Два командира

Берлин весь преображался к Рождеству. На витринах бесчисленных магазинов стояли игрушки, свечи, венки, на площадях продавали ёлки, а на улицах пестрел, шумел разговорчивый народ. Всё было залито светом огней, свечей, разноцветных фонариков. Повсюду ходили, толпились люди, празднично одетые, весёлые, чистые, беззаботные. Встречались и строго одетые военные с дамами под руку.
Берлин был очень шумным городом. Звенели трамваи, гудели автомобили, громко смеялись люди. Такой большой и такой тесный город с архитектурой от Средневековья до Модерна, высокими монументальными зданиями, галереями, театрами, кинотеатрами, ресторанами, памятниками, парками, скверами. И всё это покрывали собой огромные нацистские знамена и флаги.

Штакельберг плохо ориентировалась в столице. Она хорошо знала только свой район, в котором успела пожить несколько лет, и всё; поэтому ей ещё на вокзале пришлось останавливать людей и спрашивать, как пройти на Целендорф.
С большим трудом она нашла нужный трамвай, чуть не проехала свою остановку и ещё несколько кварталов шла пешком, постоянно оглядываясь, боясь пропустить свой дом.

Ей долго никто не открывал. Эдита несколько раз дёргала за шнур колокольчика, кулаком стучала по двери так, что та начинала дрожать. Штакельберг не особо удивилась этому: она никого не предупреждала о своём приезде, её никто не ждал.
Внутри наконец послышались приглушенные голоса, к двери кто-то подошел, помялся и наконец открыл.

Перед Эдитой оказался полный мужчина пятидесяти лет. На его лбу была залысина, тонкие седые волосы зачёсаны влево, только на висках топорщился клок жестковатых волос. Под мясистым носом пышные усы, тёмные посередине и белеющие к концам. Мужчина был в серых домашних брюках с подтяжками, перекинутых через массивные плечи, в серой рубашке, закрывавшей толстый живот. Это и был Генрих Штакельберг, приёмный отец Эдиты.

Несколько секунд они молчали. Генрих бегал по Эдите глазами, потемневшими от приближающейся старости, а девушка равнодушно смотрела ему за плечо.

— Эдита… — прошептал Генрих. — Это ты?

Штакельберг не ответила, только перевела на него уставший взгляд.
За спиной Генриха послышался женский голос:

— Кто там, дорогой?

— Эдита приехала! — крикнул жене Генрих и подался вперёд, чтобы обнять Эдиту, но та сделала шаг назад, всем своим видом показывая, что не хочет обнимать его.

— Эдита! — крикнул женский голос, и за спиной Генриха появилась женщина.

Отталкивая мужа, Шарлотта Штакельберг, не обращая внимания на то, что Эдита пятилась от неё, схватила девушку за плечи и прижала к себе.

— Эдита, — шептала Шарлотта, не сдерживая слёз. — Мы так скучали по тебе! Почему ты не отвечала на наши письма?

Шарлотта, подвижная сорокапятилетняя дама с русыми тугими косами, обмотанными вокруг головы, и живыми голубыми глазами, отошла от Эдиты. Всё лицо женщины было покрыто сетками морщин от улыбки.

— Я писала вам, — ответила Эдита. — Писала, что всё хорошо. Разве вам этого не было достаточно?

— Нет! — воскликнула Шарлотта. — Мы волновались за тебя! Думали, что тебе чего-то не хватает, и всё хотели отправить тебе что-то из вещей! Мы писали тебе, спрашивали, нужно ли тебе что-нибудь из дома, но ты не отвечала.

— Нет, спасибо, в армии меня всем обеспечивают, — отрезала Эдита и прошла в прихожую.

На лестнице, которая располагалась в конце широкого коридора, выходящего из прихожей, уже слышались шаги. Спускались остальные домочадцы, и Эдита, тяжело вздохнув, поставила чемодан на пол и стала ждать, когда вся большая семья Штакельберг спустится к ней.

Первой прибежала девчушка девятнадцати лет с тонкими светлыми косами и такими же пронзительно-голубыми, как у матери, глазами. Это была Барбара — родная дочь Генриха и Шарлотты. Она была тонкой, как лоза, с сухими изящными руками и такими же худыми ногами. Эдита не очень её любила, хотя Барбара относилась к приёмной сестре со всем присущим ей девичьим дружелюбием.

— Эдита! — захлопала в ладоши Барбара, боясь подойти к ней из-за уличного холода. — Как я рада тебя видеть!

Эдита чуть наклонила голову в знак приветствия и стала ждать следующих.
Сразу за Барбарой спустилось двое молодых людей. Это были Виктор и Роберт, тоже приёмные дети Генриха, которых Эдита любила больше остальных.

Виктор — поляк, похожий на цыганёнка, с чёрными блестящими глазами-бусинами и тёмными жёсткими волосами, был спасён Генрихом из бедности в 1921 году. Генрих нашёл его на окраине Варшавы. Виктор, тогда ещё двухгодовалый ребёнок, лежал в корзинке для белья и был до того измождён, что вместо крика у него выходил сиплый присвист. Вернувшись домой, Генрих взял мальчика к себе на попечение, дав документы умершего в их детдоме мальчика по имени Герхард Виц, оформил все документы, требуемые для усыновления, и теперь Виктор, которому было дано немецкое имя Герхард, жил в Германии, опекаемый Штакельбергами от нацисткой политики.
Роберт — англичанин, сын бедного вдового крестьянина, жившего на туманном берегу Трента, внешне очень сильно отличался от Виктора и гораздо больше него походил на немца. Роберт Хёрд, или же по-немецки Франц Марик, был высоким худым юношей. Он тщательно следил за собой: его светлые волосы, несмотря на кучерявость, были всегда причёсаны, одежда чиста, манеры изысканны. Роберт сошёл бы за красивого юношу, если бы не его нос с горбинкой, слишком большие веснушки на носу и щеках, которые ещё больше выделяли его светло-карие глаза, и неестественная для его возраста (а ему было двадцать лет) худоба. Роберт был щуплым и слабым, чего невероятно сильно стеснялся.
Эдита, или, если называть её настоящим именем, Богдана, чувствовала себя превосходно в окружении Виктора и Роберта только потому, что у них была схожая судьба: их троих «спас» от смерти добродушный и заядлый путешественник Генрих Штакельберг в голодный 1921 год. Богдане, Виктору и Роберту были выданы документы на имена недавно умерших в детдоме, которым заведовали Штакельберги, детей: Эдиты Диркшнайдер, Герхарда Вица и Франца Марика. Подбирали документы по внешности умерших детей так, чтобы новым обладателям чужих имен подходили их внешности. В 1921 году в послевоенной Германии ещё зверствовал голод и продовольствия, даже в столице, остро не хватало. Не только детдом Штакельбергов подвергся этой беде. Голодали все, и умирали многие.
Генрих Штакельберг очень любил детей и не мог спокойно смотреть, как малютки из бедных семей умирали на руках родителей. Уж лучше будет, если он, состоятельный человек, возьмёт их к себе на попечение, даст шанс на нормальную жизнь, взрастит их в любви и ласке и даст хорошее образование, чем они умрут в грязи и нищете, не дожив и до четырех лет.

— Виктор! Роберт! — поприветствовала парней Эдита. — Как ваши откосы от армии? Слышала, осенью был призыв.

— Откосили, слава Богу! — ответил Виктор, обнимая Эдиту за плечо.

— Чуть за хвост не поймали! — подхватил Роберт, и все трое рассмеялись.

На лестнице шаги не стихали. Спустилось ещё три человека — родные дети Штакельбергов: Лукас, Виланд и Альберт. Послышались восторженные возгласы: «Эдита приехала!».
Эдита поочередно поздоровалась с каждым, но особенно задержалась у старшего сына, Виланда. Ему в октябре исполнилось двадцать восемь и он тоже приехал в отпуск. Виланд был моряком.

— Рад, что всё-таки надумала приехать, — сказал Виланд с улыбкой и шёпотом, чтобы не слышали младшие Лукас и Альберт, спросил: — Как доехала, Богдана?

— Хорошо, — ответила девушка, блестя глазами от радости.

Виланд открыл рот и хотел что-то сказать, но ворвалась проворная Шарлотта. Оттащив сына от Эдиты, она быстро заговорила:

— Раздевайся, Эдита, чего же ты стоишь? Сейчас Франц отнесёт вещи в твою комнату, а Мари принесёт тебе домашнюю одежду! Мы всё тщательно храним для тебя!

— Спасибо, — ответила Эдита и быстрыми движениями, к которым привыкла ещё на фронте, стала снимать верхнюю одежду.

***

Комната Эдиты была обустроена на чердаке. Противоположно двери размещалось окно, занавешенное пыльными шторами. Справа у стены стояла старая двухспальная кровать, которая досталась от брата Генриха. По обеим сторонам стояли тумбочки с лампами в зелёных абажурах. Перед кроватью был сундук со всяким барахлом, к которому Эдита имела особое, трепетное отношение. У левой стены стоял огромный шкаф, а возле него письменный стол, над которым висела маленькая лампочка — единственное освещение в комнате. Потолок был скошен из-за крыши.
Чтобы дойти до двери комнаты, нужно было подняться по узкой лестнице, к которой можно было попасть, если свернуть с коридора. Именно эта отстранённость от остального дома, эта возвышенность над другими комнатами и нравились

Эдите.

Дом Штакельбергов большой: несколько маленьких спален, в которых размещалось по два человека (только Барбаре и Эдите повезло, так как они имели свои комнаты), кухня, столовая, два гостевых зала, небольшая библиотека, спрятанная за множеством комнат, подвал и несколько крошечных помещений. Виланд жил отдельно, недалеко от сюда, вместе с женой, которая работала няней в детдоме Штакельбергов.

Сам дом был старым, построенный несколько столетий назад, отчего внушал своим видом легкий трепет и уважение к старине. Эдите он нравился, но только внутри. Снаружи он её пугал.

Мари, пожилая служанка, принесла в комнату Эдиты домашнюю одежду и постельное бельё. Эдита сидела на кровати, оценивая ущерб, нанесенный пылью, когда Мари, откидывая прядь рыжеватых, уже седеющих волос, сказала:

— Госпожа Штакельберг, мне нужно убраться и поменять вам постель.

— Да-да, конечно, — ответила Эдита. — Я тебя позову, когда переоденусь.

И, выпроводив служанку, Эдита достала вещи из чемодана, неряшливо распихала их по ящикам — Мари всё равно уберёт их — и только потом переоделась в серую тёплую юбку и кофточку с неудобными рюшками на рукавах. Потом Эдита кликнула Мари и вышла.

Первым делом Эдита искупалась. Она целый час провела под горячим душем, несколько раз натираясь мочалкой и моя голову. Потом спустилась вниз, в столовую, где уже щебетала восторженная Барбара, а Виктор и Роберт слушали её болтовню и жалели, что так рано спустились вниз.
Шарлотта накрывала на стол, Генрих сидел в зале, дымя трубкой и раскрыв газету.

— Как дела на фронте? — спросил Роберт, завидев в дверном проёме Эдиту.

— Под Москвой началось контрнаступление русских, — ответила Эдита. — Сейчас сидим в обороне и мёрзнем.

— О, это плохо, — вздохнул Виктор.

— Нет, хорошо, — удивилась Эдита. — Значит, не всё потеряно. Я уверена, что Красная армия начнёт полномасштабное наступление под Москвой и отбросит нас на запад.

— А мне жалко наших солдат, — бездумно вставила Барбара. — У моей подруги Фриды отец под Москвой. Пишет, что там ужасно холодно и он скорее всего не вернётся домой. А на днях призвали Гейнца.

— Который живёт по соседству? — уточнила Шарлотта.

— Да, — вздохнула Барбара. — А ведь он такой молодой!

Эдита закусила губу, побледнела и зло прошипела:

— Молодые и в Красной армии есть, тебе их не жалко?

— Но ведь я их не видела, — смутилась Барбара, — они живут в другой стране! Как мне их может быть жалко?

— Барбара! — шикнула на неё мать. — Как ты можешь говорить такое?

Барбара наивно захлопала бесцветными ресницами, посмотрела на побелевшую от негодования Эдиту и прикусила язык. «Дура!» — подумала про неё Штакельберг и стала разговаривать с Виктором.

***

В четыре часа дня начался праздничный ужин в честь прибытия Эдиты. Ей, как почётной гостье, Генрих уступил своё место во главе стола, отшучиваясь, что, мол, она командир и ей не привыкать занимать почётные места. Смущённая и разозлённая Эдита долго пыталась донести до Генриха, что она только гауптман, а не какой-нибудь там полковник, и что она всегда ест рядом с солдатами.

— Скромность украшает девушку, — улыбнувшись, сказала Шарлотта и усадила Эдиту на место мужа.

— Долго же ты к нам не приезжала, сестричка! — сказал из дальнего конца стола шестнадцатилетний Альберт, самый младший в семье.

— Не было нужды, — равнодушно ответила ему Эдита. — Скажи, Альберт, а ты на домашнем обучении?

— Да, — сказал тот. — Но мне ужасно скучно сидеть дома.

— Сиди-сиди, — наставительно сказала Эдита. — Целым будешь.

— Он всё время вспоминает о тебе, — ласково произнесла Шарлотта. — Болтает без умолку.

— Восхищается моей службой? — Штакельберг подняла бровь и недовольно посмотрела на Альберта. Тот кивнул. — Ты эти штучки брось, Альберт! В этой службе нет ничего героического, как пишут в ваших немецких сагах. Море крови, кучи разлагающихся трупов и ужасная вонь — вот что значит война.

— Давайте не будем говорить об этом за столом, — сказал Виланд.

— Почему нет? — удивилась Эдита. — Может, хоть так у Альберта появится отвращение к армии и к тому, что кроет служба в ней.

— Расскажешь ему потом, — примирительно сказал Виктор. — Я уверен, что ты сможешь всё в подробностях описать ему.

Эдита вздохнула и кивнула, не в состоянии устоять перед этим добрым взглядом Виктора, направленным на неё.

— Не хочешь узнать, как мы тут без тебя жили? — поинтересовался Генрих. — За эти четыре года произошло много чего интересного.

— Нет, — ответила Эдита. — Мне своей жизни хватает.

— А где ты проводила увольнительные? — вдруг спросил Роберт. — Твоё училище находится недалеко от Берлина, вас наверняка отпускали сюда.

— У друга, — ответила Эдита.

— Какого? — насторожился Генрих.

— Очень хорошего. Истинный нордит, — издевательски сказала Эдита, имея в виду Гюнтера. — Кстати, его брат живёт не так далеко отсюда. Поэтому вы могли пройти всего несколько кварталов в 37-ом году, чтобы увидеть меня.

— Как мы не догадались, — усмехнулся Роберт и рассмеялся — он всегда смеялся когда надо и когда не надо.

Разговор за обедом не вязался во многом потому, что Эдита не хотела говорить. Она торопилась поскорее встать из-за стола и пойти домой к Гюнтеру, увидеться с его старшим братом Паулем. Виланд, от которого никогда не ускользало настроение других, изумленно сказал, видя, как Штакельберг чуть ли не давится едой:

— Не торопись, Эдита. Чего ты?

— Я хочу успеть встретиться с одним человеком, — ответила она и встала из-за стола. — Спасибо за ужин, Шарлотта, я пойду.

— Стой, куда? — засуетилась женщина, но Эдита быстро пробежала на кухню, оставив там тарелку, потом прошмыгнула к лестнице и побежала к себе переодеваться.

***

Эдита хорошо помнила, где жил Гюнтер. Дом Бергеров она могла узнать из тысячи. Ей даже в голову не приходило, что дверь ей мог открыть не Пауль, а Макс — отец семейства, которого Штакельберг побаивалась. Это был высокий дородный мужчина со страшными сверкающими глазами и косым шрамом на лбу — память о той войне. Но, несмотря на страшный вид, Макс вроде как хорошо относился к Штакельберг и, как рассказывал ей Гюнтер, не срывался в её присутствии на сыновей.

К счастью, дверь открыл Пауль. Брат Гюнтера, синеглазый шатен, лётчик, отличающийся ростом от отца и брата, ибо был значительно ниже их, был одет в домашний синий халат, а на его ногах белели тёплые шерстяные носки.

— Фройляйн, вам кого? — серьёзно спросил Пауль, подняв изогнутую бровь.

— Герр Пауль дома? — так же серьезно спросила Эдита.

Они ещё несколько секунд строго смотрели друг на друга, но в конце концов не выдержали и разразились громким безудержным хохотом. Пауль впустил Эдиту в прихожую и сразу же обнял:

— Богдана-а! — протянул он по-русски, утыкаясь в плечо девушки. — Сколько лет, сколько зим!

Пауль отошёл от Богданы, смерил счастливым взглядом и развёл руки:

— Ты вообще не изменилась, Богдана! Такая же писаная красавица, как и несколько лет назад!

— Брось, — смутилась Богдана и прошла в зал. — Я постарела.

— Ну, только если чуть-чуть, — подмигнул Пауль. — Садись, чего стоишь как не родная? В первый раз, что ль?

— Да непривычно просто, — пожала плечами девушка и села на диван.

Пауль закружился по кухне и говорил уже оттуда:

— Сейчас я всё быстренького организую! Тебе чай? Или ты уже согласна и на кофе?

— Бе! — сморщилась Штакельберг и повернулась в сторону кухни. — В окопах только этот кофе и варят! Тошно от него.

Пауль расхохотался и начал нести в зал тарелки с пирожными.

— Свежие, только сегодня купил! — уверял Пауль, когда поставил тарелку. — На проспекте такая булочная открылась, просто пальчики оближешь! Ты ешь-ешь, не стесняйся.

Через несколько минут они вдвоём уже сидели на диване и шумно отхлёбывали чай из блюдец. Первое время молчали, жуя пирожные. Потом разговорились, говоря на русском:

— Как там братишка мой? — спрашивал Пауль.

— Живой, — отвечала Богдана.

— Это он, небось, уломал тебя приехать?

— Он, — согласилась девушка. — Тебя наказывал проведать, узнать, как живёшь… Вы с ним не переписываетесь, что ли?

— Да от него разве добьёшься подробностей, — махнул Пауль. — Хорошо да хорошо. А как именно хорошо — неизвестно.

— Я такая же, — широко улыбнулась Богдана. — Своим по строчке пишу.

— А как твои, кстати? — спохватился Пауль. — Как тебя приняли?

— Радости полные штаны, — мрачно усмехнулась Штакельберг. — До сих пор в ушах звенит от их гомона. Солдаты и то тише трещат.

— А переезжай к нам, — шутливо предложил Пауль. — Поселим тебя с Гюнтером, он та-ак рад будет!

— Мы и так с ним рядом спим, — ответила Штакельберг. — С ним жарко спать под одним одеялом, а раскроюсь, так холодно сразу. Уж не знаю, куда себя деть.

Пауль опять расхохотался.

— Тебе на пользу только будет! Об него руки можно греть.

— Неловко, — смутилась Богдана.

— А ему будет очень даже ловко! — подначивал, смеясь, Пауль.

— Он у тебя странный какой-то, — продолжала Штакельберг. — Вроде скромный, слова лишнего боится сказать, а вроде и навязчивый слишком.

— Это да, вот это мой брат, — довольно отвечал Пауль, упирая руку в бок. — Вот такой он у меня.

— Надеюсь, не в отца? — перейдя на шёпот, спросила Богдана.

— Боже упаси! — Пауль даже перекрестился. — Он не такой тиран!

— Отца нет дома? — уточнила Богдана, на что получила утвердительный ответ.

— Уехал к деду по делам. Вернётся поздно, — уточнил Пауль и вернулся к Гюнтеру: — Нет, жить с Гюнтером можно и даже нужно. Он хороший человек.

— Да я знаю, что хороший, — сказала Богдана, вспоминая испуганное лицо Гюнтера в тот день, когда она решила уйти к русским. — Заботливый я бы даже сказала.

— Ну, на этот счёт я не знаю, — улыбнулся Пауль. — Обо мне он не заботился. Тебе лучше знать.

Они помолчали, сделав перерыв на пирожные.

— Я слышал, вас под Москвой во все щели? — спросил Пауль.

— Да, как вас над Британией, — усмехнулась Богдана. — Ты откуда знаешь? Неужели в газетах пишут?

— Пишут, да привирают, — Пауль сощурил один глаз: — Мол, перешли в оборону, чтобы сконцентрировать силы для решающего удара. Как-то так. Да и у меня свои связи есть. Лётчики врать не станут.

— Ну, не знаю про твоих лётчиков, врут они или нет, — сказала Богдана, — но люди вы не благородные, ты только не обижайся, пожалуйста.

— Да я и сам знаю, о чём ты говоришь, — вздохнул Пауль. — Есть среди нас стервятники.

— Их больше, чем следует.

Пауль молча кивнул и допил чай.

***

Эдита пробыла у Пауля часа четыре. На улице уже давно стемнело, шёл сильный снег, а они всё разговаривали и разговаривали.
Часов в девять они вышли на улицу, стали медленно двигаться к дому Штакельбергов.

— А ты надолго здесь? — спросил Пауль, убирая руки глубже в карманы.

— Не знаю, — ответила Штакельберг. — По бумаге на две недели. А вот сама я не уверенна, что так долго продержусь в своём цыганском таборе. Заклюют они меня. Да и совесть мучает: моя рота там под Москвой погибает, а я в шубке хожу да чаи с тобой пью.

— Это насколько плохие у тебя отношения с опекунами, что ты готова вернуться на фронт, — удивился Пауль и неожиданно предложил: — Давай гулять вместе. Две недели я весь твой, дома у себя будешь только ночевать.

— Весь день гулять по городу? — простонала Штакельберг. — Помилуй, я на фронте нагулялась.

— Нет, будем ко мне заходить, — возразил Пауль и сразу уточнил: — Отец не будет против. Он целыми днями сидит в своей конторе. Да даже если он и увидит тебя, то всё равно. Ты у него на хорошем счету.

— Ну, слава Богу, — облегчённо выдохнула Штакельберг. Они прошли ещё квартал, прежде чем Эдита сказала: — Давай уже расходиться. Мне тут всего пару домов пройти, не хочу, чтобы кто-нибудь тебя увидел. А то нагрянут с вопросами.

Пауль понимающе покачал головой. Они обнялись и разошлись.

***

Первая ночь, которая протекала в непривычной для Эдиты мирной обстановке, не принесла Штакельберг никакого сна. Девушка часто ворочалась, вся чесалась, потому что ей казалось, что по телу бегают вши, что оно липкое, грязное, потное.

Ближе к полуночи ей вдруг стали мерещиться отсветы пламени за окном, и Эдита с головой накрылась тяжёлым одеялом, заткнула себе уши подушкой и попыталась уснуть так, но не выдержала духоты и раскрылась, повернулась к двери.

Через час она попыталась уснуть, считая барашков в голове. В какой-то момент эти барашки стали превращаться в людей. Перед Эдитой медленно проплывали старые знакомые: Клаус с осколком в груди, задыхающийся и жадно хватавший ртом воздух Рейн, умирающий Вертэр с окровавленным лёгким. Перед Эдитой стройными рядами шли молчаливые покойники. Штакельберг смотрела на них и не могла пошевелиться, не могла даже вздохнуть, только беспомощно водила по знакомым силуэтам глазами.

Штакельберг раскрыла глаза, сразу стала двигать руками, сминая простыни. Она уснула, и ей приснился кошмар.

Эдита встала с кровати, стала ходить по комнате, мягко наступая на пушистый ковёр, пока её взгляд не зацепился за письменный стол. К нему был придвинут стул, на котором висела командирская сумка. На ватных ногах Эдита подошла к ней, раскрыла и начала выкладывать на стол содержимое.
Слабый свет жёлтой лампочки мягко осветил помятую на углах фотокарточку. Эдита аккуратно, чтобы никого не разбудить, отодвинул стул и села, держа в руках фотографию. С неё на Эдиту смотрел Вертэр. Светлые, с тёмным ободком, глаза искрились счастьем, пухлые губы были слегка приподняты в добродушной улыбке. Он смотрел прямо на Эдиту, причёсанный, сытый, довольный, живой. На обратной стороне карточки неровными буквами был написан адрес Вертэра.
Эдита отложила фотографию, достала из ящика лист бумаги, взяла ручку и начала писать:

«Дорогая Гретель Зиндерман! Пишет вам Эдита Штакельберг, подруга Вашего покойного сына. Мы познакомились с ним в училище, несколько лет назад. Вертэр был хорошим другом и надёжным человеком. Я до сих пор вспоминаю его с теплотой.
Я знаю, что он сильно обидел Вас. Он рассказал мне об этом в октябре этого года, когда фронт свёл нас. Он сильно горевал по Вам. Перед смертью он просил, чтобы Вы не плакали. Очень сильно просил.
Я не знаю, как утешить Вас. Вертэр много рассказывал про Вас, но я так и не поняла Вашу натуру. Но я знаю, что Вы сильная женщина. Прошу Вас, как об этом просил Вертэр, — не плачьте, ради Бога, не плачьте! Мёртвым сыро и мокро, когда по ним плачут!»

Внизу Штакельберг поставила свои инициалы. Ещё раз перечитав письмо, он сложила его и сунула в сумку. Завтра она отнесёт его на почту и отправит осиротевшей матери.

Штакельберг вернулась в кровать, накрылась одеялом и попыталась уснуть. И опять перед ней появились люди, но на этот раз живые: молчаливый Гельмут, разговорчивый Адольф, за ними вереницей потянулись другие: Томас, Вернер, Хорст и Вальтер, майор, Гюнтер.

Ближе к четырём часам Штакельберг уснула. Ей снилось училище: тёплое, спокойное, по-весеннему тихое и, как теперь понимала Штакельберг, беззаботное.

***

Две недели прошли для Штакельберг медленно и скучно. Каждый день она гуляла с Паулем, смеялась с ним, потом ходила одна, бегала от марширующих солдат, чтобы не вскидывать в приветствии руку, заходила в знакомые магазинчики и равнодушно отвечала на вопросы знавших её ещё с детства продавцов.

Рождество Эдита провела у себя в комнате, не выходя к остальным. Она не готовила никакому подарков, не ждала их от других. Эдита не праздновала Рождество, этот праздник был ей чужд, и остальные прекрасно это понимали.

А 27-го декабря пришло письмо от Гюнтера, которое заставило Штакельберг в спешке собрать вещи, выкупить билеты на скорый поезд и покинуть Берлин ещё на несколько месяцев...

____________________________

3671 слов