборот — наполнился циничной, ледяной усмешкой. Как у зверя, что заманил жертву в ловушку и теперь наслаждается её паникой.
— Поменяем позу, — сказал он спокойно, но специально громко, чтобы она слышала.
Его руки грубо перевернули девушку, и он рывком раздвинул её ноги, как будто это не человек, а кукла.
— Выгнись, — приказал он с ленивой, почти равнодушной жестокостью, даже не отрывая взгляда от Авы.
Это было не про секс. Это было представление. Для неё. Он демонстрировал свою власть. Свою хищную, беспощадную суть.
И он хотел, чтобы она знала, что в этом спектакле он — режиссёр.
У Авы задрожали пальцы. В горле пересохло. Она чувствовала, как внутренности сжимаются в комок — от ярости, от ужаса, от желания... сломать эту сцену к чёрту.
Но она не двинулась. Она знала — любое движение выдаст её.
Хисын же, словно на сцене, продолжал.
— Ты здесь, моя принцесса? — не сказал, но подумал вслух, словно в его взгляде это читалось.