Под одним небом Вердена.

Десятое июля тысяча девятьсот восемнадцатого года. Рассвет над Верденом вставал холодным, серым и тревожным, предвещая не столько ленивое наступление нового дня, сколько очередное суровое испытание.По приказу командования, сводный отряд нашей поредевшей русской роты - солдат Русского Легиона Чести, - выдвинулся из траншей на отчаянную контратаку. К людям был намертво прикреплен кинологический отряд во главе с Раданой. Перед ними стояла жестокая задача: во что бы то ни стало отбросить наступающих немцев с недавно захваченных передовых позиций и вернуть Франции хоть клочок иссеченной снарядами, сочащейся кровью земли. Плотное, удушливое напряжение висело в утреннем воздухе, густо смешиваясь с резким запахом серного пороха и раскисшей мокрой глины. Каждый изможденный солдат, каждый боевой пес отчетливо понимал: это будет страшный, беспощадный бой.
С первыми блеклыми лучами июльского солнца они единой цепью двинулись вперед, пробираясь сквозь разбитые в щебень траншеи и глубокие, дымящиеся воронки от тяжелых снарядов. Собаки, давно привыкшие к этому кромешному аду, бежали чуть впереди людей. Их чуткие, натренированные ноздри лихорадочно втягивали воздух, предупреждая роту о скрытых минных ловушках, ядовитых газах и затаившихся в темноте врагах. Жюльен всем своим существом ощущал нарастающий, оглушительный гул титанической битвы. Поначалу всё шло ровно так, как и планировалось на картах в штабе - ожесточенная перестрелка, медленное, яростное продвижение вперед метр за метром под прикрытием пулеметного огня. Русские легионеры сражались с леденящей душу, отчаянной храбростью обреченных, а псы работали с неистовой, слепой преданностью: под свист шрапнели передавали секретные сообщения, искали раненых в завалах и лапа в лапу участвовали в жесткой зачистке немецких окопов. В какой-то момент, во время суматошной рукопашной схватки во второй линии траншей, они нос к носу столкнулись с частью штурмового немецкого собачьего отряда - поджарыми доберманами и массивными овчарками. Это были точно такие же тренированные, безжалостные машины войны, но пришедшие с другой, враждебной стороны фронта. В этой узкой, залитой кровью земляной щели не оставалось времени на выяснение отношений или тактические маневры. Вспыхнули лишь первобытные звериные инстинкты и суровые армейские приказы. Начиналась смертельная свалка клыков и когтей.
На протяжении всех месяцев на войне Жюльен-Анри безупречно выполнял самые разные поручения: носил донесения, замирал на потах, бесшумно скользил тенью по серой зоне и даже участвовал в патрулях. Но в открытой, жестокой окопной схватке «клыки в клыки» с чужими военными псами ему до этой секунды сходиться еще не приходилось. Внезапно из порохового дыма, заволокшего разбитый бруствер, прямо на него вынырнули два крупных, поджарых вражеских кобеля. Они шли слаженно, намереваясь мгновенно подмять француза под себя. Сердце пуделя совершило дикий кульбит, но бежать он не стал. Помня всё, чему его учили, Анри упрямо выставил вперед стертые лапы, натянул мускулы и принял безупречную боевую стойку. Он яростно, ожесточенно зарычал на врагов. И вдруг...произошло нечто невероятное. Немецкие штурмовые псы, только что готовые разорвать его на части, внезапно замерли. Их уши испуганно прижались к затылкам, оскал дрогнул, и оба кобеля начали медленно, трусливо пятиться назад в дымку. Жюльен на секунду ошалел от гордости. В его наивном сознании промелькнула ликующая мысль, что за время тренировок он наконец-то стал выглядеть настолько сильным, грозным и визуально устрашающим, что сумел одним своим видом обратить в бегство элиту немецких питомников! Но его иллюзия лопнула в то же мгновение. Анри заметил, что испуганные глаза врагов направлены вовсе не на него. Немцы смотрели куда-то поверх его головы, назад.
Пудель обернулся и замер. Прямо за его спиной, лапа к лапе, стояла Радана. Будучи по своей породе чуть пониже Жюльена в холке, овчарка была в полтора раза шире его в груди, тяжелее, крепче и монолитнее. Её тело, будто высеченное из камня, сейчас превратилось в сплошной сгусток смертоносных мышц. Шерсть на её чепрачной спине стояла дыбом, янтарные глаза горели первобытным огнем, а из пасти вырывался такой утробный, вибрирующий и леденящий душу рык вожака, что воздух вокруг, казалось, зазвенел от этой ярости. Подчиняясь закону природы, альфа защищала своего хрупкого партнера. Она не имела права позволить врагам коснуться его шкуры.
—Назад, Анри! - глухо, страшно выдохнула она, и в ту же секунду Радана мощной золотой молнией пружинисто рванулась вперед, совершая свой знаменитый затяжной прыжок. В это мгновение вражеские псы, поняв, что отступать поздно, приняли бой. Схватка была неописуемо жестокой. Овчарка в одиночку врезалась в двоих противников. В узком пространстве окопа поднялась бешеная, удушливая стена из земли, известковой пыли и брызг темной крови. Псы катались клубком, щелкали челюстями, рвали мясо и сухожилия. Клочья бело-серой и черной шерсти летели в разные стороны под яростный, захлебывающийся рык дерущихся. Рада билась с неистовством демона, закрывая пуделя своим телом, пока люди вокруг вели непрекращающийся огонь из винтовок.
Вокруг них земля ходила ходуном, свистел свинец, и воздух был раскален до предела. Вражеские солдаты вели непрекращающийся, беспорядочный огонь сквозь пелену дыма, и в этой безумной окопной свалке пули не разбирали рангов. Радана уже почти подмяла под себя второго вражеского кобеля, когда над бруствером оглушительно затрещал немецкий пулемет. Свинцовый ливень полоснул по земляной насыпи, в щепки разнося деревянные крепи траншеи. Случайная шальная пуля, пробив воздух, со страшной силой ударила овчарку по касательной, прямо в правое плечо. Рваный металл с мясом выдрал кусок плотной ткани оливкового жилета и глубоко располосовал лопатку, уходя к самой шее. Удар был настолько колоссальным, что Радану с глухим хрипом отбросило прочь. Из её раскрытой пасти брызнула темная кровь, и она тяжело, безвольно рухнула на дно траншеи, прямо в серую верденскую грязь. Глаза овчарки мгновенно закатились, и она замерла, потеряв сознание от болевого шока. В дикой природе падение вожака означает мгновенную смерть для всей стаи - ведомые инстинктом, волки или собаки впадают в панику, дезориентацию и трусливо бегут с поля боя. Но Хвостатый легион взращивали на других законах. Они были профессиональными военными собаками. Большинство псов отряда к этой секунде уже окончили свои личные локальные битвы, ликвидировав противников в этом секторе, и теперь начали действовать незамедлительно. Никто не заскулил и не поджал хвост. Повинуясь железной дисциплине, Рекс и Сталь мгновенно перехватили командование, Гранит и Гром встали нерушимой живой стеной на повороте окопа, сдерживая натиск. И на фоне этой четкой, холодной армейской работы отчаянное поведение Жюльена-Анри выглядело пронзительно, почти безумно. Увидев, как его «грозовая туча» рухнула в грязь с окровавленной пастью, пудель полностью потерял весь свой хваленый аристократический самоконтроль. Вся его вселенная схлопнулась в одну точку. С диким, разрывающим легкие воем Анри на полной скорости подлетел к бесчувственному телу Раданы. Он рухнул перед ней на колени, полностью закрывая её израненное плечо своим собственным телом от летящих пуль и осколков. Из его черных глаз крупными хрустальными каплями катились слезы, смешиваясь с пороховой гарью на обстриженной морде. Жюльен горько, безудержно плакал, отчаянно вылизывая её окровавленную морду и судорожно подталкивая носом её массивную голову, словно умоляя её очнуться. Его вересковые косы трепались на ветру, покрываясь копотью и чужой кровью.
—Проснись... Молю тебя, Хадани! - захлебываясь слезами, дико скулил он на своем картавом языке, напрочь игнорируя свист шрапнели над головой. - Не смей умихать, слышишь?! Я не отдам тебя этой войне!
В этот страшный миг изнеженный парижский пудель демонстрировал такую слепую и яростную верность, какая поразила даже Бурана. Анри было глубоко наплевать на тактику, на приказы унтер-офицера и на собственную жизнь. Он был готов умереть прямо здесь, на дне этой лотаринской траншеи, лишь бы его генерал-майор открыла свои золотистые глаза.
Затем всё стремительно и бесповоротно пошло не так. Сопротивление немцев оказалось не просто ожесточенным  - оно было сокрушительным и подавляющим. Из-за холма, из мрачной глубины леса, словно восстав из-под самой земли, хлынули свежие германские подкрепления, численность которых в десятки раз превосходила любые ожидания штаба. То были не измотанные, отступающие части, а свежая, идеально организованная штурмовая сила, которая не оставила поредевшей русской роте ни единого шанса на спасение. Оглушительные звуки пулеметных очередей, взрывы гранат и крики раненых смешались в единый, сводящий с ума гул. Отряд Русского Легиона Чести оказался в мертвой, глухой ловушке. Враг молниеносно обошел их с флангов и тыла. Схватка превратилась в хаотичное, отчаянное отступление, а затем - в полную, звенящую безысходность. Легионеры до последнего патрона пытались отстреливаться из разбитых винтовок, псы яростно лаяли, пытаясь отыскать в дыму хоть какой-то проход для прорыва, но серо-зеленые шинели немцев были повсюду. Кольцо окружения сжималось всё сильнее, перемалывая остатки роты. В этом кромешном хаосе, где каждый дрался за собственную жизнь, даже несколько немецких штурмовых собак, отсеченных огнем от своих вожатых, оказались зажаты в общем кольце - полностью растерянные, напуганные и не знающие, куда податься под натиском тяжелых сапог.
Наконец над окопом, перекрывая стоны умирающих, раскатисто разнеслись жесткие, победные крики врага:
—Hände hoch! Waffen nieder! - Руки вверх! Оружие на землю!
Обессиленные, окровавленные русские солдаты с пустыми, бесполезными трехлинейками один за другим начали поднимать руки. Израненные псы-солдаты, остро чувствуя сокрушительное поражение людей, преданно прижимались к шинелям своих хозяев - их инстинкты безошибочно подсказывали, что битва проиграна. К лежащей в грязи Радане, пробиваясь сквозь ряды конвоиров, первыми бросились Буран и Нева. Они встали вокруг неё плотным живым щитом, охраняя своего поверженного лидера. Всем псам отряда было до безумия, до леденящего хребет ужаса страшно: если овчарка не очнется прямо сейчас, немцы просто добьют бесчувственного русского вожака штыком, как бесполезный груз. И вдруг, пока немецкие солдаты отвлеклись, обыскивая пленных легионеров, Радана судорожно вздохнула. Её веки дрогнули, и она медленно, с огромным трудом открыла свои глаза. Посмотрев на плачущего над ней пуделя и на испуганные морды Бурана с Невой, овчарка сплюнула набрякшую в пасти кровь и хрипло, с трудом ворочая разбитыми брылями, выдала свою фирменную, леденящую окопную иронию:
—Ну чего...чего уши развесили, похоронная команда? Рано мне еще под землю...Там, на том свете, устав наверняка еще скучнее нашего, да и интенданты...кашу тоже без мяса выдают.
Услышав этот суровый, но такой живой голос, Жюльен от счастья едва не залаял во весь голос, уткнувшись носом в её испачканную мазью макушку. Их генерал-майор была жива. И  они по-прежнему оставались стаей, готовой драться до самого конца.
Жюльен-Анри, намертво вжавшись в грязную землю рядом со слабеющим боком своей партнерши, испуганно наблюдал, как немцы быстро, грубо и жестко обезоруживали их людей. Вражеские солдаты бесцеремонно связывали уцелевших легионеров телефонным проводом, пинками выстраивали в шеренгу и выворачивали карманы шинелей. Его сердце бешено, до тошноты колотилось в груди от первобытного страха и полного непонимания происходящего.
Что теперь будет? Куда их погонят эти серые люди?
—Führen Sie sie in Gefangenschaft! - грозно, лающе выкрикнул немецкий офицер, властно указывая рукой вглубь своих перерытых позиций. Его резкий прусский голос прозвучал над притихшим окопом как окончательный, не подлежащий обжалованию судебный приговор.
—Понимаю я этот их немецкий... - глухо, зловеще прорычал старый Буран. и его седые брыли мелко задрожали. - Ну всё, хлопцы. Конец нашим маневрам. В плен нас повезут.
Измученных, окровавленных солдат Русского Легиона Чести и их верных псов, а также тех нескольких дезориентированных немецких собак, которые по воле рока оказались в этой же огненной западне, конвоиры начали прикладами гнать назад, в сторону вражеских лотаринских тылов.
Плен. Это страшное, позорное слово звучало для французского аристократа чуждо, дико и ужасно. Весь его благородный марш-бросок из Парижа, вся его великая миссия в одночасье обернулись полным, сокрушительным провалом. И теперь Жюльен-Анри, вместо того чтобы с гордо поднятой головой вернуться домой героем, исхудавший и израненный плелся под дулами винтовок навстречу кромешной, пугающей неизвестности
Единственное, что удерживало его на лапах, - это тепло Раданы, которую Буран и Гром бережно тащили на волокушах следом за ним.