27
Я заварил доширак – для себя и для неё. Сегодня она вернулась очень поздно. В квартире уже собралась куча народу, звучали музыка и смех.
Она ввалилась в гостиную и рухнула на диван. Прямо в курточке, шапке и сапогах.
«Устала?», - спросил я, принеся ей тарелку с лапшой.
«Устала», - согласилась она.
Я поставил тарелку с диваном и сел рядом. Она все ещё лежала, уткнувшись лицом в подушку. Приходит в себя, наверное.
Не могу привыкнуть называть её по имени. Оно кажется мне совсем чужеродным, неподходящим, слишком реальным для неё. Даже когда она в шутку назвалась Лилианой Рорей Алощекой, то я больше в это поверил.
«Будешь есть?».
«Буду, конечно», - она повернулась и скинула курточку на пол. Туда же полетели шапка и сапоги. Один сапог попал по ноге какой-то девчонке, та взвизгнула и прижалась к стенке.
«Она теперь тебя возненавидит».
«Возненавидит – не сможет больше сюда прийти».
Она потянулась и подняла с пола тарелку с лапшой. Облизнулась.
«Иногда ты меня удивляешь», - сказала она. Я хмыкнул. Почему-то мне захотелось о ней позаботится. Я раньше никогда не хотел ни о ком заботится – даже матери чай не заваривал, когда та просила меня. Отец называл меня бессовестным придурком. Возможно, он был прав.
«Я тоже в шоке. Ешь давай».
«Приятного аппетита», - она жадно уплетала лапшу за обе щеки, причмокивая. Наверное, не ела целый день.
Я пристально наблюдал за ней. Растрепавшийся хвостик, дрянная футболка и протертые джинсы. Казалось, её совсем ничего не волновало. Она доела лапшу, поставила тарелку рядом с диваном – так шлепнула, что оставшаяся вода разлилась на пол, - и стянула резинку с волос.
«Скоро я получу зарплату».
«И что тогда?».
«Я не знаю. Тот мужик настаивает на встрече. Говорит, что если я с ним не пересплю, то он больше не будет платить за квартиру. И мне станет негде жить».
«Опять?».
«Опять».
«Ты сбежишь к тому времени, как он решится что-нибудь сделать», - в этом я не сомневался. Она точно сбежит. Когда-нибудь куда-нибудь.
Она протянула мне руку. Длинные красноватые пальцы, холодное запястье, родинка на костяшке большого пальца – я попытался это запомнить, вырезать у себя в памяти, на коре головного мозга. А потом, сам не зная зачем, поцеловал эту руку. Я прижался к неё губами изо всех сил, как будто бы хотел впечататься в неё. Хотел, чтобы она поглотила меня и забрала с собой.
Она отдернула руку. Я кивнул и, подхватив тарелку, унес на кухню. Там все курили и нечем было дышать. Я закашлялся.