17
Прошла ещё одна неделя.
Дана старалась держать дистанцию. Не думать о нем. Делать вид, что всё под контролем.
Но это было неправдой.
С тех пор, как они провели ту ночь — без поцелуев, без касаний, только с тишиной и словами — её не отпускало странное чувство. Как будто что-то началось, и уже невозможно было закрыть дверь обратно. Она вспоминала, как он смотрел на неё. Как не перебивал. Как сказал её имя, будто не «Дана», а «дом».
Она не знала, чего хочет от него. Она знала, чего не хочет — терять это чувство. Даже если оно глупое. Даже если опасное.
И однажды — просто поехала к нему.
На гугл-картах всё ещё были сохранены координаты той квартиры, где он тогда вызвал «товар». Просто нажала «маршрут» и вышла и вызвала такси.
Сердце колотилось.
«Бред полный», — думала она, стоя перед дверью. — «Ты же не из тех, кто приезжает первой».
Но позвонила.
Глеб открыл дверь с растрёпанными волосами, в чёрной майке и серых шортах, с мокрым следом от подушки на щеке.
Глаза — прищуренные. Сонные. Но когда увидел её — распахнулись.
— Черри?
Она закусила губу.
— Прости, что без предупреждения. Я... просто...
Он молча посторонился.
— Заходи.
Квартира пахла кофе и утренней сигаретой. Окна были открыты, в колонках тихо играла музыка — какой-то демо-трек без слов. Он явно не ждал никого.
Она села на край дивана, сжав руки. Он налил воды, подал стакан, сел напротив.
— Ты в порядке?
— Не знаю, — честно ответила она.
Они замолчали. Слышно было, как где-то вдали гудит Москва.
Потом Глеб наклонился ближе и, чуть улыбнувшись, неожиданно спросил прервав тишину:
— Тебе сколько лет хоть, Вишенка? Выглядишь очень молодо. А уже... вся в таких грязных делах.
Она прищурилась.
— А сколько дашь?
Он пожал плечами.
— Восемнадцать?
— Девятнадцать, — сказала она. — А тебе?
— Двадцать два.
Дана кивнула.
— Почти ровесники. Только ты успел уже стать кем-то. А я — стать никем.
— Эй, — мягко сказал он. — Не говори так.
Она посмотрела на него. В глазах — боль. Усталость. Сдавленное, готовое прорваться.
— Я не могу это всё держать в себе, Глеб, — прошептала Дана. — Никому так и не рассказывала. Ни одному человеку. Даже брату не всё.
Он молчал. Только дал понять взглядом: говори, если хочешь, я выслушаю.
И она заговорила.
О том, как всё началось в семнадцать.
Как на выпускном одноклассник, пьяный, «шутник», запер её в комнате на втором этаже и изнасиловал. Как она потом час сидела в душевой, терла кожу до боли, а потом он ещё пускал слухи, что она сама полезла.
Как мать, узнав, не поверила, назвала шлюхой и выгнала.
— Я тогда умерла, Глеб. Серьёзно. Настоящая я — осталась в том душевом. Это сейчас ходит оболочка.
Он слушал, стиснув зубы. Вены на руках напряглись.
— Я уехала в Москву. Рома меня встретил, он всё бросил ради меня. Снял квартиру, помог с документами. Я поступила, но не туда, конечно, но лишь бы поступить. Мечтала быть режиссёром, снимать клипы, быть фотографом. Всё это было где-то рядом. Но такое далёкое...
Про Машу — подругу, которая должна была быть рядом, а вместо этого сказала: «Ну и что, бывает. Ты же жива. Не раздувай».
Про то, как начала таскать сначала мелкое, потом больше, потом привыкла.
Про деньги — лёгкие, грязные. Про то, как начала принимать — чтобы не чувствовать.
— Иногда кажется, что я счастлива. У меня есть квартира, шмотки, свобода. Я управляю своими днями.
Улыбнулась искривленно.
— А иногда — будто меня просто больше нет.
Тишина в комнате повисла вязко. Словно нельзя было дышать.
Глеб подошёл. Сел рядом. Не тронул. Не обнял. Только рядом.
— Черри, никогда не поздно что-то изменить, — тихо сказал он.
Она посмотрела на него.
— Ты думаешь, это можно исправить?
Он кивнул.
— Думаю, это нельзя забыть. Но можно с этим жить. По-другому.
— А если я не умею по-другому?
— Тогда я научу.
Она всхлипнула. Не громко. Не показно. Просто — не выдержала. Он протянул руку. И она позволила.
Впервые за долгое время — позволила кому-то быть рядом.
И это было началом.