Брилонская вишня

Сначала он не понимает, почему у ушей так громко стрекочут кузнечики, а где-то над головой во всю глотку горланят птицы.

Ничего не чувствует. Ни своего тела, ни пространства вокруг. Такая... странная пустота, невесомость... Будто бы сейчас он парит в воздухе. Или брошен под воду, где каким-то образом научился дышать.

Неожиданно к горлу подступает кашель, и Берус заходится в нем. По глотке будто скребет стекло, царапают невидимые когти...

Из последних сил он делает попытку скорчиться в кашле и разрывает склеенные кровью веки.

Все, что он видит - высокая жухлая трава перед глазами.

Дергается и, с силой разлепив обмазанные засохшей кровью губы, испускает мучительный стон. Пытается шевельнуть хоть чем-то - и тело вспыхивает невыносимым болевым пожаром - так, что в глазах начинает чернеть, а к горлу подступает тошнота.

Разбитый нос даже не может втянуть запахи. Только кисловато-горький - крови. Крови, которая в носу, которой вымазано все лицо, которой хочется рвать, извергать ее из себя, выташнивать до последнего.

Голова начинает кружится, а темнота упорно не расступается, утягивая Беруса к себе. Из последних сил держа себя в сознании, он сплевывает тягучей черновато-красной слюной. Звон в ушах нарастает, нарастает и жар в животе. А не потерял ли он в аварии ноги? Почему он их совсем не чувствует?

Глупо. Глупо было столько всего пройти, вырваться живым из лап группенфюрера и жаждущих его смерти солдафонов, проскочить между пулями - и погибнуть в аварии.

Боль охватывает тело странными вспышками. То взрывается нестерпимым всплеском, заставляющим глаза лезть на лоб и дергаться в болевой судороге. А то затихает...

И последнее гораздо страшнее. Будто бы эта боль была затаившимся в кустах тигром, который пригнулся, готовясь совершить прыжок на оленя. Это затишье заставляло Беруса задумываться: а точно ли он все еще жив?..

И нет сил даже оглядеться. Невозможно посмотреть, где ты сейчас находишься. В каком состоянии машина и, что самое важное - твое тело.

Берус снова сплевывает. Собрав оставшиеся силы, поднимает голову и поворачивает ее назад.

От одного вида задней части собственного тела к горлу подступает рвота, и он с обессиленным ревом выворачивает ее на траву. Оголенные куски мяса, окруженные тонкими ошметками кожи и одежды, в неестественной позе вывернуты и придавлены оторванным сидением автомобиля. Не то их так изрезали осколки разбитого стекла или детали автомобиля, не то огонь... но откуда бы этому огню взяться и куда деться?

Поднятие головы забирает слишком много сил, что позволяет небытию вновь затянуть Беруса в свои сети.

Спустя неопределенное время просыпается.

На улице уже вечереет, солнце почти полностью зашло... Начинают чувствоваться запахи: помимо крови, еще горелой резины, бензина, дыма...

Берус закашливается. Вцепляется ногтями в траву и пытается отодрать приклеенные запекшейся кровью ноги от обивки сломанного сидения. Не получается. Ноги присохли слишком сильно, а любое движение отзывается новым жаром в ногах и чернотой в глазах, грозя очередной потерей сознания.

Внезапно сквозь звон до него доносятся глухие голоса и треск сухих веток под ногами.

Не разобрав слов, да и не убедившись в реальности происходящего, Берус, тем не менее, вновь разрывает слипшиеся губы и вырывает из глотки обессиленный хрип:

- Помогите!

Голоса замолкают, но ветки под ногами принимаются хрустеть активнее и все ближе.

Берус захлебывается в кашле, жмурится, в который раз сплевывает кровавую слюну. Тело все изгибается в очередной болевой судороге.

А когда открывает глаза, то видит две пары потрепанных башмаков прямо перед своим носом.

Справляясь с тошнотой, медленно поднимает голову. Два мутных силуэта в свободных рубахах и жилетах из овечьей шерсти возвышаются над ним, синхронно храня молчание.

Берус задыхается. Прокашливается и беспомощно хрипит:

- Помогайт! Пожалуйста, помогайт! Не... не бросайт меня здесь один, я...

И кашель снова царапает горло. Зато силуэты становятся четче, и Берус уже видит перед собой не расплывчатые фигуры, а двух мужиков лет шестидесяти. С плетеными корзинками... наверное, что-то собирали в лесу... судя по жердям в руках - нащупывали грибы...

- Немец, - медленно произносит один из них - с седыми усами.

Берус со стоном выдыхает. Мотает головой - отгоняет снова подплывающую темноту. Выдавливает:

- Я немец, я... Я не хотейт причиняйт вам зло, я хотейт получайт помощь! Я хотейт быть живой!

Усатый прищуривается, ставит корзину на землю и медленно скрещивает на груди руки. Зато второй - с небольшой черной бородой - недобро посмеивается:

- От ишь как получилось оно... Сами себя, ублюдки фашистские, сами себя... Ну, чагой, фриц, хорошо на русской травушке лежится?

- Помогайт! Помогайт, пожалуйста! Я не делайт вам зло!

В безысходности Берус дергает окровавленной рукой и цепляется за перевязанную портянкой щиколотку мужика. Тот отвечает яростным пинком.

Берус дико взвывает, скорчивается на земле и от боли изо всех сил закусывает собственную руку. Давится кашлем, тихо стонет и едва слышно скулит, чтобы не сорваться на крик.

- Ты что, фриц, башкой своей немчурской кумекаешь, будто мы тебя жалеть станем? - бородатый плюет на спину Берусу. - Думаешь, простим все сразу? У меня сына на фронте ваш брат без руки оставил. Молодой парнишка, жить да жить бы ему - ан, нет! Вот как он теперь без руки?

- Я не трогайт ваш сын, - выплевывает Берус с нескрытой яростью, прижимая к животу руки. - Я никого рука не лишайт.

- У Василича вон, - мужик кивает на друга, - невестка с голоду померла, от сына вестей нет, сам с женой внучку махонькую кое-как тянет... Напали на нас, змеи подколодные, а теперь все? Помощи просите?! Да вот вам, гниды!

Его жердь обрушивается на спину Беруса. Потом на лицо, потом - едва не пронзает бок.

И он лишь вяло дергается от каждого удара, вскрикивает, жмурится и раз за разом ныряет в спасительную темноту, просыпаясь от очередной вспышки боли. Его избивают нещадно, вкладывая все силы вкупе с животной жестокостью. Под конец больной организм настолько истощен и изувечен, что Берус под гнетом нестерпимой боли извергает из желудка кровавую желчь. Только после этого дергается в последний раз и почти перестает реагировать на удары и пинки.

- Добьешь? - слышит - то ли во сне, то ли в искаженной звоном реальности.

- Сам помрет. После такого обычно не выживают... да и никто ему не поможет, Василич, не наивничай! Будет валяться, пока с Богом не повстречается... хотя такому, как он - дорога только к бесу...

Прощальный скрип веток - и Берус вновь теряет сознание.

Просыпается от неимоверной жажды.

Во рту теперь не чувствуется ни крови, ни желчи, ни рвоты. Просто сухость. Такая, что невозможно пошевелить языком.

Даже не открывая глаз, чувствует, что вокруг - темнота. Ночь. Ночью по улицам не ходят люди. Не у кого просить помощи. А если Берус не попьет до утра - умрет. И неизвестно, откуда он это знал. Просто чувствовал.

Может, повезет, и его обнаружит отряд партизан. Русских ли или немцев - это уже не столь важно... Главное, чтобы люди были добрые. Что очень, очень маловероятно.

Хоть бы дождь пошел. Лужи появились. Берус бы поднапрягся, дополз до них и глотнул теплой воды... Силы бы восстановились. А сколько он проживет так, в поле, посреди сухой травы и оголодавших воронов, которые слетелись на запах крови и свежего мяса? Насколько ему хватит сил?

- Кш, - шипит Берус костлявой птице, по-человечьи склонившей голову набок.

Ворон будто только и ждет, когда последние силы жертвы иссякнут, и он спокойно сможет насладиться еще теплой плотью.

И очередной звон в ушах, темнота вокруг - и небытие...

На этот раз приходит в себя оттого, что что-то острое упирается ему в бок.

Только Берус открывает глаза, как ощущение острого предмета пропадает.

Морщится. Обессиленно стонет, с трудом поворачивает голову...

И вновь видит перед собой чужие ноги.

Откуда-то сверху виднеется длинная палка. Наверное, именно ей человек тыкал Беруса в бок, чтобы проверить: жив он или нет?

- Помогайт... - Берус едва ворочает ослабшим языком, пока голос от жажды не пропал окончательно.

Человек от неожиданности отскакивает, не удерживает равновесия и падает.

Это молодой парень. Даже скорее мальчишка-подросток, ведь всех взрослых парней забрали на фронт, а одежда пацана никак не походила на военную: слишком большая ему рубаха - наверняка отцовская - и перевязанные на поясе веревкой широкие штаны. Лунный свет обливал его, и образ виделся невообразимо ярко.

- Помогайт... - шепчет Берус, сотрясаясь от обиды и боли. - Помогайт, пожалуйста! Ну пожалуйста! Я тебе не желайт зло! Помогайт мне!

Мальчишка вскакивает, пятится назад и испуганно мотает головой. Не дай бог уйдет сейчас...

- Стой! - вопит Берус. - Не надо, не беги! Я умирайт! Пожалуйста, не беги! Помогайт! Помогайт мне!

- Угу, помогу я вам... - бубнит пацан, утерев нос кулаком. - А вы меня застрелите.

- Nein! Я не хотейт тебя стреляйт! Я не трогайт тебя, я не хотейт убивайт! Умоляю, помогайт! Пожалуйста!

Пацан делает еще шаг назад. Сжимает губы. Выпаливает:

- Откуда я знаю?! А вот возьмете и убьете! Вы ж немец!

- Я немец, я не трогайт тебя!

Он смотрит... но скорее испуганно и недоверчиво, чем ненавистно.

- Что ж вы у русских помощи просите? - нервно усмехается пацан. - Просите у своих, у фашистов! А то, значит, оккупировали нас, хозяйничаете, а мы еще...

- Подходийт сюда. Пожалуйста. Я очень просийт.

Пацан снова утирает нос.

Берус пытается дернуть рукой, но и они теперь ему не подчиняются.

Кивком указывает на свой окровавленный мундир и сипит:

- Подходи. Дотягивайся... до кобура. Кобура на левый сторона мой китель. Доставай пистолет и забирай себе. Можешь выкидывайт. Уничтожайт.

- Зачем это?

- Чтобы ты понимайт: я не хотейт стрелять тебя.

- А если я убью вас им?

Берус тяжело вздыхает.

- Я все равно умирайт, если ты мне не помочь.

Пацан думает примерно с минуту.

И затем осторожно, на носочках подкрадывается к Берусу. Садится перед ним на корточки, оттягивает кобуру и вынимает из нее пистолет. С подозрением рассматривает.

Пожимает плечами и втискивает в веревку, держащую штаны.

- Стой... - бормочет Берус. - В мой форма... китель... левый карман... Сунь рука туда...

Чуть осмелев, пацан послушно ныряет ладошкой в карман изорванного кителя и достает оттуда карманные часы.

- Забирай, - тяжело дыша, произносит Берус. - Это... это очень дорогой часы... Мне их дарийт отец из Англия... Быйт сделан... из чистый серебро.

- И сколько примерно стоят?

- Я не знайт русский цены. Клянусь, часы очень хороший. Дорогой...

Пацан пожимает плечами, и часы отправляются в широкий карман его штанов.

- Что с вами случилось? - спрашивает - но с совершенно другой интонацией. Доброй такой, сочувствующей. И совсем без тени страха.

- Я попадайт в авария...

- Идти можете?

- Я не могу даже вставайт.

Пацан присаживается на корточки перед Берусом и внимательно его изучает.

- Сейчас... - бросает, резво вскакивает и огибает кровавое тело.

Хватает Беруса за руку и пытается поднять.

Тот мгновенно цепляется за плечо пацана. Сжимает губы, рывком отдирает присохшие к сидению ноги и наваливается на мальчишку, перекинув руку через его плечо.

- Ты пешком? - шепчет Берус, справляясь с диким головокружением, тошнотой и желанием рухнуть на землю.

- Не, вон моя телега! Я на лошади. Аккуратней, я в нее вас усажу... тихо-тихо, не упадите! Вот так, я держу, все хорошо! Больно? Больно, да?

Берус закусывает губы. С трудом переставляет грузные израненные ноги. Не свалиться помогает только опора в виде плеча пацана.

- Сейчас в горку... - болтает на ходу мальчишка. Такое чувство, что он совсем не устает тащить на себе раненого офицера. А с виду щуплый такой, хрупкий. - Не трудно вам в горку будет?

- Пошли, - выдает сквозь зубы, впиваясь от боли ногтями в плечо пацана.

Горка оказалась небольшой, а на дороге действительно стояла телега с мирно ждущей лошадью.

- Вы сами залезете? - мальчишка останавливается. - Я вас туда не закину...

Берус наваливается на бортик телеги. Садится. Подцепляет руками сначала одну свою раненую ногу и закидывает ее на пол транспорта, затем другую.

- Залезайте под лавку, - вздыхает пацан и запрыгивает следом. - Я за дровами ехал - мамка послала, а тут...

- У тебя есть попить?

Мальчишка на секунду задумывается. Шарит ладонями по полу телеги и вынимает откуда-то помятую фляжку.

- Тут совсем мало... - шмыгает носом. - Попейте хотя бы вот это. Пока...

Берус жадно присасывается к фляге. Глотает, прямо-таки чувствуя, как живительная влага наполняет его организм, заливается в каждую клеточку тела и восстанавливает все раны.

Высушив фляжку до дна, Берус протягивает ее мальчишке.

Пацан в это время долго осматривает изорванные в месиво ноги, нацистскую окровавленную форму, следит за движениями Беруса. Вздрагивает, когда тот возвращает ему пустую фляжку, хватает ее и откидывает в угол телеги.

- Прилягте под лавку, - неуверенно повторяет. - Я завешаю вас тряпками да тулупами... Сами сможете? Может, помочь вам?

Пацан тянется было к Берусу, но тот легонько ударяет его по ладоням. Вцепляется ногтями в деревянный пол, подтягивается корпусом и перекладывает руками раненые ноги. Под лавкой телеги так тепло... И древесиной свежей пахнет, сеном...

- Как вы дошли до такого? - спрашивает вполголоса пацан, все еще с легким подозрением глядя на Беруса.

Берус открывает рот, чтобы ответить - но выпитая вода, теплое место и ощущение безопасности разморяют его против его же воли.

Ничего... он не обязан говорить все и сразу. Он не обязан вообще отчитываться перед этим мальчишкой.

Снова чувствует, что сон подарит ему больше сил.

Снова чувствует, что если он уснет - обязательно проснется вновь...

***

- Я... я не умею! Нет, я не буду этого делать, я боюсь!

- Будешь!

Берус закрывает глаза. Упирается затылком в пыльную стену стайки и нехотя выбрасывает:

- Пожалуйста.

Мальчишка садится на жердь калитки загона, который на данный момент пустовал. Воняет здесь соответствующе: коровьим навозом, пылью и прелым сеном. Но Берус и сам понимал, что никуда больше пацан его спрятать не сможет, а стайку после тяжелой болезни матери посещает теперь только он.

- Я мог бы... - пацан все еще мнется. - Но... мне страшно.

- Но я не могу делайт это сам, ты же понимайт?

- Я понимаю, конечно... но...

Мальчишка жмурится. С силой сжимает почерневшую от старости жердь и делает последнюю попытку отступить:

- Вы будете сильно кричать, мамка вас услышит...

Берус сплевывает в сторону. Все еще непослушными пальцами расстегивает пуговицы своего кителя. Запрокидывает голову, морщится от боли и медленно стягивает его с себя. Сворачивает, зажимает между зубов. Снова с надеждой смотрит на мальчишку.

И тот наконец решается.

- Ладно, - взмахивает рукой. - Сами напросились, хотя знали, что опыта у меня в медицине нет никакого. Сейчас за водкой дедовской сбегаю, он ее в подполе занычил. И бинтов захвачу, но за бинты не ручаюсь! Не помню, то ли мамка их на повязки пустила... то ли остались еще где...

Пацан исчезает. Оставляет Беруса, выплюнув китель из зубов, озираться в этом убежище.

Малоприятное. Одно из тех, о которых рассказывал отец после посещения Советского союза. Мерзкое, тошнотворное, душное, да еще и коровы в загонах так тоскливо - даже не мычат - воют. А из деревянной клетки доносится тихое кудахтанье кур...

Наверное, семья этого пацана - одна из тех, что, несмотря на войну и всеобщий голод, стараются держаться в достатке.

Все равно Берус должен быть благодарен мальчишке, что он, рискуя своей жизнью, не только спас его, но и спрятал в своей же стайке. Может, недели хватит, чтобы подлечиться, а потом...

Берус вздыхает.

Он ведь давал клятву, клятву офицера СС. Теперь он не офицер. Что будет дальше?

Восстановить наверняка уже заброшенную квартиру Вернера в Брилоне. Помочь морально и материально его сестре и матери. Кажется, у него даже родилась племянница...

И, наверное, стоит наконец-то последовать тем советам, что Вернер неустанно Берусу внушал. Стать сильнее, заняться творчеством. Стать индивидуально значимым, а не только тем, что ты принадлежишь Рейху. Вернер ведь со своей чуткой душой понимал в этом мире гораздо больше, но перечить Берусу никогда не смел.

С визгливым скрипом дверь стайки открывается. Пацан, по-воровски оглядевшись, шустро заходит и запирает за собой. Пистолета и часов у него уже не наблюдается. До чего хитрый парень...

- Мамка задремать легла, - говорит шепотом, будто даже здесь боится потревожить сон матери. - Бинты не нашел, но добыл марлю! Сейчас водочкой размочим... Вы точно кричать не будете?

Пацан присаживается на колени. Только сейчас Берус замечает в его руке железную миску.

- Я вам хлеб в молоке размочил, - вздыхает мальчишка. - Вы есть хотите?

Есть Берус хотел, даже более чем. Дрожащими руками он берет миску, чуть разливая молоко. Ставит себе на колени. Подчерпывает размякший кусочек хлеба и отправляет в рот.

- Как вас зовут? - медленно протягивает пацан, наблюдая за Берусом.

Он усмехается, и разорванные губы чуть пощипывают. Опускает ложку в молочно-хлебное месиво и протягивает ладонь:

- Берус.

Пацан с радостью ее пожимает.

- Никогда еще не знакомился с немцами, - признается. - А меня - Серега.

Берус кивает и кусает еще один комочек хлеба.

- Тебе... - морщится, пытаясь определить возраст Сереги.

- Семнадцать мне. По идее, должен был уже на войну идти, коль желание б проявил, но не могу мамку бросить. Она еще и больная, ноги у нее почти не ходят... Мы раньше в другой деревне жили, но ее немцы заняли, мы в последний момент сюда сбежали, к бабке. Но бабка померла недавно от туберкулеза, все портянки кровью искашляла... А мы ничего, держимся потихоньку.

- Запить есть?

- А вы молоко и пейте, у нас в колодце вода вся ржавая - уж мужики понять не могут, отчего такое. Вот скоро попросим новый нам вырыть... а пока молоко пейте, оно еще лучше. Блюдо это... ну, тюря по-нашему - очень питательное.

Пока Берус ест, Серега щедро пропитывает кусочки марли спиртом. Резкий запах тут же ударяет в нос. Перед глазами вдруг всплывает образ Вернера, который часто пах именно так...

- Наелись? - спрашивает Серега и после кивка Беруса осторожно вытягивает из его ладоней миску.

Колеблется. Долго смотрит на смоченную марлю в ладонях и наконец решается.

- Зажмите китель в зубах, - просит. - А то язык от боли откусите...

И снова Берус закусывает окровавленную тряпку.

Серега со свистом выдыхает. Мелко дрожащими руками расстегивает верхние пуговицы рубахи Беруса. Оттягивает ее, оголяя плечо с пулевым ранением.

Берус часто и рвано дышит. Жмурится, сжимает губы сильнее и морально приготавливается к взрыву затмевающей сознание боли.

Аккуратно Серега промакивает рану спиртовой марлей. Берус сводит зубы до предела, задерживает дыхание и впивается ногтями в дощатый пол стайки.

Серега обливает водкой и собственные ладони. Кажется, уже осмелев, раздвигает рану пошире и влезает в плоть тонкими пальцами. Пытается нащупать и подцепить пулю. Тихо выругивается.

Берус издает глухой вой, выгибается от боли, и изо всех сил бьет кулаком по полу. Периодически дергается в судорогах, ударяясь головой о бревна. Когда в глазах все меркнет, начинает вырываться, пытается оттолкнуть Серегу от себя, кричит с зажатым ртом.

- Да погодите же вы! Стойте! Сидите смирно! И так из-за крови ничего не видно, а тут вы еще со своими дерганиями...

Уже раненые ноги в бессилии бьются о пол, а на руках содраны все ногти. Кажется, это не закончится никогда, и тонкие острые пальцы будут ковыряться в его плоти вечность...

- Я не могу... - жалобно шепчет Серега. - Я не могу... найти... Нужно отыскать какой-нибудь инструмент. Щипцы, может быть...

- Nein! - вопит Берус сквозь китель в зубах. - Nein, nein, nein!

- Но надо, вы сами просили!

- Nein! Nein, nein!

Берус дергается в сторону, но Серега ловко его перехватывает. Вновь оттягивает задравшуюся рубаху и тянет руку с щипцами к плечу.

Будь Берус здоровым - тут же бы скинул пацана с себя, но ослабший организм забирает столько сил, что огромных трудов составляет даже дернуть рукой.

- Терпите, еще немножко осталось!

Берус вжимается спиной в стену и глухо воет. Даже не понимает, сколько проходит времени - не то минута, не то целый час. Больше всего сейчас хочет потерять сознание, чтобы вынырнуть из этой боли, не чувствовать инструмента в своей ране...

- Все, все! Достал!

Берус продолжает дергаться. Хватает воздух, трясется. Все еще ощущает пальцы в своей ране, хоть и видит их перед собой - окровавленных, с багровым кусочком пули.

- Да успокойтесь вы! - Серега откидывает пулю, хватает горячими от крови ладонями лицо Беруса и разворачивает к себе. - Видите, все? Все закончилось! Только перебинтовать осталось... да на ноги спирта вылить, чтоб заражение не пошло. Но это пустяк...

Берус изо всех сил жмурится и потерянно приникает затылком к груди Сереги. Весь мокрый, весь вспотел - изо всех сил глотает горячий воздух и продолжает дрожать. Грудную клетку сковывает, и руки трясутся, но Берус находит в себе силы выдохнуть тихое "спасибо".

- Ерунда, - смущается Серега и, секунду подумав, осторожно гладит Беруса по волосам.

- Почему ты...

Берус закашливается. Поднимает голову и с вопросом в глазах шепчет:

- Почему ты помогайт враг свой страна?

- Страна, страна... Вот и именно, что страна. Против страны мы воюем, но не против людей. Просто чувствую я, что вы человек вроде хороший... Вон, и часы мне подарили, и пистолет. Наверное, у каждого человека - будь то немец или русский - есть тот, ради кого хочется жить. Да? У вас есть семья?

- Семья? Нет...

Берус задумывается на долгое время. Вздыхает и уверенно качает головой:

- Нет семья.

- Как нет? Совсем никого? Не обзавелись? Или погибли?

- Не обзавелся, погибли... Все... все очень сложно... Я даже не знайт, кто мне быйт дорогой. У меня быйт жена, быйт хороший друг. Очень хороший... Наверное, по свой друг я скучайт больше всего.

- Больше, чем по жене?

- Брак может быйт против желаний. Дружба - нет. Никогда. Если речь идти о настоящий дружба.

Серега понимающе кивает.

Улыбается, собирает с полу окровавленные куски марли и просит:

- Не расскажете о вашем друге?

- Нет, я... Я очень сильно хотейт спать. У меня исчезать весь сил. Я... я потом тебе все рассказывайт. Спасибо, Серега.

- Да, конечно! - он встает, отряхивает штаны сзади и направляется к выходу. В дверях оборачивается и бросает: - Сейчас поспите, я только еще марли принесу, перевяжу вам рану, обработаю ноги... А как его хоть звали-то?

Берус ложится на пол, прижавшись спиной к потемневшим бревнам. Подтягивает к себе китель и накрывает ноги. Закрыв глаза, сонно бормочет:

- У него быйт очень красивый имя... Вернер...

Сказал Берус это с такой нежностью, что Серега вначале опешил, а потом чуть прищурился. Но ничего не ответил.

Вышел, оставив Беруса после побега от офицеров, страшной аварии, ранения, голода и жажды - наконец по-настоящему отдыхать...

***

Знаете, так странно заболевать амнезией.

Вроде бы крутится что-то в голове, и вроде бы думаешь: вот, сейчас все вспомнишь, но...

Но не можешь поймать за хвост эту вечно ускользающую мысль.

У доктора Шнайдера было не так много времени на меня, но тем не менее он честно пытался проводить со мной беседы и пытаться восстановить по кусочкам память.

- Фрау Эбнер, - мягко обращался ко мне доктор. - Не появились ли у вас какие-то обрывки прошлой жизни?

И я искренне начинала вспоминать.

Единственное, что удавалось поймать среди скользких клочков воспоминаний - запертое помещение, похожее на сарай; накрахмаленная постель и размытый образ мужчины - предположительно, моего мужа.

И я рассказывала все доктору. Он всегда улыбался, качал головой и мягко отправлял меня назад в палату. Раны на животе уже не болели, только адски чесались, да и голова после удара раскалывалась уже не так. Единственное, с чем у меня были проблемы - с памятью, но доктор Шнайдер сказал, что имеет право выпустить меня из госпиталя и в таком состоянии.

- Память вернется, Марлин, - утешал он меня, попутно перебирая бинты. - Но не уверен, что скоро. Может, через неделю, а, возможно, месяца через три. Держать вас здесь три месяца я не могу - сами понимаете, люди каждый день поступают пачками, а коек не хватает. Вон, у меня уже сколько больных в коридоре на одеялах лежат!

Как я уже поняла, не хватало не только коек, но и еды в столовой. Три раза в день кормили только тяжело раненых и инвалидов, а нас, обычных - всего два, да и то небольшими порциями.

Вот и сейчас наступило время обеда. Те, кто мог передвигаться - ушли за едой в столовую. Кто не мог - ждали, когда еда придет сама.

А я лежу в застиранных простынях, подавляю голод и тоскливо гляжу в окно. Нет, это все еще не самое страшное. Самое страшное - когда меня отсюда выпустят. И если память к этому времени не вернется - а почему-то мне казалось, что она не вернется - страшно представить, куда я пойду и что буду делать. Больше всего я боюсь за судьбу ребенка, если таковой действительно имеется... Если так, то с кем он? С мужем? Смогу ли я его вспомнить и найти? А вдруг нет? Доктор Шнайдер сказал, что по документам я была надзирательницей в женском бараке пленных русских. Меня могут вернуть сразу в лагерь, а могут...

- Нет, это не котлета... Это бумага какая-то!

Вздрагиваю и поворачиваю голову.

На соседней койке рядом со мной сидит парень лет двадцати шести с виду. Левая его рука вся перевязана кровавыми бинтами, но на больного он не тянет абсолютно - сидит, облокотившись локтем на подушку, и бодро ковыряется ложкой в тарелке, кромсая две несчастных котлеты.

Чувствую в животе неприятное сжатие от голода и выдыхаю:

- Ешь, что дали.

Парень мгновенно поднимает на меня ярко-синие глаза. С кошачьей быстротой зрачки сужаются, моментально сфокусировавшись на моем лице.

- Мы такие раскованные? - его брови вздымаются вверх, а глаза проворно обегают все мое тело. - А еще завистливые. Бумажных котлет девочке не досталось, а она уже готова мужику глотку перегрызть.

Оттого, как мгновенно он дал мне характеристику, я смущаюсь. Пытаюсь сделать дружелюбное выражение лица. Спрашиваю:

- А какое у тебя ранение?

Он секунду думает. Отмечаю, как же этот парень все-таки похож на... на воробья. Лохматые волосы, дикие глазки, острый широкий нос, будто птичий клюв. Да и повадки с поведением делают его скорее похожим на отловленного в лесу звереныша, чем на человека.

Раньше я на тех, кто со мной в палате, не особо обращала внимания, но...

Парень ставит тарелку на тумбочку, наклоняется ко мне и вытягивает левую руку в красных бинтах. Замечаю, что на кисти нет указательного пальца.

Меня передергивает.

- Как так получилось? - выдавливаю.

Он вдруг хищно улыбается. Оглядывается по сторонам, спешно разматывает бинты и демонстрирует совершенно целый палец, загнутый под марлю.

- Пальчики гибкие, - хмыкает. - А повара особо не разбираются, у кого что болит.

- А... кровь?

- Клюквенный сок.

- И зачем?

- Жрать-то охота.

Я хмурюсь. А парень как ни в чем не бывало запихивает красные бинты под подушку, снова падает на койку и продолжает трапезу.

- По одной же котлете дают, - зачем-то продолжаю разговор. - Откуда у тебя две?

- Да фраер один зазевался. Рот разинувши стоял, пока я обед у него не свистнул. В следующий раз будет глазенки шире открывать... Не, ну это шняга какая-то! Руки бы пообрубать этим кашеварам. Зря только котлеты занычил...

Смотрю на кусочки прожаренного мяса. Сглатываю.

Парень мгновенно ловит мой взгляд. Усмехается и кивает на тарелку:

- Надо?

- Ну... - сбиваюсь. - Если можно.

- Можно, - издает смешок, и только моя изголодавшая рука тянется к тарелке, он ловко прячет ее за спину: - Но спасибо на хлеб не намажешь.

- Да не доверяй ты ему, - вдруг раздается голос с дальней койки. - У него на роже написано, что он мошенник.

- Написано?! - мгновенно скалит зубы мой собеседник. - Раз написано - почитай, а я неграмотный!

- Он тебя облапошит так, что мама не горюй, - продолжает тот же мужчина с дальней койки.

- Сказал хрен, что прячет кольцо в панталонах, чтоб к медсестре катить, - огрызается парень и обращается уже ко мне: - Курить будешь?

Неожиданно ощущаю внутри жадную тягу к табаку. Издаю смешок:

- А за папиросы ты тоже чего потребуешь?

- Первый раз бесплатно, - невозмутимо отвечает, вынимает клочок бумаги, ссыпает на него табак из кисета и, облизнув пальцы, ловко сворачивает. Его тонкие и гибкие пальцы похожи на паучьи лапки - настолько подвижны, проворны и ловки они в работе над сигаретой.

Протягивает мне, но не успеваю я коснутся - как он тут же отстраняет руку и ухмыляется.

- Не научишься сама сигаретки крутить - хреново дальше придется. Ну-ка возьми у меня бумагу с табачком и сверни себе курево. Для твоего же блага стараюсь.

Сказать оказалось легче, чем сделать. Сворачивать у меня не получалось, табак рассыпался. Парень снисходительно взирал на мои попытки, покуривая и назло выпуская дым мне в лицо.

- Пальчиками работай, - лениво подбадривает. - Работай пальчиками, давай! Как покрутишь - так и покуришь. Если хорошо пальчиками работать уметь - они тебя и прокормят. Пальчики - они ж везде нужны... Так как тебя, говоришь, зовут?

- Марлин.

- Кифер, - он даже не протягивает руку для приветствия.

И голос с дальней койки снова вмешивается:

- А чего ж тебя тогда доктора Эрихом кличут?

- Я граф, у меня двойное имя, - отмахивается Кифер. - Так ты в натуре ниче не помнишь? Совсем?

- Почти.

Он смотрит прямо мне в глаза, будто проверяя мои слова на искренность. Криво улыбается, забирает клочок бумаги у меня, скручивает самостоятельно и протягивает.

- Зажигалочку? - предлагает миролюбиво.

- Не мешало бы.

- Лови.

Я чиркаю и вожделенно затягиваюсь. Кифер в это время обегает меня взглядом с ног до головы.

- Ну? И что ты просишь за котлеты?

Только он открывает рот, как в палату буквально вламывается медсестра и кричит:

- Кто опять на весь госпиталь дымит?! Здесь больные, между прочим! Эрих, снова ты?!

Кифер незаметно гасит свою сигарету, качает головой и совершенно искренне выдает:

- Нет же, это все она!

- Мне все равно, кто это сделал! - бушует медсестра. - Будете дымить - в окно вас выброшу! Ишь чего, больных они мне тут отравляют!

С этими словами медсестра удаляется - так же резко, как и появилась.

- Отравляют, отравляют... - морщится Кифер и сплевывает прямо на пол. - Правильная такая... А пациентам на шею вешаться - это, значит, можно. Кольцо человек спрятал - а она уже в объятия кидается. Холостой, думает... Конечно, зачем мозгами шевелить, когда есть другое место...

Он фыркает, забирается с ногами на койку и подзывает меня к себе жестом.

- Ты мои котлеты можешь брать, - шепчет. - Об одном попрошу: постереги мою койку, пока меня не будет. Мне ночью кое с кем встретиться позарез надо, а из госпиталя не выпускают. Я подушки одеялом накрою, но мало ли, вдруг проверка... Ты уж постарайся, чтоб меня не застукали, отвлеки чем. Я быстро, туда и обратно, моргнуть не успеешь! А я тебе за это еще неделю буду хавчик таскать, годится?

- И сигаретами угощать будешь? - усмехаюсь.

- А то! Еще как буду!

- Годится.

Глаза Кифера вмиг загораются. Он улыбается довольным котом, еще раз окидывает меня хитрым прищуром и протягивает наконец тарелку.

Хватаю ее и слишком уж жадно вгрызаюсь в котлету. Неплохая котлета... И зря он ее ругал.

- Ты, молвят, надзирательницей была? - между тем спрашивает Кифер, грызя тоненькую деревянную палочку.

- А ты?

- А я абвер. Ну, знаешь... То тут, то там, - он недобро ухмыляется.

- Абвер? По-русски, выходит, хорошо болтаешь?

- Даже песни русские знаю! - хмыкает Кифер, сплюнув обгрызенную палочку.

И когда он даже еще не начал петь - я почему ты была уверена: я его пойму. Где-то на кромке сознания у меня притаилось хорошее знание русской речи, и это меня нехило пугало. Может, я тоже какой разведчицей была? Кто знает...

Кифер закидывает руку на спинку койки и хриплым голосом заводит русскую песню.

Любовь ширмача, как огонь, горяча,
А проститутка, как лед, холодна.
Оба сошлися они на подбор -
Она проститутка, а он карманный вор.

Вот утро приходит - он о краже хлопочет.
Она на кровати лежит да хохочет.
И вот завалился - в легавую ведут.
Ее, проститутку, товарищи ждут.

Ведут его на кичу, а кича высока.
Стоит моя Моруха - и руки под бока.
В централ меня погонят дорожкой столбовой.
Имею я диканку, мальчишка молодой.

- Завязывай, - кричит все тот же самый голос с койки.

Кифер хмыкает, закидывает ногу на ногу и смотрит на меня.

- Напев хороший, - улыбаюсь и почему-то решаю солгать: - Только слова мне непонятны, я не знаю русского.

- Да ну? - Кифер резко прищуривается, и его взгляд полыхает холодом - так, что меня бросает в дрожь. - Ну, что ж... Переводить воровские песни совсем необязательно.

Он спрыгивает с койки и тормошит одеяло. Начинает шипеть:

- Когда они эту простынь меняли, суки... У меня так чесотка от них будет, на дерьме каком-то спать заставляют. И еще в душ очередь такая, что не прорваться! Я уже весь грязный! Знаете, когда я мылся в последний раз? Вчера утром!

- Странно, у меня все чистое, - я наконец доедаю обед и возвращаю тарелку на его тумбочку. - Постель, в смысле.

Кифер мгновенно поворачивает в мою сторону голову. Зрачки в один миг сужаются, как у кошки.

- Нет уж, - криво улыбается. - Спасибо за приглашение, но нет. Я лучше на своей грязной да один посплю, чем вдвоем с тобой на чистой.

Он медлит, склоняется ко мне и шепчет:

- Но про уговор я помню, и за помощь благодарен. Могу тебе сувенирчик какой с улицы свистнуть... Ничего не прошу, ты, главное, прикрой.

И он, присвистывая, начинает кромсать на кусочки газету для хитрых целей, известных только ему одному.