Глава 30
Асмодей
Сегодня будет много крови. Я заставлю отца Лейлани захлебнуться в боли. В той, которую испытывала она.
Руки дрожали, сжимая рукоять ножа. Но это была не дрожь страха, а предвкушение. Холодная сталь успокаивала, обещая возмездие. Я долго готовился к этому дню, каждая деталь выверена, каждый шаг спланирован. Отец Лейлани жил в своём уютном мирке, не подозревая о нависшей угрозе. Он считал себя в безопасности, окруженный богатством и властью. Но сегодня его мир рухнет.
Я проскользнул в его дом, как тень. Охрана оказалась смехотворной - пара наёмников, больше озабоченных своим обедом, чем безопасностью своего босса. Я миновал их, словно призрак, растворяясь в полумраке коридоров. Дом был огромным, безвкусным, кричащим о богатстве и власти. Каждый предмет интерьера, каждая картина, казались насмешкой над Лейлани и той жизнью, которую у неё отняли.
Я нашёл его в кабинете. Сидел за огромным столом, увлечённый чтением каких-то бумаг. Он даже не заметил моего приближения. Идеально. Я подошел бесшумно, как кошка, и занес нож. Он поднял глаза в тот момент, когда лезвие коснулось его горла. В его взгляде мелькнул ужас, но было уже слишком поздно. Я вонзил нож глубже, наслаждаясь его агонией. Кровь хлынула фонтаном, заливая стол и его дорогие бумаги. Он захрипел, пытаясь что-то сказать, но из горла вырывались только хрипы и кровь. Я смотрел на него, не чувствуя ни жалости, ни раскаяния. Только удовлетворение. Он заслужил это. Он должен был заплатить за то, что сделал с Лейлани. Я смотрел, как жизнь покидает его тело, как его глаза тускнеют, как он обмякает в кресле. Когда всё было кончено, я вытащил нож и вытер его о его рубашку. Работа сделана. Я отомстил за Лейлани. Теперь она может покоиться с миром. Я вышел из кабинета, оставив за собой хаос и смерть. Охрана всё ещё ела свой обед, не подозревая, что их босс мертв. Я растворился в ночи, как и пришёл. Правосудие свершилось.
Ночь обволакивала город, словно тёмный плащ, скрывая мои следы. Адреналин, бушевавший в крови, постепенно утихал, оставляя после себя лишь пустоту. Я шёл, не разбирая дороги, просто двигаясь вперед, подальше от места преступления, подальше от воспоминаний. Образ его умирающего лица преследовал меня, всплывая в сознании, словно кошмар. Я пытался отогнать его, сосредоточиться на Лейлани, на той несправедливости, которую он совершил. Это помогало, но лишь на мгновение. Я добрался до реки, сел на скамейку и уставился на тёмную воду. Луна отражалась в ней, создавая призрачный свет. Я вспоминал Лейлани, её смех, её глаза, полные жизни. Он отнял у неё всё это, безжалостно и жестоко. Теперь он заплатил за это. Но принесло ли это облегчение? Восстановило ли справедливость? Я не был уверен. Внезапно я почувствовал усталость, вселенскую усталость от всего происходящего. Я закрыл глаза и представил, как Лейлани смотрит на меня. Что бы она сказала? Одобрила бы мой поступок или осудила? Я не знал.
Тихий плеск воды нарушал ночную тишину. Я открыл глаза и посмотрел на реку. Она казалась бездонной, манящей. На мгновение мне захотелось броситься в неё, раствориться в темноте, избавиться от груза, который давил на меня. Но я знал, что это не выход.
Невольно я пришёл к дому матери. Я зашёл к ней, и мама встретила меня с улыбкой на лице. Она протянула мне тарелку с запеканкой, которую я так любил в детстве. Аромат запеканки напомнил о доме, о детстве, о времени, когда мир казался простым и понятным. Я взял вилку и машинально отправил кусок в рот. Вкус был именно таким, каким я его помнил, но даже он не мог заглушить горечь, поселившуюся в душе. Мама смотрела на меня с тревогой. Она всегда знала, когда мне плохо, даже если я пытался скрыть это. Я избегал её взгляда, боясь, что она увидит правду.
- Что-то тебя тревожит. Расскажи мне, сынок, что с тобой?
- Я убил отца Лейлани.
Мама знала кто я такой, знала, что я убиваю тех, кто этого заслуживает. Я винил себя за то, что меня не было рядом с Лелани, когда она нуждалась в моём присутствии.
- Зачем? - тихо спросила она, отстранившись. - Зачем ты это сделал?
- Он заслужил это, мама. Он был чудовищем. Он сломал жизнь Лейлани, - ответил я, чувствуя, как ком подступает к горлу.
Мама покачала головой, её глаза наполнились слезами. Она понимала, что я говорю правду, но убийство никогда не может быть оправдано. Она знала, что я живу по своим правилам, правилам, которые позволяют мне вершить правосудие там, где оно отсутствует. Но это не делало меня менее виновным.
***
Работа заняла моё время, отвлекая от слов матери и мыслей о Лейлани. Каждый раз, когда я думал о ней, мой член начинал твердеть. Даже через ткань брюк я мог заметить, как стояк становится больше. Это раздражало и одновременно будоражило. Я старался сосредоточиться на цифрах, на балансе доходов и расходов, но образ Лейлани настойчиво всплывал в голове. Её смех, как колокольчик, её глаза, полные искр, её движения, плавные и грациозные, как у пантеры. Я чувствовал себя подростком, одержимым первой любовью. Но это было нечто большее, чем просто юношеская влюбленность. Это было какое-то необъяснимое притяжение, непреодолимое желание быть рядом с ней, касаться её, утонуть в её объятиях.
Я поднялся с кресла и запер дверь кабинета. Припустив штаны и боксёры, я дотронулся до члена. Вожу рукой вверх-вниз, представляю перед собой Лейлани. Дыхание участилось, сердце заколотилось в груди, словно птица в клетке. Я закрыл глаза, и образ Лейлани стал ещё более отчетливым. Её кожа, словно шёлк, её губы, манящие и сладкие, её тело, изгибающееся в танце. Я чувствовал её запах, терпкий и пьянящий, заполняющий всё моё существо. Каждое движение руки становилось более уверенным, более настойчивым. Я представлял, как она касается меня, как её пальцы скользят по моей коже, вызывая мурашки по всему телу.
Стоны вырывались из моей груди, против моей воли. Я не мог остановиться, не мог сопротивляться этому наваждению. Желание захлестывало меня, как волна, сбивая с ног, лишая рассудка. Я чувствовал, как напряжение нарастает, как каждая клеточка моего тела вибрирует в предвкушении. Я был готов взорваться, готов отдать всё, лишь бы она была рядом, лишь бы почувствовать её прикосновение. И вот, наконец, пик. Взрыв чувств, яркий и ослепительный, затопил меня с головы до ног. Я закричал, сжимая руку в кулак, пытаясь удержать себя от падения. Спазмы сотрясали мо тело, пока я не рухнул на пол, обессиленный и опустошенный.
В дверь стучат, я прихожу в себя. Я сидел в кресле, тяжело дыша, пот стекал по вискам. Стук в дверь повторился, настойчивее и громче. Сердце колотилось как сумасшедшее, пытаясь вырваться из груди.
- Да слышу я, одну минуту.
Я поднялся, шатаясь, словно пьяный, и направился к двери. Каждый шаг отдавался гулким эхом в голове, словно после сильного удара. Стараясь унять дрожь в руках, я нашарил дверную ручку и резко распахнул дверь.
На пороге стояла Мария, моя секретарша, с кипой бумаг в руках. Её брови были слегка приподняты, в глазах читалось нескрываемое любопытство.
- Извините, что беспокою, но эти документы требуют вашей немедленной подписи. И ещё, звонила Лейлани, просила перезвонить, как освободитесь.
Лейлани... одно её имя, словно заклинание, вернуло меня к реальности. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, а щёки предательски пылают. Стараясь скрыть смущение, я взял бумаги из её рук, избегая зрительного контакта.
- Я передам документы, когда подпишу их. Можешь идти, Мария.
Мария, казалось, не собиралась уходить. Она продолжала стоять на пороге, сверля меня взглядом. Я чувствовал, как её пристальное внимание раздевает меня до костей, обнажая мои тайные желания. Неужели она что-то заметила? Неужели мои фантазии оставили след на моем лице?
- Всё в порядке, сэр? Вы выглядите неважно, - прозвучал её голос, полный беспокойства и... чего-то ещё, чего я не мог уловить.
- Всё прекрасно, Мария, просто немного устал, - ответил я, стараясь говорить как можно ровнее. - Можешь идти.
Она всё ещё колебалась, но в конце концов кивнула и исчезла в коридоре. Я захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как по лбу стекают капельки пота. Лейлани... Как я мог думать о ком-то другом, когда она ждет моего звонка? Я должен взять себя в руки и закончить с этими бумагами, а потом немедленно позвонить ей. Я прошёл к столу, уселся в кресло и принялся быстро просматривать документы, стараясь сосредоточиться на работе. Но мысли мои были далеко, в объятиях Лейлани, в её нежных руках, в её страстных поцелуях.
Я набрал номер Лейлани. Гудки казались невыносимо долгими. Наконец, она ответила. Её голос, как всегда, был наполнен теплом и нежностью. Я почувствовал, как напряжение немного отступает. Мы поговорили ни о чём, о погоде, о её дне. Я старался звучать непринужденно, но внутренний голос твердил, что что-то не так. Когда я повесил трубку, тревога не отступила. Наоборот, она усилилась. Я чувствовал себя так, словно стою на краю пропасти, и одно неверное движение - и я сорвусь в бездну. Нужно было что-то решать. Нужно было разобраться в своих чувствах, в своих желаниях. Иначе эта игра с самим собой закончится плохо.
Я закрыл глаза и позволил себе представить наше будущее: только она и я, дети Сервантес, которые дарили бы нам ещё больше счастья и радости, которое у нас есть сейчас. Я бы следовал за Лейлани хоть на край света, и куда бы она ни захотела бы поехать, я ехал за ней. Мне хотелось видеть как растёт мой ребёнок в её животе. Но как можно строить планы о будущем, когда настоящее полно сомнений? Лейлани - свет моей жизни, мой якорь, моя муза. Но почему тогда, произнося её имя, я чувствую не только восторг, но и тихую боль? Может быть, я боюсь потерять то, что имею? Боюсь, что идеальная картинка, которую я себе нарисовал, разобьется о суровую реальность? Эта боль - словно осколок зеркала, случайно попавший в сердце. Он не кровоточит, но постоянно напоминает о себе, царапает душу при каждом новом вдохе. Может, дело вовсе не в Лейлани, не в наших отношениях, а во мне самом? В моём страхе перед неизбежностью перемен, перед взрослением, перед ответственностью?
Вопросы роились в голове, как потревоженные пчёлы. Я встал и подошел к окну. За стеклом простирался ночной город, мерцающий огнями, каждый из которых - маленькая история. Я чувствовал себя потерянным среди этих миллионов огней, одиноким на огромной планете. Нужно было быть честным с собой. Признаться, что где-то в глубине души живёт сомнение, маленький червь, подтачивающий мою уверенность. И пока я не избавлюсь от него, не смогу двигаться дальше, не смогу построить то самое будущее, о котором так мечтаю. Иначе, я предам Лейлани, предам себя, предам нашу любовь. А этого я допустить не мог.
Я отвернулся от окна, чувствуя, как решимость медленно прорастает сквозь толщу сомнений. Первый шаг к исцелению - признание болезни. Я признал, что боюсь. Боюсь ответственности, боюсь разочарований, боюсь не оправдать ожиданий. Но страх - это не приговор, а всего лишь препятствие, которое нужно преодолеть.
Я вернулся к столу, взял ручку и лист бумаги. Начал писать, изливая на бумагу все свои страхи, все свои сомнения. Писал о Лейлани, о своей любви к ней, о своем желании создать с ней семью. Писал о страхе потерять её, о страхе не быть достойным её. Писал до тех пор, пока рука не устала, пока голова не опустела. Закончив писать, я перечитал написанное. В этих сумбурных строках я увидел не только свои страхи, но и свою любовь, свою надежду, свою веру. Я понял, что любовь к Лейлани сильнее любого страха. И если я буду честен с ней, если я буду открыт и искренен, то мы сможем преодолеть любые трудности. Я сложил лист бумаги, положил его в ящик стола. Это была моя исповедь, моё признание. Теперь мне нужно было рассказать обо всем Лейлани. Я знал, что это будет нелегко, но это необходимо. Я должен быть честен с ней, чтобы построить то самое будущее, о котором мы оба мечтаем. Будущее, полное любви, счастья и детей Сервантес. Будущее, где нет места страху и сомнениям.