ЭмоБоль. Сны Кити | Антон Соя

Если ты очень боишься что-то потерять, так обязательно и случится. Я всегда боялась потерять её — свою единственную настоящую любовь. И всегда готовилась к её потере. Но пока она со мной, и я счастлива. Счастлива нечестным, незаслуженным, ворованным счастьем, с которым мне скоро придётся расстаться. У меня его заберут. Я знаю. И я готова. Главное, чтобы ей было хорошо. Она, в отличие от меня, честно заслужила своё счастье.

Мой прадедушка по маминой линии контр-адмирал, прабабушка — оперная дива, дедушка — адмирал. Мама прервала династию, выйдя замуж за моего отца, своего однокурсника по филфаку универа. Они подружились в университетском театре на первом курсе и поженились, как только маме исполнилось восемнадцать. Она была первой красавицей на курсе. Он тоже красавчик, к тому же полон амбиций по покорению Северной столицы. Сам-то он из холодного Города архангелов. Через год зимой родилась я. Начались тяжёлые девяностые. Родители вместе бросили универ, вместе попытались поступить в театральный на Моховой. Вместе провалились. Мама успокоилась и занялась мной, а отец ещё пять лет пытался поступать, набивая шишки и растрачивая самомнение. Наконец маме надоело тянуть семейную упряжку одной. Хотя тянула она её на дедушкины деньги. Дед, давно уже в отставке, потихоньку проживал наследство в виде коллекции монет.Прадедушка считался одним из самых серьёзных нумизматов в стране. В кабинете у деда стоял целый шкаф монет, волшебный чёрный готический шкаф с резными русалками и морскими коньками, с выезжающими вперёд полками, где в углублениях светились волшебным светом таинственные монеты давно уже не существующих стран. Я так любила оставаться у дедушки и играть в королеву, сидя на полу у волшебного шкафа и собирая столбиками драгоценные монеты. Только мне разрешалось ими играть. Маму в детстве близко к коллекции не подпускали. Моё детское богатство, моё взрослое наследство. На каждую проданную монетку дед мог безбедно жить целый год. А он не зря имел в городе репутацию вдовца-бонвивана и кутилы. А ещё он был очень добрым, любил меня и мою маму и выдавал ей на жизнь деньги, не спрашивая, когда же мой папашка возьмётся за ум.

Лучше бы он за него не брался. За этот ум. Тогда все занимались бизнесом. Ну, те, кто не стал бандитом. Папа почему-то решил заниматься строительным. Хотя, по словам мамы, он перепробовал и цветочный, и велосипедный, и даже фармацевтический. Ничего не получилось. Ниши были заняты, партнёры оказывались ненадёжными, а бандиты — злыми и жадными. А вот со строительным бизнесом всё точно должно было получиться. Потому что партнёры случились прекрасные и известные, с железобетонной репутацией в строительном бизнесе. Я уже училась во втором классе и отлично помню, какой папа ходил радостный и возбуждённый. Я его очень любила, потому что он был красивый, добрый и рассказывал мне на ночь чудесные сказки, в которых я всегда была королевой. Для входа в новый бизнес папе понадобились серьёзные вложения. Мама уговорила дедушку продать половину коллекции. Своё наследство. Стояло лето 1998 года. Мы классно съездили в Хорватию на море, и я не могла нагордиться своей замечательной семьёй. Осенью одного из партнёров папы застрелили. Второй партнёр, не дожидаясь пули, сбежал со всеми деньгами: и с папиными, и с деньгами дольщиков, собиравшихся жить в построенном папой доме. В доме, который даже не начинал строиться. Папа остался должен всем. Дедушке пришлось продать оставшуюся часть коллекции — моё наследство, чтобы расплатиться с папиными долгами. Дедушка от расстройства заболел и умер. Папа запил с горя, и мама перестала с ним разговаривать, а потом и вовсе развелась, за что я её никогда не прощу. Папа уехал обратно в Архангельск, навсегда. Мы с мамой остались вдвоём. Без мужчин.

Все эти драматические события происходили, пока я училась в третьем классе. А в четвёртый класс к нам пришла Кити, и я сразу в неё влюбилась. Двенадцать лет назад. Ну как влюбилась? Сначала мы просто стали лучшими подругами. До Кити моим лучшим другом считался старый ворон Кармен, переехавший к нам после смерти деда. Кити сразу завоевала моё доверие своей искренностью, преданностью и умом. С ней я могла общаться на равных. Хотя она, как и все мои одноклассники, младше меня на год. Дело в том, что маман сдала меня в школу на год позже, воспользовавшись моим зимним рождением. Не думаю, что она заботилась о том, чтобы продлить моё счастливое детство, просто никак не могла наиграться в большую живую куклу. Так что в четвёртом классе мне уже должно было стукнуть одиннадцать, я выросла большой и сильной, занималась волейболом и рисованием и могла легко припечатать любого одноклассничка как твёрдой рукой, так и острым словом. Эх, жаль, что спорт пришлось бросить, как только непомерно выросла грудь. Настолько болезненно чувствительная грудь, что ласкать я её могу доверить только одному человеку на Земле. Своей Кити.

Не любила я свой классный коллектив, как не люблю любую разношерстную стаю. Девчонки все как на подбор — тупые ябеды, а мальчишки просто банда бандерлогов, невменяемая на переменках, а потом долго приходящая в себя за партами, в основном только затем, чтобы вывести из себя очередную клушу-училку. Стая, следуя звериным законам, сразу же набросилась на чужачку, проверяя её на крепость после первого же совместного урока.

— Катя Китова, говоришь? — хитро улыбаясь щербатым ртом, сказал классный заводила Славка Антонов.

— Угу! — улыбнулась доверчивая нарядная Кити, не ожидая никакого подвоха от новых товарищей.

— Клёво! Будешь, значит, Китом! Чудо-юдо рыба-кит, он под деревом сидит, приходи к нему лечиться и корова, и острица! — весело продекламировал Славка и замотал круглой головой по сторонам в ожидании поддержки остальной банды.

Кити продолжала улыбаться.

— Точно — Кит! Толстый Кит! Толстокит! — радостно завопил главный враг девчонок и славкин подпевала Наиль Муратов.

Кити никогда не была толстой. Она просто выглядела гладкой, как плюшевый медвежонок. Я поняла, что её никогда раньше не обижали и она, как ребёнок из любящей семьи, совершенно не готова к такой беспричинной подлости. Наиль и ещё пара бандерлогов запрыгали вокруг Кити и, тыча в её сторону пальцами, стали противно кривляться:

— Кит! Кит! Толстый Кит!

Улыбка медленно сползла с лица несправедливо обиженного ребёнка. На глаза Кити навернулись крупные слёзы. Заметив их, бандерлоги радостно запрыгали ещё выше:

— Смотрите, Кит пустил фонтанчик! Кит! Кит! Нет, она не Кит! Хоть толстая, но мелкая. Она — Китик! Китик-нытик! Китик-нытик-паралитик!

Девчонки в травле участия якобы не принимали. Стояли кучкой, с интересом наблюдали за некрасивой сценой, реагируя только мимикой. Одни закатывали глаза, выражая отношение к обезьяньей сущности мальчишек, другие презрительно поглядывали на Кити, не умеющую постоять за себя. Тут я не выдержала и вышла на авансцену. Самым ретивым бандерлогам пришлось дать под дых, и пока они охали, сидя на полу, я сказала, обращаясь к их вожаку:

— Она не Китик, а Кити! И если её ещё кто захочет обидеть, буду бить. Ясно?

Так Катя Китова обрела новое имя и новую подругу одновременно. Кстати, больше я с девочками не дружила, Кити моя единственная подруга, остальные — любовницы.

— Ясно. А никто её и не обижал, Риточка. Мы играли просто с ней, и всё. Мы ж не знали, что вы — подруги. Могла сразу сказать, чем драться!

Слава набычился, но я знала, что это максимум, на что он сейчас способен. Бандерлоги уважали силу. К тому же Славка знал, что за мной вовсю бегает хулиган семиклассник Фёдоров, врущий всем, что мы уже дважды целовались после уроков в раздевалке. Хорошо, что классные макаки даже не подозревали, как я боюсь любой физической боли.

— Теперь знаете. Мы — подруги, — закончила я диспут.

Прозвенел звонок на урок. Я взяла за руку Кити, снова улыбающуюся и благодарно глядящую мне в глаза глазами, ещё полными слёз, и мы пошли в класс. Сели за одну парту и с тех пор не расставались — так и просидели вместе до выпускного бала. Даже когда ссорились, не рассаживались. До восьмого класса почти всё время после школы торчали друг у друга в гостях. Играли, бесились, слушали музыку, смотрели видик, спорили. Кити не умела врать. Никому не завидовала. Умела радоваться за других. Всегда жила в своём сказочном добром мире, где нет места подлости. Её искренность и доброжелательность делали её идеальной подругой для меня — скрытной и желчной. Кити много читала. Как и я. Найти человека, с которым можно поделиться впечатлениями, — неприличная роскошь. А с Кити можно было ещё и поспорить. Говорю всё время о Кити в прошедшем времени, потому что она до смерти матери и после — два разных человека. Так уж повелось с самого начала нашего знакомства, что я всё время защищала свою Кити от всяческих жизненных напастей и мерзостей, но в случае с её мамой оказалась бессильной и просто поддерживала её, как могла. Как ни странно, одноклассники и учителя тоже умудрились проявить тактичность и не доставали Кити. Потом она с головой ушла в эмотусовку, на какое-то время превратившись в оголтелую позёрку. Кити очень не любит, когда ей об этом напоминают. У неё появились новые друзья и музыкальные интересы, не совпавшие с моими вкусами, и я со скептической, но по-прежнему дружественной улыбкой продолжала приглядывать за ней. После школы у нас тогда проходили раздельные тусовки. Кити болталась у Зимнего стадиона с такими же, как она, перевозбуждёнными малолетками, а я общалась с ужасно взрослыми серьёзными готами, уже закончившими школу. Мои платья до пола, фиолетовые тени и ногти почему-то не бесили никого из учителей так, как розовая чёлка Кити и особенно её пирсинг на лице. Химичка свирепствовала, постоянно поднимая Кити на смех, классная нудила, а историк просто запретил ей появляться на своих уроках, пока она не приведёт себя в порядок. Правда, тройку поставил и без присутствия. Но хуже всех оказалась биологичка. Старая ведьма заставляла Кити стирать чёрный лак с ногтей прямо на уроке и грозилась повыдёргивать её серёжки. Пришлось шепнуть ей на ухо после урока, что я плесну ей кислотой в лицо, если она не отстанет от Кити. Маму вызвали к директору, потом на педсовет, потом посоветовали показать меня психиатру, но зато от Кити отстали раз и навсегда. Влюбились мы с Кити почти одновременно в девятом классе. Она в смазливого выпускника, самого популярного мальчика в школе, подрабатывавшего диджеем на школьных дискотеках, а я в неё. Кити, как положено, мучилась своей первой любовью полгода, не в силах признаться своему избраннику, при этом беспрестанно нагружая меня своими сомнениями и переживаниями. Сомневалась она в своей привлекательности, а переживала, что её любовь отвергнут. Так вот, когда в радиорубке после дискотеки этот развращённый козёл грубо полез ей под юбку, ещё до её признания, а Кити прибежала ко мне домой, чтобы вдоволь нареветься на моём широком плече, вот именно тогда я её первый раз поцеловала в мокрые от слёз обкусанные губы. Кити так удивилась, что даже перестала реветь. Я на самом деле удивилась не меньше. Вообще-то, до той минуты мне нравились мальчики, и с одним из них уже было что-то похожее на секс. Но в тот миг, когда я вкусила солёных губ Кити, у меня всё прояснилось и стало ясно, что я хочу заниматься любовью только с одним человеком на свете и этот человек — перепуганная девочка с размазанными по лицу слезами и косметикой.— Что это было? — с тревогой в голосе спросила Кити.

— Не знаю. Ничего, — растерялась я.

— Хорошо, что ничего. Не пугай меня, Рита. Ты — моя единственная подруга. Ведь мы — подруги, правда?

— Правда, — сказала я неуверенно, каким-то неожиданно севшим голосом.

— Тогда, пожалуйста, больше не целуй меня так. Так… — так и не смогла подобрать слова смущённая Кити.

— Ладно, — сказала я и отвернулась от неё, сидя на диване и притянув к лицу колени в чёрных домашних рейтузах.

Так и сидела, пока Кити тихонечко не ушла, на прощание легонько погладив меня по голове, будто тяжелобольную. У соседей сверху ряженые лесбиянки из группы «ТаТу» громко кричали, что их не догонят, а мне не к кому было пойти со своей болью.

Молодость — пора ошибок и разочарований. Я всё рассказала маме. Она уже пару лет как занималась обустройством личной жизни, при этом делая вид, что дочь для неё главнее многочисленных неудачных романов. Жить моя мама привыкла хорошо, поэтому очень удивилась, что деньги от не вовремя проданной за копейки дедовской квартиры кончились и нужно как-то зарабатывать себе на хлеб и шубы. Решила продать прадедушкин готический шкаф, и тут ей несказанно повезло. В нём обнаружилась фальшивая полка и тайник с царскими червонцами. Мама со слезами на глазах поклялась экономить и выучить меня в ВУЗе. А пока она, как в старое доброе время, продавала старые денежки за новые и ждала, когда же мне стукнет восемнадцать, чтобы с чистой совестью сказать мне «гуд бай». А тут я совсем некстати подвалила к ней со своей страшной проблемой. Мол, жить не могу без любимой подружки, спать не могу и есть, люблю, и всё тут.

Недаром маме в школе советовали показать меня врачам. Убедившись, что я не шучу, маман проплакала всю ночь и решила отвести меня к семейному врачу, другу дедушки. Этот седовласый павиан за мзду в пару золотых и отправил меня по блату к своему ученику в частную клинику. Средневековье какое-то. Как будто эти люди не смотрят телевизор, не читают газет, а про Интернет вообще не слышали. Обрадовались дружно, что моя лесбийская склонность только-только проявилась, объявили её болезнью и пообещали маме, что задавят её в зародыше при помощи сеансов психотерапии, физиотерапии и безвредной секретной кремлёвской химии. Вернут мне нормальную ориентацию, а заодно вылечат от агрессивности, маниакальной привязанности к чёрному цвету, громкой мрачной музыке и готической эстетике. В общем, развели мою маму по полной программе.

Два летних месяца перед десятым классом я пролежала в клинике. Загнала меня маман туда, конечно же, обманом. Сказала, что мне необходимо пройти двухдневное обследование по поводу семейных заболеваний. Мол, голубая кровь, дурная наследственность плюс отец алкоголик. Тебе шестнадцать, нужно провериться, потом будет поздно. Короче, запугала девочку. Жаль, что мне потом не пришлось писать сочинение, как я провела лето. Получила бы «Буккера», как минимум. Может, потом, когда время будет, ещё напишу романчик про клинику «Эйфория», заработаю денег на старость. А пока я держу историю про больничку в тайне. Даже от Кити. Чудесно провела время, между прочим. Обращались со мной в клинике как с королевой в изгнании, предельно вежливо и обходительно: ещё бы, ведь моё лечение оплатили золотом! Только вот сбежать не давали: решётки, тройная сигнализация, охрана. Но я даже и не пыталась сбежать, морально подкошенная предательством родной матери. Интересные беседы, лекции, страшные учебные фильмы, ещё и химические препараты — всё как я люблю. Меня даже не кололи, зная мою непереносимость боли, всё вводилось перорально.

Ещё там, в «Эйфории», я познакомилась с интересными людьми. Юрий Олегович, чудесный доктор, все силы положивший на борьбу с перверсиями, тратил на меня реально много времени и сил. Так старательно потел, так убедительно заикался, что я ему верила. Верила, что он действительно хочет сделать из меня нормальную девушку, чтобы в будущем трахнуть. Я видела, что он на меня смотрит, как удав на кролика, чувствовала нежной кожей, как он хочет меня. И я даже сначала была не против — опыта с мужчиной в летах у меня не имелось, но потом он перестарался в своей атаке на мою психику, и я передумала. Достаточно ему будет насилия над моим мозгом, решила я. К тому же он старый, толстый, отвратительно лысый и совершенно меня не понял. Я любила Кити, и моя любовь была обречена, а меня пытались лечить непонятно от чего.

Там же, в «Эйфории», у меня случился первый настоящий лесбийский опыт. Мне понравилось. Девушку пытались лечить от того же самого. Мы занялись сексом в знак протеста, наспех и в антисанитарных условиях. Хорошо, что у девчушки, имени которой я не узнала, опыта и терпения оказалось предостаточно. Если учесть, что туалеты в клинике наверняка были утыканы камерами, Юрию Олеговичу, несомненно, удалось насладиться плодами своей работы и понять, что он потерял. На показательной беседе с доктором при маме я сказала, что мне нравятся мальчики, я думать не хочу о сексе с девочками, хочу в будущем завести семью и детей. И ни капли не соврала. Я не хотела думать о Кити, мысли приходили сами собой. Юрий Олегович и мама прослезились. Меня выписали. С мамой я практически больше не разговаривала. Хотя мне её жаль. Она получила огромный комплекс вины. Мы не смогли жить вместе. Через год она поменяла нашу трёшку на однушку с доплатой в нашем же доме. Доплату оставила мне в наследство и укатила жить в Канны. Дедовских червонцев ей хватило на домик на побережье, где она, надеюсь, счастливо живёт с молодым бойфрендом. Моей маме ещё нет сорока, и она прекрасно выглядит. Мы с ней иногда перекидываемся пустыми формальными фразами в Интернете, она всё время зовёт меня в гости, хотя прекрасно знает, что я никогда не приеду. Скорее уж к папе в Архангельск. Только он не зовёт.

Последний школьный год получился сумбурным и перенасыщенным. Мы с Кити по-прежнему сидели за одной партой и мило общались в школе, но между нами искрилось невидимое напряжение. Кити наставила себе заклёпок по всему телу и даже сделала тату на спине. Она теперь считала себя настоящей эмочкой с разбитым несчастной любовью сердцем и никого к себе близко не подпускала. Особенно меня. Любое моё прикосновение казалось ей подозрительным. Я же, понимая всю тщетность своей любви к Кити, пустилась в череду любовных приключений с представителями обоих полов в надежде заглушить своё чувство. Но чувство упрямо росло и только обострялось от романов с нелюбимыми партнёрами. Отчаявшись побороть его, я решилась на крайнюю меру.

Сразу после школы выскочила замуж за огромного волосатого басиста группы «Скуллс» по кличке Блэк. Меня тогда все звали не иначе, как Ритуал. А иногда — королева Ритуал. Кити, естественно, проходила свидетельницей на этом трагифарсе. И мы с ней даже пару раз официально обнялись и поцеловались — ради чего, наверное, только и стоило выходить замуж. У нас была шикарная свадьба в клубе «Арктика» с чёрным свадебным платьем, похоронным кадиллаком, ночным концертом друзей и, наконец, брачной ночью при свете факелов в фамильном склепе. Надеюсь, дед и прадед в гробах не перевернулись.

Прожили мы с мужем ровно два месяца, и то так долго, потому что месяц не просыхали после свадьбы. Как только я протрезвела, мне хватило недели, чтобы понять, что Блэку не место в моей и так непомерно чёрной жизни. К тому же он систематически не спускал за собой воду в туалете, курил в постели и колол меня снизу своей мудацкой небритостью — так что формальных поводов для развода у меня накопилось предостаточно. Но главное, Блэк не сошёлся характером с Карменом. Ворон просто возненавидел Блэка и в его присутствии беспрестанно заливался хриплым карканьем, что делало жизнь совершенно невозможной. Нельзя же держать птицу всё время в клетке под пледом. И я выгнала Блэка.После неудачной попытки построения семейной идиллии я поняла, что нашалилась сполна и попробовала просто пожить спокойно, не мечтая о Кити, которая на полную катушку жила весёлой студенческой жизнью, но к сердцу так никого и не подпускала — не нашла достойного. В гости мы друг к другу не ходили, чтобы не будить лихо. Я вспомнила свои детские таланты, начала учиться мейкапу, моделировать стильные готические платья и даже выпускать фэнзин. Всё получалось очень даже неплохо. Серьёзных отношений я заводить ни с кем не хотела. Раз я не могу жить, с кем хочу, решила спать с тем, кто мне понравится. Главное — не привыкать и не делать человеку больно. Девчонки и мальчишки, а также их родители сменялись регулярно, пока не появился Егор — лучший мужчина моей жизни.

Он был до безобразия красив и привлекателен. Музейный эталон мужчины, самец, встречающийся только в фильмах и женских романах, обаятельный циник, за широкую улыбку которого можно было простить все его грехи. Только такая отчаянно-поэтическая девушка, как Кити, могла разглядеть в нём тонкую нежную душу поэта. Я вот видела в Егоре только идеального партнёра в постели. Вот это был секс так секс — до полной отключки. Слово «оргазм» перестало быть просто словом, получив жизненное наполнение. Он даже сам не понимал, насколько он крут, славный парень Егор Трушин.

Одно плохо: мне показалось, что мы начинаем привязываться друг к другу. И я решилась на странный спонтанный, даже, возможно, жертвенный и в чём-то ритуальный поступок — познакомила их с Кити. Нелепая благотворительность, приведшая к трагедии. Два моих близких человека с первой встречи стали самыми близкими людьми друг другу, чего ж тут удивительного? Мне бы радоваться, как организатору их счастья, но сердце саднило от неприятного предчувствия, а душу разъедала чёрная ревность. Поэтому, когда Егор стал заваливать ко мне за нашим прекрасным сексом после каждого свидания с Кити, я злорадствовала и, вместо того чтобы выгнать его или хотя бы предостеречь Кити, пользовалась его душевной слабостью и телесной силой. Я не пускала Егора в душ, зная, что он пришёл прямо от непокорённой Кити, и занималась с ним любовью, вдыхая её запах, засевший на его коже. Так я занималась любовью с ними обоими. Егор цинично использовал меня, жалуясь на неуступчивую Кити, а я ревела в три ручья, как только он уходил, и давала себе слово порвать с ним, как только у них с Кити всё станет серьёзно.

Может, всё бы и прокатило, если бы не проклятый антиэмовский флэшмоб возле метро после концерта «MCR». Я поняла, что Кити там обязательно окажется, и должна была быть там, чтобы защитить её. Не знаю лучше способа контролировать ситуацию, чем находиться среди нападающих. На мне широкий спортивный костюм и кроссовки, на лице маска, и я вне подозрений. Несколько раз мне уже удавалось таким образом отвести беду от Кити. Антиэмо ко мне привыкли, да и азарт какой-то особенный появился, чувствовала себя Штирлицем в рядах гестапо.

Всё шло нормально, пока самые отпетые бойцы, не сдержав антиэмоций, не стали мутузить ногами упавшего позёра. А потом уронили тётку, пытавшуюся их остановить. Совсем озверели! Вот козлы! Но это не моё дело. Моя миссия — дождавшись Кити, отвлечь от неё внимание соратников. И тут начался дурной сон наяву. Как я не сообразила, что Егор тоже здесь будет ждать Кити? Наш с Кити Егор, который не переносил чужую боль сильнее, чем я свою, вступился за лежачего позёра. И завязался бой. Сначала я просто любовалась Егором, он один стоил всех воинов антиэмо. Троих он уложил на асфальт в пять секунд. С четвёртым ему пришлось повозиться.

Я даже подошла поближе. И тут увидела бегущую к нам Кити и сразу запаниковала. Когда мне сунули в руку флакон и зажигалку, я машинально передала их окровавленному бойцу, дравшемуся с Егором. Мозг даже не включился, я смотрела только на Кити, которая бежала спасать Егора. Я завидовала ему, но я не желала ему смерти. Сколько раз я видела повторение того страшного момента в моих кошмарах. Мне никогда не забыть ужаса, сковавшего меня по рукам и ногам. Я страшно кричала вместе с Егором, в лицо которого ударила огненная струя. Красивое лицо Егора горело, трещало и обугливалось на моих глазах, он упал на колени и умер, а рядом с ним выла убитая горем Кити. Я убила их обоих своими руками!

Кто-то схватил меня за руку и потащил прочь. Опомнилась я только в километре от метро. Дома, стараясь не думать, залпом выпила пол-литра «Джемисона» и отрубилась. Утром не хотелось вставать. Как я прожила неделю после смерти Егора, не помню. Кити попала в больницу с сильнейшим нервным расстройством, и её там искусственно питали, Егора шумно похоронили, больше всех, говорят, шумела я. Не помню. Алкоголь и таблетки — я пыталась заглушить боль, и мне почти удалось, но бдительные соседи вызвали «скорую». Дверь я закрыть забыла, и меня откачали. Больше я такой глупости не повторю. Это я про таблы, а не про дверь.

Потом Кити вышла из больницы, неожиданно просветлённая. Я покаялась ей, рассказав про встречи с Егором, но утаив историю про пульверизатор, и мне стало легче. Чёрт побери! Кто бы знал, какими кривыми дорогами к нам порой приходит счастье! Кити простила меня! Кити живёт со мной уже три года. Моя любовь, моё счастье, которое я украла. Украла у неё. Но она никогда не узнает. Никогда. Я понимаю, что скоро потеряю её. Что она со мной не потому, что любит меня, а потому, что ей так легче. Что она просто позволяет мне себя любить. Прячется за мной от мира, отнявшего её Егора. Она боится снова полюбить, потому что боится снова потерять. Моя милая Кити. Она не живёт — спит наяву. Но спит-то она со мной! Моя спящая красавица. Моя совершенно свихнувшаяся любовь!

Особенно тяжело шли первые полгода. Кити тогда съехала на своей безумной истории про Эмомир, крылатого парня, бабочек и свою ожившую татуировку. Мне даже, смирив гордыню и забив на старые обиды, пришлось консультироваться с Юрием Олеговичем и сделать всё, как он сказал. Потом прошли два года ремиссии и моего ворованного счастья. И вот беда опять вернулась. Всё из-за жары. Она отнимает моё счастье. Мою Кити. Я в отчаянии. Но я готова к потере. Конечно, я ещё поборюсь с судьбой. Но не с Кити. Её счастье для меня превыше всего. Если явится принц и разбудит мою спящую красавицу поцелуем — я уступлю. Я всегда знала, что недостойна её. Я всегда знала, что потеряю её. Что у меня мало времени. Что она меня не любит. Что моей огромной любви не хватит на нас двоих. Я торопилась и тороплюсь. Спешу отдать ей всю мою любовь. Больную и бестолковую. Несчастную любовь.