Глава 24
«Что меня удивляет в этой девочке: даже лишившись свободы и семьи, она все еще умеет мечтать и любить. Поразительное искусство - вылеплять из мрази идеал девичьих грез и при этом искренне в него верить».
Берус сидит на холодном полу у голландки. Как бы он не ненавидел жару - уходить сейчас никуда не хотелось. И хоть лицо уже, наверное, все красное и пощипывает от пламени в печи, хоть и спина вся взмокла, уходить не хотелось совершенно. Впрочем, и шевелиться тоже.
Вздумалось сейчас навести порядок в коробке для часов. Рассортировать их. Отобрать те, что на починку, отделить исправные.
«Зачем люди хранят ненужные вещи?» - частенько спрашивала Марлин, а Берус знал. Наверное, только он и понимал, что собирал вовсе не часы, а маленькие кусочки душ тех, кто их подарил. Они словно отрывают части своего сердца и отдают ему, а это настолько великий дар, что только безумец осмелится взять на себя ответственность хранить в коробке чужие души и распоряжаться ими. Владельцы умирают, так и не дожив до обещанной старости, а в часах монотонно бьются механические сердца.
Стук в дверь.
Берус вздрагивает. Опускает попытки починить часы Вернера и хрипло бросает:
- Войдите.
Марлин.
Не хочется сейчас затевать скандалы, ссоры, не хочется сбрасывать ей на плечи все свои обиды...
Марлин не проходит дальше порога. Мнется, перебирает форму и смотрит в пол.
- Ты не занят? - осторожно спрашивает и почему-то сглатывает.
- Часы сортирую.
Делает несмелый шаг вперед. Склоняет голову набок.
- Ого... - шепчет. - Как их у тебя много.
- Достаточно. Что-то срочное?
Марлин указывает на самые крайние.
- Откуда они у тебя?
- Эти? Майснер наградил.
- А те?
- Отец прислал. Так что тебе нужно?
Марлин вздыхает:
- А ты мне про них даже не рассказывал.
- А ты хоть когда-нибудь интересовалась?
- Ну уж вряд ли ты стал бы со мной разговаривать, даже о часах.
- Да? А ты пробовала?
Марлин мешкает.
Подходит к Берусу, закрывает дверцу печи. Присаживается рядом с ним на пол.
- Китель бы снял, - произносит. - Жарко ведь.
Берус не отвечает. Кладет часы в коробку и берет следующие.
- Прости, - вдруг выдавливает Марлин.
- Слишком поздно. Слишком.
- Я просто хотела...
- Мне плевать, что ты хотела.
- Подожди, послушай! Я...
- Мне плевать, я сказал!
- Я собиралась...
- Отвали от меня!
Она замолкает. Теребит свою форму все яростней.
- Я пирог тебе приготовила. Пойдем ко мне в квартиру? С яблоками.
- А, чудесно. Ешь сама. Потому что я тебе тысячу раз говорил, что пироги люблю только с рыбой.
- Так ведь...
- Как мы можем жить нормально, если ты даже не слышишь меня?
Марлин теряется.
Вздыхает и серьезно спрашивает:
- И что ты собираешься делать?
- Не знаю. Еще не решил.
- А когда решишь?
- Тебе уж точно докладывать не буду.
Марлин зарывается в свои волосы.
Он снова открывает дверцу и подкидывает пару полешек. Запах горелой древесины одурманивает, и Берус со вздохом расстегивает китель. Утирает со лба пот.
- Ты же боялся ответственности? - напоминает Марлин.
- А ты думаешь, я буду воспитывать его сам?
- Отберешь у девочки ребенка?
- Готов спорить, ты сейчас счастлива.
Она не отвечает. Кладет ладонь на его плечо. Берус молча обегает взглядом часы.
- И какие они, ощущения? - вдруг усмехается Марлин.
- Ощущения?
- Когда знаешь, что скоро станешь отцом.
Берус замирает, будто прислушавшись к себе. Пожимает плечами и честно отвечает:
- Никакие.
- Да ладно?
- А что я должен чувствовать, по-твоему?
- Ну, не знаю... Волнение, радость? Ты же сохранил его. Выходит, желал, чтобы он появился?
- Не хотел девчонке жизнь ломать. Она потом вообще может бесплодной остаться.
- Ты любишь ее, да?
- Я никого не люблю, - откровенно заявляет. - Ты же прекрасно меня знаешь.
- А она считает иначе, - со странной укоризной замечает Марлин. - Видно по ней. Помешалась девочка.
- Сильнее ее любви может быть только моя к ней ненависть. Да и... что за идиотские слащавые выпады? Что за рассуждения? Мы не писатели, чтобы вещать о любви, и уж точно не философы и не ученые, чтобы искать ее зарождения. Да, признаю, что я... запустил все слишком сильно. Сама видишь, что из этого вышло. О каких высотах ты рассуждаешь, если на деле просто была русская девка, которую я хотел, и все это зашло слишком далеко?
Марлин пристально смотрит на Беруса. Даже не моргает. Внимательно слушает.
А Берус выпаливает:
- Ей было шестнадцать, когда я переспал с ней впервые, и могу уверить: хоть я и не помню все досконально - был пьян, каюсь, но в этот момент не цвели розы и не порхали бабочки. Да, я аморален, и все вокруг - грязное и мерзкое, но не на то ли мы люди, а не герои книжных романов? Даже Мефистофель сражал Бога своим остроумием, даже Сатана был великим властителем, и Антихрист уж точно не просто так вошел в литературу. Людская романтизация захватила даже зло - то, что должно отвращать - и извергло из него плоды женских воздыханий. Но я никто из этого. У меня нет волшебных сил, нет чертовской харизмы и остроумия. Каждый день меня встречает сведенными суставами в спине. Я работаю, разгребаю архивы, иногда могу выпить или положить под себя девку. Разве я не заслуживаю? Разве я обязательно должен быть воплощением харизматичного зла или Иисусом Христом? Разве простой мужик не заслуживает выпивки и женщин?
Марлин долго сидит рядом. Ничего не отвечает, лишь неустанно расправляет складки собственной юбки. Дышит так медленно и размеренно, будто вот-вот заснет.
Но вдруг встает и оповещает:
- Мне нужно уйти.
- Куда? - равнодушно бросает Берус.
- Разве это важно? Разве тебе это важно?
- Нет.
- Так зачем тогда вопросы? Просто... я не могу так больше. Правда не могу. Это слишком тяжело. Даже видеть тебя и... и твои откровенные признания в похождениях... И Веру...
- И куда ты пойдешь?
- Попрошу перевести меня в другой штаб.
Берус закрывает коробку с часами. Барабанит по ней пальцами.
- И ты решилась на это только сейчас? - спрашивает с иронией, одарив Марлин насмешливым взглядом. - После всего?
- После чего?
Берус вздыхает.
Задвигает коробку под кровать. Надо бы приказать получше вытирать под ней пыль. И... это что, гнилое яблоко? Как оно там очутилось? Он же никогда не ел яблоки...
- Ты хочешь, чтобы я сказал все, что думаю? - резко спрашивает Берус.
- Какой уже в этом смысл...
Он оборачивается.
- На самом деле, я благодарен тебе. Правда благодарен. И всегда был. Но не любил, и ты это знала.
- А я - любила. Но благодарна тебе не была никогда. Не за что тебя благодарить.
Берус прищуривается. Сковывает руки в замок.
- Я не видел.
- Знаю.
Он разводит руками. Отряхивает рубаху и усаживается за стол. Не обращая на Марлин никакого внимания, достает из портсигара несколько леденцов, высыпает их на газету и кладет один на язык. Не хочется включать свет, от прорезей в дверце печи так уютно...
- Пока, - совершенно просто и спокойно говорит Марлин, что Берусу становится не по-себе.
Таким спокойным тоном она не говорила никогда.
Вероятно, Марлин уже давно приняла это решение и уже успела с ним смириться.
- Подожди! - вдруг неожиданно даже для себя окликает Берус.
Она резко останавливается, словно этого и ждет. Оборачивается, и Берус отчетливо видит отблески яркой надежды в глазах.
Он снимает с крючка полотенце и швыряет ей.
- Возьми. Твои труды, наверное, должны остаться с тобой. Я его сажей замазал... Ничего. Постираешь.
- Это все? - выдыхает Марлин.
Берус вновь разводит руками:
- Я тебя не держу.
Она поджимает губы. Тяжело вздыхает, резко сминает в руках полотенце, разворачивается и выходит, в не свойственной ей манере хлопнув дверью.
Берус остается один.
Снимает китель и вешает его на спинку стула. Начищает гуталином ботинки до черного блеска. От скуки садится на пол, упирается макушкой в стену и закрывает глаза. Подтягивает поближе фотоаппарат Вернера.
Кладет его себе на колени. Стряхивает несуществующую пыль, бережно осматривает на наличие новых царапин. Приглаживает потрепанный ремень фотоаппарата, вдыхает запах чернил. Шепчет:
- И что нам с тобой теперь делать?
Тишина. Лишь тикают многочисленные часы в коробке, трещат поленья и почти неслышно орут за окном надзиратели.
- Ты уже, наверное, устал меня слушать, - Берус смеется. - Мое нытье, мои жалобы... Потерпи. Сам же понимаешь, что мы с тобой только вдвоем остались.
Берус поднимается с пола и ложится в кровать. Кладет фотоаппарат рядом и накрывает его одеялом.
- Сегодня письмо получил, - вздыхает Берус. - Герр Шиллер хочет встретиться. Опять, наверное, архивы мне поручит...
Он кладет ладони под голову, любуясь фотоаппаратом.
- А что толку, - морщится. - Сам видишь - все одно да потому, одно да потому... К чему стремиться? Ради чего все? А черт знает.
В игре света из прорезей в дверце голландки фотоаппарат мигает бликами.
- М? Считаешь, это все ведет к высокому званию? Отец бы за меня порадовался? Да где он, отец? Ради кого я стараюсь, а?
Берус медленно, почти не касаясь, поглаживает фотоаппарат кончиками пальцев.
- И остались на свете только мы вдвоем. Одни мы с тобой, Вернер, одни. За каждый день боремся. Прорываться надо. А куда прорываться? Хоть ты мне скажи...
Огонь в печи прогорает, но комната тепло пока еще хранит. Зато темной стала, неосвещенной... Свет включать лень. Дров подкинуть - тоже лень...
- Да иди уже сюда, - смеется Берус. - Что ж ты отмалчиваешься? Я в такой ситуации, а он отмалчивается... Всегда ж мне советы давал, а теперь они где? Ну ладно, плохой я, ужасный, не слушал тебя... так что теперь, обижаться из-за этого? Давай, скажи, что мне с жизнью своей дальнейшей делать; с девкой этой пузатой; с начальством, которое того и гляди все пронюхает. М? Ну чего молчишь-то?
Ничего. Уже и голосов за окном не слышно, и огонь не горит... Только часы все тикают. Тихо так, хором. Словно шепотом воет кто-то в коробке...
- Иди ко мне, - совсем уже унизительно просит Берус и крепко прижимает фотоаппарат к груди. - Мне ж сейчас никто и не нужен, кроме тебя. Мой...
Берус осекается.
Отстраняет фотоаппарат и, строго на него глянув, отрезает:
- Да прекрати смотреть на меня с таким укором! Не хотел я этого! Слышишь?! Не хотел! Не за что меня осуждать!
Сцепив зубы, встряхивает.
- Прекрати обижаться! Да... Да делай ты со мной что хочешь! Можешь за руку меня взять. Изливай на меня свои любовные воздыхания, если сердце рвется. Но поговори со мной! Вернер! Поговори! Поверь же - я не перестал тебя уважать за твою болезнь, хоть это и ужасно мерзко! Я даже готов стерпеть ее на себе! Вернер же! Цирах!
Берус сглатывает. С силой сжимает кулаки.
Хватает фотоаппарат и швыряет его в стену.
- Ты думаешь, я хотел этого?! Думаешь, я хотел твоей смерти, да?! Думаешь, хотел, чтобы так все обернулось?! Так скажи же, что ненавидишь меня! Давай, скажи! Скажи!
Молчание его добивает.
Схватив фотоаппарат вновь, он швыряет его еще раз. Пинает. Растаптывает объектив, рвет ремень.
- Скажи! Скажи мне, Вернер! Скажи!
Каждый осколок, каждый клочок ремня и обломок фотоаппарата укоряет его. Они словно сговорились и в унисон шепчут: "Из-за тебя он погиб, только из-за тебя...".
- Заткнитесь!
А они начинают противно смеяться. Все.
Каждый.
- Закройте свои рты!
Схватив табурет, Берус доламывает им останки прибора. Но запчасти принимаются противно и душераздирающе визжать от каждого удара. Весь табурет уже замазан кровью фотоаппарата, а они все никак не сдохнут, все орут, с каждой секундой нарастая...
И не прекращают, пока Берус не швыряет их в печь.
Только теперь начинают шептаться карманные часы в коробке.
Не смеются, нет. И не укоряют, но общаются между собой мерным тиканьем, в перерывах поглядывая на Беруса.
И они туда же! Кто их к себе взял, кто их...
Из последних сил Берус обрушивает окровавленный табурет в коробку с часами. И бьет, бьет до тех пор, пока все их маленькие тела не становятся стеклянным фаршем, пока тиканье каждого из них не прервется, пока в комнате не возникнет гробовая тишина. Голыми руками ныряет в изувеченные часы и сломанные механизмы. Маленькие крошки стекла проникают под его кожу... но он не чувствует. Ведь самого главного добился: они - молчат!
Его сотрясает от безысходности. От осознания собственной ничтожности... Они говорят: ты можешь все изменить, если захочешь. Он может вернуть Вернера?! Может воскресить отца с Гельмутом?! Может остановить войну?! Да кто он такой вообще, если не может в этом мире абсолютно ничего?!
Берус впивается ногтями в виски. Болит голова, ужасно болит, словно череп раскалывают в тисках... Больше всего на свете сейчас хотелось разрыдаться. Может, от этого и полегчало бы. Но Берус не в состоянии выдавить из себя ни слезинки. Кажется, он не умеет плакать так же, как и любить. Спасибо, отец.
Но тишина так и не наступает. Едва Берус в истощении сил ложится и пытается достать из-под кожи ладоней стеклышки, где-то за окном начинают смеяться дети. И странно так, поочередно... Один посмеется и другой принимается, словно по команде, и их...
- Оберштурмбаннфюрер! Ты здесь!
Берус медленно поворачивает голову. Он даже не понимает, где сейчас находится: на кровати ли, на полу или вообще в чужом кабинете...
- Что? Что здесь случилось?
Смех по-прежнему звенит в голове, но силуэт Юстуса разглядеть получается. Только бледным таким, расплывчатым...
- Ты знаешь? Ты уже знаешь, да?
Берус морщится. Каждое слово агрессивно бьет в виски.
- Ты в курсе? Берус!
- Уйди.
Он сам поразился, насколько хрипло это прозвучало, и насколько охрип он сам.
Юстус сглатывает.
- А... а кто тебе доложил?
- Доложил о чем? - выдавливает Берус.
- Так ты не знаешь?
- Чего не знаю?
Юстус от неожиданности пятится, бледнеет и выдыхает:
- Ты должен пойти за мной. Это срочно. Очень и очень срочно.
Берус трет горло. Мотает головой.
Он в кровати. А пол... так далеко, будто до него метра три... так страшно спускаться...
- Герр Эбнер? Все в порядке? Что с тобой? Ты весь бледный... Тебе помочь подняться?
Предположения и обеспокоенность Юстуса настолько унизительны, что Берус резко поднимается и спрыгивает с кровати. Правда, в ушах тут же начинает звенеть, тиканье мертвых часов по-прежнему доносится из переполненной стеклом коробки, а мир вертится перед глазами.
Но на ногах стоять очень тяжело. Берус пошатывается и хватается за стену. Что ж... Пусть думает, что пьян.
- Я в порядке, - хрипит Берус, аккуратно отпуская опорную стену и грузно переставляя ноги навстречу Юстусу.
Бледность его рук и тяжелое дыхание выдает истинное состояние. И хоть Берус с детства клялся, что никогда и никому не покажет своей слабости - сейчас она сама вздумала взять контроль над его телом.
Коридор выглядит чужим. Не просто темным, нет... Темные места ведь бывают разными - чердак собственного дома, где лежит лишь пара поломанных табуретов, старый ковер и диван с порванной обивкой; или же заброшенное здание, которое имеет дурную славу проклятого дома. Берус ничего не видит, но чувствует, что в пространстве на него отовсюду взирают чужие взгляды, а тьма таит неразгаданные секреты.
Последним разумным осознанием было «А почему во всем коридоре нет света?».
И Юстус медленно раскрывает дверь одной из квартир. Сглатывает и сторонится.
Много людей в комнате не было, но человек семь офицеров образовывали собой кольцо и тихо переговаривались. Радует, что хотя бы здесь горит свет, но такая стоит вонь... то ли скисшего молока, то ли гнилых яблок...
- Посторонних вывести отсюда, - рявкает группенфюрер, а Берус так и не понимает сходу, относится ли это и к нему.
Сил хватает, чтобы вытянуть правую руку, встретиться с группенфюрером взглядом и тихо, но почетно вымолвить:
- Хайль Гитлер. По какому поводу собрание?
- Не слышали?! Прочь, я сказал! Это наше с герром Эбнером дело, остальные пошли вон.
Круг офицеров начинает размыкаться. В последний момент Берус успевает поймать мрачный взгляд группенфюрера...
А потом видит. Ради чего они тут все собрались. Почему смотрят с таким сочувствием. К чему привело его пренебрежительное отношение.
- Наверное, ты должен знать, почему это случилось, - выдавливает группенфюрер, едва дверь за последним офицером закрывается. - Конечно, мы понимаем твою потерю, и все скорбим горю, но хотелось бы все-таки узнать... что довело твою жену до такого шага?
А Берус словно врастает ногами в пол. Звон в ушах усиливается, детский смех звучит все зловещей, а мертвое тело Марлин посреди комнаты будто подмигивает, играя бликами револьвера в бледной руке.
- У вас были весьма натянутые отношения, - замечает группенфюрер. - Я не имею права влезать в чужие проблемы и чужие семьи, но по твоей милости мы потеряли еще одного работника.
Она слишком много старалась. Понимала, что вряд ли добьется его любви, но продолжала добиваться, хоть и не умела этого делать. Не умела читать чужую душу и уговаривать.
А сейчас, наверное, поняла, что старания бессмысленны.
Впрочем, как и такая жизнь - тоже.
- Герр Эбнер! Ответь, пожалуйста. Если тебе сейчас слишком тяжело говорить, могу подождать несколько дней. Может, ты заводил любовниц? Поверь, мне претит копаться в твоем грязном белье, но верный Рейху человек, в первую очередь, обязан хранить верность и в семье. Но это уже твое дело. Просто у меня есть некоторые сомнения... А вдруг это кто-то из рабочей силы? Ты, как комендант, часто с ними пересекаешься и, должно быть, обращал внимание на молоденьких русских девочек. А Марлин застрелилась немногим позже, как стало известно о беременности одной из них. Русская уже рассказала, как проникала в мужской барак? Я тоже хочу знать.
Берус сглатывает. Ужасная вонь гнилых яблок просачивается прямо в мозг. Руки, кажется, трясутся... а голос группенфюрера звучит словно через толстый слой ваты...
- Ее самоубийство ставит твой статус в шаткое положение. Ты же понимаешь это?
Почему ее кровь... такого же цвета... как и кровь убитого фотоаппарата? Как и кровь разбитых часов? Как и кровь на его ладонях от впившегося стекла? Почему она такая... черная? И совсем, совсем холодная...
- Герр Эбнер?
Они не понимают... Они ничего не чувствуют и продолжают смеяться... Она улыбается ему в лицо...
- Герр Эбнер! Ты весь бледный! Я же сказал: необязательно отвечать на мои вопросы прямо сейчас, я даю тебе время оправиться от потери. Но потом... Герр Эбнер! Мать твою, Юстус! Юстус, живей сюда, здесь оберштурмбаннфюреру плохо! Быстрее, быстрее сюда!
Сердце бьется в голове. Звон в ушах нарастает, нарастает... И перед глазами все кружится... черные силуэты мелькают, какие-то тени решили поводить вокруг него хоровод...
В последний момент чувствует ледяные руки на своих плечах.
- И позаботься, чтобы с ним ничего не случилось! - летит вслед. - Чтобы нормальным его до квартиры довел, а если что... с тебя потом спрошу!
И какие-то странные тени... то блекнут, то чернеют. И дымятся. Так, слабенько, несильно... Жутко смеются детскими голосами.
- Оберштурмбаннфюрер, да ты весь вспотел!
Берус уже и не осознавал, что лежит в своей постели. Как же этот запах гнили отвращает! Просачивается в нос, в горло... Дышать, невозможно дышать... Оно забило весь нос, оно давит на легкие!
Берус впивается пальцами в одеяло и начинает заглатывать кислород. От воздуха давится, закашливается, не может вдохнуть вновь, скрючивается...
- Герр! О, господи! Давай, я сбегаю за санитаром?!
Изо всех сил вцепившись в собственную глотку, Берус пытается расширить ее, чтобы воздуху поступало больше. Но его нет, он кончился... или... Берус, кажется... забыл, как дышать?..
- Берус, ты весь синий! Ты задыхаешься?! Не надо, стой, не царапай себя так! Я сейчас, я помогу...
Проходит совсем немного, и на лоб Беруса ложится мокрая ледяная тряпка.
Он наконец вдыхает, но отпустить горло все еще боится. Не дай бог приступ повторится...
- Тебе лучше?
Берус не может отвечать. Сил не хватает, да и в глотке до сих пор тяжелым комом сидит запах гнилых яблок. А снизу кто-то тихо стучит о кровать. Размеренно так, будто вода капает... но почему она капает снизу вверх?
- Тебя всего лихорадит... Ты бледный весь, мокрый... Переодеть тебя?
- Можешь идти, - из последних сил хрипит Берус.
- Но... а вдруг...
- Можешь. Идти. Мне лучше. Правда.
Юстус медлит. Долго топчется в дверях. Берус видит, как его дымящийся силуэт переминается с ноги на ногу.
- Хорошо, - наконец неловко выдавливает Юстус. - Но если тебе снова плохо станет... зови.
Хотя сам же, наверное, и понимает, что при очередном приступе Берус попросту не сможет этого сделать. Но хочет, видно, побыстрее освободиться от ответственности.
- Иди, - сипит Берус. - Только Вернера позови.
Почему-то Юстус вздрагивает.
- Так...
- Я тебя отпустил! А теперь позови Цираха! Пусть он сидит со мной, да и мне сказать ему кое-что нужно.
- Но... подожди...
- Да что с ним?! Снова напился?! Мне плевать! Буди и веди пьяного! Мне нужен Вернер! Слышишь меня?! Мне нужен Вернер!
Губы Юстуса вдруг начинают растягиваться. Тянутся, пока их кончики не доходят до ушей... а Берус ведь даже и не предполагал, что этот парень имеет так много клыков и такую кровожадную улыбку...
Зажмурясь, Берус снова открывает глаза, и широкая улыбка с лица Юстуса исчезает.
Парень пропадает за дверью.
А с Берусом остаются тусклые смеющиеся тени; фотоаппарат, стонущий в печи; и кладбище стеклянных тел в пыльной коробке под кроватью.
***
С тех пор, как меня изолировали от женщин, стало тяжелее и легче одновременно. Я радовалась, что могу побыть в одиночестве и не ловить каждую минуту чей-нибудь косой взгляд из-под густых бровей. Но неизвестность и страх перед неизбежным заставляли меня содрогаться и кутаться в тулуп, сердобольно кинутый Берусом. Кто мне здесь поможет, случись что? Кто даст совет? Чем вскармливать я буду, молоком? Так оно же горькое наверняка, ничего путнего мне надзиратели из еды не носят.
Выдержу. Другие выдерживали, по семь выдерживали - и я справлюсь. Страшно только немного... Не за роды, совсем нет. За судьбу. Мою-то ладно, а что с ребенком будет? Точно ничего хорошего. Поэтому и вынашивание меня не особо-то и радовало. Скорее даже напротив - с каждой неделей живот рос, а вместе с ним и моя тревога. Груди тяжелели, набухали и ужасно болели даже от самого маленького прикосновения. Будет ли младенец вообще хоть когда-нибудь из них кормиться? Позволят ли ему?
Здесь душно. Воздуха почти нет, дышу я скопленной в сене пылью, от которой уже щиплет кожу. Иногда, в ветер, из щелей продувает, и тогда пыль вокруг сменяется уличными запахами поспелых ранеток и новых германских автомобилей. Сено тепло хранит, правда, колется, даже сквозь плед. С каждым днем мне тяжелей дышать, я задыхаюсь всяко: сидя, стоя, лежа. Подхожу к щелям в сарае и дышу, а заодно наблюдаю, как немцев муштруют на учебном полигоне и как под военный марш в унисон стучат о сухую землю их начищенные сапоги.
Берус не приходит. Совсем. Боится, наверное, выдать себя. Да и Марлин почему-то не видно... Совсем не видно, странно. Не к добру.
Единственный, кто теперь всегда со мной и помогает скрасить одиночество - неродившийся младенец, пригретый горячей плотью. Я все чаще ощущаю, как его крохотные ножки пинают живот; как он, неуклюжий комочек, шевелится внутри чрева. Прикладываю к животу руки и смеюсь - кожа исходит волнами и мягко щекочет ладони.
Я знаю, что сейчас он уже слышит мой голос. И рассказываю ему все. Все то, что когда-то рассказывал мне отец. О звездах, о школе, о лошадях... Иногда путаюсь. Смешиваю биографии Веры Сотниковой и Элеонор Эбнер, впрочем... Вряд ли сейчас ему есть дело до судьбы матери.
А младенец ворочается, и мне приходится с тяжелой одышкой ложиться на плед, обкладывая себя подушками. Спина теперь болит от груза спереди, поэтому долго ходить мне сложно.
Иногда я пытаюсь представить: какой он родится? И каким вырастет? А вырастет ли? А не забьют ли его до смерти еще во младенчестве? Позволят ли взяться за его крохотную ладошку, пощекотать пятку? Его голова, наверное, легко войдет в мою ладонь. Разрешат ли взять его на руки, прижать к сердцу и вскормить теплым молоком, которым наливаются мои груди?
Однообразие дней создает иллюзию, что успевает пройти уже лет пять.
День родов помню слабо. Лишь начало, когда я почувствовала схватки и принялась кричать, агрессивно барабанить по запертой двери сарая. Кричала, долго кричала... Думала: все уже, не услышат, придется здесь рожать, одной, самостоятельно... Но нет - открыли-таки дверь, спешно в медпункт определили. Там надо мной доктора вились, надо же, как над путним человеком. И девочка, та самая, из «Союза Немецких Девушек»...
А вот сами роды почти не помню. Они протекали тяжело. Медсестры мне помогали, сидели со мной, а толку... Сколько мыслей плохих у меня тогда было. Думала, все, никогда не рожу, придется по частям младенца выковыривать. Думала, плата мне это, за связь с женатым мужчиной, да еще и врагом. И в Бога тогда сразу поверила... когда у тебя боли раздирающие внизу - что ж не поверить? И молитвы вспоминать начинаешь, лишь бы закончился этот кошмар, лишь бы прекратились эти потуги... Уже и все равно даже было - как его там достанут и что с ним будет. Просто ждала, когда же эти муки наконец прекратятся.
Но когда они прекратились, я была уже в полубреду. Вижу только, как одна из медсестер держит дрыгающегося ребенка... и не верится даже, что это мой ребенок...
- Пить, - выдыхаю на грани потери сознания. - Воды...
А им все равно. Свое дело уже сделали, и уносят его теперь... Вернут ли? Кто их знает...
- Попить дайте, - шепчу в закрывающуюся дверь. - Воды... Дайте воды...
Едва шевелюсь в насквозь пропитанных потом и кровью простынях. Изнеможенно дышу, пытаюсь держать себя в сознании... но тщетно. Оно берет свое.
Когда вновь открываю глаза, за окнами уже темно. Меня ведь не выбросили ни в барак, ни в сарай, а оставили здесь, в медпункте... Радоваться? Восторгаться их человечностью? Злиться, что меня бросили здесь подыхать от обезвоживания?
Не бросили.
Дверь вдруг почти бесшумно открывается.
Я разрываю склеенные губы и испускаю стон. На большее сил пока не хватает.
А Берус стоит на входе. Дальше не идет, только руки за спиной сомкнул и внимательно на меня смотрит. Вспомнилось мне... как он вот точно так же стоял, когда нечеловечески избил меня, закинул в барак, а потом пришел и принес лекарства с кислой вишней.
- Как ты себя чувствуешь?
Одинаково. Но только лекарства мне сейчас не помогут, да и вишни не особо хочется. А вот вишневый сок...
- Воды, - одними губами шепчу. - Дай мне попить... пожалуйста...
Берус вздрагивает.
- Да, конечно.
Исчезает на некоторое время, а после возвращается с полным стаканом.
Жадно приникаю, глотаю, захлебываюсь, кашляю, пью еще...
- Не сразу, - Берус резко отводит стакан. - От жажды не чувствуешь меры.
Падаю на подушку.
Сил немного прибавляется.
- Кто? - протягиваю, закрыв глаза.
Берус мнется. Неуверенно присаживается на краешек моей койки. Почему-то долго молчит и наконец отвечает:
- Его решили назвать Родрихом.
- Кто решили?
- Его родители.
Меня передергивает. Разлепляю веки, встретившись с мрачным взглядом Беруса.
- Какие еще родители?
- Такие, которым я отдал мальчишку.
- Ты забрал ребенка у матери и отдал кому-то?!
- Во-первых, не кому-то, а высокопоставленному человеку, жена которого на днях потеряла ребенка! Во-вторых: считаешь, ему было бы лучше с тобой?! Загнивать здесь в бараках и терпеть плети каждый день?! Такую судьбу ты для него хотела?! Он будет расти в благополучной семье с матерью и отцом! Разве это не лучшее, что я мог для него сделать?!
Замолкаю.
Вижу, как Берус яростно теребит собственные ладони.
- Как они согласились взять наполовину русского ребенка? - уже тише спрашиваю я.
- А они не согласились бы, если б знали, что он наполовину русский.
- Но как тогда...
- Я вывез его под предлогом отдать в детский барак концлагеря, пускай бы бабы над ним тряслись, пока не подрастет... А сам встретился с одним человеком, который и понятия не имел ни о нашей связи, ни о твоей беременности. Я сказал ему, что родителей ребенка убили русские, и рожден он был в чистокровной немецкой семье.
- И все это ты сделал за столь короткий срок?
- Я и не такое могу сделать, если речь заходит о моей репутации!
Ловлю в его взгляде искры ярости. Он будто бы кричит: «Ты должна быть благодарна мне, что я вообще тебя посетил, а не засыпать кучей вопросов!».
Только мне уже откровенно все равно.
- Как его зовут? - из последних сил ворочаю языком.
- Его?..
- Мужчину, которому ты отдал сына.
Берус невозмутимо закуривает. Но я успеваю заметить, как его ладони мелко дрожат... да и лоб, кажется, вспотел...
- Тебя это уже не касается, - размыкает он губы, выпуская дым.
- Не касается? Меня? Не касается? Я понятия не имею, где мой...
- А ну заткнись! Неблагодарная тварь! Я сделал лучшее, что мог, а она еще тут пасть разевает! Закрой рот и лежи себе спокойно, да молись, чтоб девки против тебя не ополчились. Думаешь, что-то изменилось?! Ничего не было, слышишь?! Не было никакого ребенка, а ты все та же рабочая сила, которая со дня на день вернется в строй! Осознания, что с пацаном все хорошо, тебе хватит, а дальнейшее тебя волновать не должно - ты больше не его мать!
Задыхаюсь. Меня всю передергивает. Опять чувствуется жажда...
- Не дашь снова... - я кошусь на стакан.
- Потерпишь.
Жмурюсь. Сжимаю ослабшие кулаки.
- И... - бормочу. - Какой он?
- Не рассмотрел.
- Ты же вез его?
Ожидаю, что Берус снова начнет кричать на меня.
Но он лишь горько вздыхает и пожимает плечами:
- Я не разбираюсь в маленьких детях, они все одинаковые. Но... он очень... очень крохотный. Словно кукла. И легкий такой... наверное, легче взрослого кота... Орет постоянно.
- Он же голодный...
- Ребенок того самого человека умер в родах, но у супруги все еще есть молоко. Она его покормит.
- Скажи, как его зовут... пожалуйста...
- Зачем тебе его имя?
- Чтобы потом я могла...
Осекаюсь.
Берус тихо смеется и встает.
- Со дня на день тебя переведут в барак, - оповещает. - Не слишком отвыкла от работы? Конечно, до осени ничего не делала, только с пузом в сарае валялась.
- Берус! Скажи мне его имя!
- И не думай, что тебе дадут работу легче. К слову... ты наверняка не знаешь, что заводилу-то вашу пристрелили. Как ее... Василиса вроде... И многих твоих подружек.
- Они мне не подружки.
- Не волнует.
- А... Марлин? Где она? Почему я уже так давно ее не видела?
Берус почему-то мрачнеет. Мгновенно его глаза становятся темнее, губы поджимаются. Он сглатывает.
И совершенно неожиданно подходит к койке, кончиками пальцев гладит мою вспотевшую ладонь и произносит:
- Да все у тебя будет хорошо...
Насколько банальные, неискренние и бесчувственные слова, но именно в устах Беруса они звучат стремлением жить. Именно он вкладывает в них истинные чувства и настоящую веру в лучшее. И говорит он их не для того, чтобы успокоить меня... Он действительно так считает.
А потом удаляется, оставляя меня наедине с облупленными стенами, тусклой от скопления пыли лампой и запахом медикаментов.