25.
Я не знала, как можно пережить эту потерю.
У меня словно вырвали с корнем сердце и душу, и теперь всё внутри адски болело и кровоточило.
Я то слонялась, как приведение по городу, не зная куда себя деть, то металась в четырех стенах, как зверь запертый в клетке.
Всё вокруг напоминало мне о дочери и я не могла справиться с этой болью, что раздирала меня на куски.
Каждое утро я просыпалась с надеждой, что это всего лишь кошмар, и, открыв глаза, я увижу её улыбающееся лицо. Но реальность встречала меня холодной пустотой, и от этого мне становилось ещё больнее.
Я пыталась заполнить дни делами, привычными заботами, но всё казалось нелепым и ненастоящим. Я просто существовала — это не было жизнью, это было лишь системой, которая продолжала работать, несмотря на сломленную меня.
Время, казалось, остановилось — мир продолжал вращаться, но для меня всё скатилось в бездну.
Джон пытался поговорить со мной об этом, как-то меня утешить, но я уходила от разговоров и всё сильнее замыкалась в себе. Я была лишь тенью.
Я смотрела в глаза людям, но они не видели моей боли, только внешнюю оболочку, привычную и безразличную.
Я тихо исчезала, будто размазывалась по углам своей собственной жизни.
Каждый вечер я садилась на край кровати и смотрела на её пустую подушку, словно надеясь, что она вот-вот появится и скажет что-то. Но лишь зловещая тишина отвечала мне, громкая и непривычная, а мысли снова и снова возвращали меня к тому, что было.
По ночам я шептала её имя, звала её, срывая голос от крика и внутри меня что-то трещало и ломалось, как старый изношенный механизм.
За окном шел дождь, и я думала, что, может быть, это слёзы неба, которое понимает мою печаль. Я бродила по паркам, смотрела на детей и сердце моё разрывалось от горя.
Джон не оставлял попыток достучаться до меня, надеясь что со временем моя боль притупится. Но в каждом его слове звучало отчаяние, и я знала, что не могу его обмануть.
Однажды, когда он собирался убрать вещи Катарины, чтоб они не попадались мне на глаза, у меня случилась истерика.
Я бросилась к нему, вырывая из рук платье дочери, которое он уже собирался убрать в коробку. Слезы душили меня, а голос срывался на крик, но я не могла остановиться. Эти вещи были единственным, что осталось от нее, последним напоминанием о ее смехе, о ее тепле.
Джон пытался успокоить меня, но его руки дрожали, а глаза были полны боли. Он понимал, что не может забрать у меня это, не может лишить меня последней ниточки, связывающей меня с дочерью.
Я прижала платье к груди, чувствуя, как ткань впитывает мои слезы. Джон молча сел рядом, не решаясь прикоснуться ко мне. В комнате повисла тяжелая тишина, прерываемая только моими всхлипываниями. Он знал, что слова сейчас бессильны, что никакие утешения не смогут заглушить эту пустоту.
Я сама уже не знала, где кончается моя сущность и начинается этот вакуум.
С тех пор платье осталось на своем месте, а Джон больше не предлагал убрать его.
Я запретила ему что-либо трогать, взяв с него обещание, что всё останется так же, как и при её жизни.
Он просто был рядом, тихо и терпеливо, надеясь, что однажды я смогу отпустить боль.
Но я знала, что это вряд ли произойдет.
Некоторые раны не заживают, они просто становятся частью тебя.