часть і.
Мне шел семнадцатый год. Моя
семнадцатая весна была богатая на цветы, на тепло, на те беззаботные дни, когда, кажется, сама земля поет песню солнцу, жизни, высокому синему небу.
Давно уже из всех цветов я больше всего полюбил сирень. Она расцветала как раз в час наших школьных экзаменов.
Букет розово-синих цветов всегда стоял на столе, покрытым красной скатертью. За столом сидели строгие экзаменаторы, а на столе были аккуратно разложены билеты. Сверху они были все одинаковые.
Какой выбрать?
Подходя к столу, я всегда волновалася. В такие минуты я, конечно, не обращал внимание на сирень, хотя стояла она у меня под самым носом. Зато после экзамена запах сирени до самого вечера пьянил мне голову...
Сирень никогда не цвела так, как в этом году. Её было полно: возле озер, в садах, огородах, в нашем привокзальном сквере.
А вот сирень этой весной поначалу не вызывала никаких чувств и совсем не радовала. Впервые за много лет ни мне, ни моим друзьям не пришлось сдавать экзамены. В школе не было учителей, которые учили нас. Одни из них ушли на фронт и воевали под Ржевом, а может и под Севастополем, а другие тоже не учили нас урокам, потому что на фасаде нашей школы развевался чужой флаг с черной свастикой.
В нашей школе теперь разместился немецкий комендант. Он не думал о том, что нам надо учиться. Комендант заботился о другом. Он повесил приказ, за неисполнение которого объявлял только смертную казнь. Тот обещал смерть всякому, кто хранит огнестрельное оружие, кто распространяет злобные слухи о непобедимой немецкой армии, кто может появиться на улицах ночью.
Что касается меня и моих друзей — Димки Позова, Ильи Макарова и Сергея Матвиенки, то пока мы добросовестно выполнили только последний пункт приказа. Как было разрешено, мы гуляли по улице только до одиннадцати часов вечера.
Бо́льшую часть времени мы посещали наш привокзальный сквер. Вечером там собралась молодежь. Мальчики и девочки сидели на скамейках. Они разговаривали и даже смеялись в другой раз, как будто не было на свете ни коменданта, ни войны. В другой раз там грохотала гармошка, а на мощеной площадке еще до войны устраивались танцы. Никто из нашего квартета никогда не ходил танцевать. Мы считали зазорным веселиться, танцевать в то время, когда шла война, когда лилась кровь.
— Предатели, — со злость призерая всех находящихся вокруг, говорит Илья. — Нашли время для веселья — гранату бы сюда.
— Не надо раскидываться гранатами, — останавливает того Дима. — Да и у тебя она только одна.
Илья, который всегда высказывал самые крайние точки зрения, хмурился и молчал, а в глазах Сергея вспыхивали веселые огоньки. Тот всегда любил посмеяться, и теперь после слов Димы он, может, рисовал картину в голове, как долго и незамысловато бросает гранату Илья в девчонок, что танцуют на заасфальтированной площади.
Несмотря на разные взгляды и характер, мы вчетвером сходились в одном: нельзя сидеть сложа руки, надо действовать. Мы считали себя боевой группой, и на то были все основания. У нас уже была отделка винтовки, полкило амаллана и кусок бикфордского шнура. Мы были озабочены планами дальнейшего вооружения и вскоре были готовы объявить беспощадную войну немецкому фашизму.
А мы тем временем гордо ходили по саду с высоко поднятой головой, косясь на немецкие фронтовые сводки, висевшие на доске объявлений. Правда, на эти сводки никто особого внимания не обратил. Да, веселье здесь, в сквере, продолжалось недолго. В половине одиннадцатого на переулке появилась фигура полицейскийского — Шеминова Станислава, и все собрались по домам. Стас здесь, в сквере, чувствовал себя очень значительным человеком. Он был важен, и все поглядывал на часы, которые недавно взял в руки.
Сергей в такие моменты визжал сдерживаемым смехом, а мы, чтобы не грешить, ехали домой. Все прекрасно знали, что за птица Стас. Перед войной он стоял у дверей клуба контролером, но ограбил кассу, и его осудили. И вот он снова приплыл откуда-то. Не выгодно было связываться с этим типом.
Одним словом, на нашу общую мысль, все мы были хорошими людьми. Ни разу не поддались на приманку подросткового возраста, не пошли танцевать, не связывались с девочками. Мы делали из себя безжалостных, смелых, и свирепых бойцов. И хоть на земле была весна, хоть так красиво цвела сирень, мы держались стойко, отклыдвая необходимые хотелки на послевоенное время.
Первым, кто предал наше общее дело, был — я. В этот час, когда шла война, и когда там, на фронте, умирали настоящие герои, я, человек, который не сделал в жизни ещё ни одного подвига, влюбился самым гиблым способом.
Началось всё вот с чего. Однажды в сквере я увидел незнакомого мне мальчишку. В белой рубашонке, такого же цвета павязке на голове, темных штанах. Он был совсем не похож на остальных людей которых я встречал до этого, будь то мальчик или же девочка. Держался он смело, самостоятельно и, напевая что-то веселое, громко смеялся.
Перед собой я увидел совсем невинного и светлого мальчишку и в первый вечер, и во второй, и в третий. И весь час он был веселый, смеялся. Один раз он даже танцевал..
Первое время я проходил мимо того с самым независимым взглядом. Старался конечно смотреть меньше, но, увы. Я считал его пустой особой, никчёмной, не видящим что происходит вокруг. В мыслях я обвинял светлого мальчишку за его заразительный смех, за его звонкое пение. Как он могл смеяться в такое время?
Очевидно, что мальчишка в белой рубашке не знал про мои обвинения в его сторону. Он каждый вечер приходил в скверик, его живые синие глаза весело смотрели на свет, и он, как будто назло мне, звонка напевал.
Я был полно обиды и гнева. Дело в том, что хоть я ещё и не сделал ни одного подвига, в глубине души считал себя способным на что-либо. В своем воображении я рисовал себя в разных геройских ролях. Вот я на глаз мальчишки убиваю немецкого коменданта, убиваю Стаса, а затем убиваю целый десяток фашистов, и в конце, изливаясь кровью, падаю сам... Светлый мальчик перестал смеяться, у него в глазах был восторг, отчаяние, страдание. Он плача, обвиняет себя за свой смех. Он становится другим...
Один раз мальчишка пришел в сквер с букетом цветов. В его руках была сирень и белая черемуха. Он держал цветы так бережно, будто ценную вещь. Ещё через какое-то время я услышал, как он пел. Его голос можно было узнать среди тысячи других.. И тут я почувствовал, что мне некуда спрятаться от живых голубых глаз из-под белой повязки, от звонкого щебетания, от этой белой птицы. Его образ стаял перед моими глазам, где б я ни был, что б я не делал. Я уже не мог прожить дня, что б под вечер не сходить в скверик, не увидеть светлого мальчика.
Я стал задумчивым, потерянно отвечал на вопросы друзей и свое душевное состояние не смог спрятать от их глаз.
— Ты что это, Антон, может, в кусты хочешь? — грозно подошёл до меня однажды Илья. — Что-то ты крутишь, прячешься от нас. Каждый вечер в сквере торчишь. Ты воду не мути, правду говори. Испугался?..
Я чуть не кинулся на того с кулаками, чтоб смешать его с грязью за его дурные догадки. Сергей Сирил нас после этого целую неделю. Друзья вздохнули легче, когда увидели, что отступать от них я не собирался. И все же я не мог рассказать им правду.
Вскоре я уже знал имя мальчика — Арсений. Недавно его прислали откуда-то работать у нас в аптеке. Там же возле аптеки, в домике, спрятанным в кустах серени, Арсений и жил.
Мне было неприятно, что тот работает в немецкой установке. С другого бока я оправдывал его тем, что аптека наконец не такая уже и фашистская установка. Может, Арсения заставили работать, может, без работы ему нельзя. Он же живёт один, без отца и без матери...
Я шепотом повторял имя Арсения тысячу раз на дне, оно звенело в моих ушах как музыка. Я мог думать про своего мальчика часами, придумал разные варианты нашего разговора, нашей встречи. Но пока что никакого разговора не было, я не сказал своему возлюбленному ни одного слова. Я приходил в скверик, и когда видел Арсения, сердце в груди начинало биться, будто птица, попавшая в клетку.
Однажды, когда я проходил мимо лавочки, на которой сидел Арсений со своими друзьями, мой мальчик кинул на меня мимолётный взгляд. Мне показалось, что тот был насмешливый. Мое лицо начало гореть со стыда, в тот вечер мне было больно и обидно, как никогда. Не сказав ничего своим друзьям, я пошёл в сторону дома. И тут, по дороге до родного дома, в одиночестве, я как-то неожиданно впервые посмотрел на себя со стороны, чужими глазами.
Так, образ был не падающим, он никакне подходил для того, чтоб знакомиться с этим чистым, светлым мальчишкой. На ногах у меня были чуть ли не туфли. Но что это были за туфли! Это были будто черепахи, широкие, расползались во все стороны. Почему я не заметил раньше, что мои штаны давно надо повесить на пугало в огороде? Эти штаны имели две латки на коленях и вдобавок ещё две огромные дырки сзади. Вырос я из рубашки; то, что у меня было закасано чуть ли не до плеч. Эх ты, кавалер, влюбленный рыцарь!..
В ту ночь я не спал. Не видел выхода из своего положения. Праздничных нарядов у меня не было, а заработать или купить их в то время было тяжело.
Такие размышления меня даже успокоили, и худенький чистый мальчик стал мне немного далек и чужд.
«Пусть ходит в своей чистой рубашке», — мстительно подумал я. — Дело не в шляпках и платьях. «Тоже мне, граф..!»
Несколько дней я не выходил в скверик. Именно в это время поползли слухи, что немцы думают о восстановлении железной дороги. Эти слухи подтвердились, так как на железной дороге шла лихорадочная работа. Мы решили, что пора действовать. Илья сушил аманал на печке, а Сергей стягивал старую бабушкину кофту с широкими рукавами. Один рукав мы запаковали амальгамой, зашили и спрятали нашу мину на время. Было единогласно решено, что наша мина взорвет мост в четырех километрах от станции.
Как раз в это время случилось то, что заставило нас более серьезно взяться за задуманную диверсию. Ясной весенней ночью парень сгорел на пустом месте. Тот гнул обод, который куда-то отправили немецкие машины. Кроме того, в нескольких местах нашего районного города были расклеены напечатанные на пишущих машинках антифашистские листовки. Эти события и порадовали нас, и огорчили.
Мы были уверены, что партизаны, пробравшиеся ночью в город, сожгли парня и расклеили листовки. С небольшим партизанским отрядом, действовавшим в сорока милях от нас, во втором районе, мы уже имели связь, хотя и непрочную. Если все это сделали наши партизаны, то почему они посмели обойтись без нас? Мы уже оказали им некоторые услуги. Может, партизаны нам больше не доверяют?
Чтобы вывести все это на чистую воду, Дима отправился в гости к тетке. Тетя, конечно, здесь была только наговором; мальчишка пошел на контакт с нашими партизанами.
Мы втроем тоже не спали. В эти дни мы изъявили большое желание прикладывать ореховые палочки на фасоль и под кусты томатов. Палочки наносили на пять лет вперед, но дело опять же не в палках. Орешник рос как раз возле моста, который мы решили взорвать. Хорошо осмотрев мост и подходы к нему, мы привезли самодельную мину и спрятали возле моста.
У нас были успехи и в самовооружении. Нам удалось заработать на старую ржавую винтовку, которую мы втроем чистили и приводили в порядок целый день. Теперь, помимо отделки, у нас была настоящая винтовка, с которой не стыдно было прийти к партизанам.
Однако из-за личной принадлежности винтовки между нами возник спор. Илья потребовал отдать ему винтовку. Дима поддержал его требования, сказав, что он сдал норму полного ворошиловского стрелка, а мы с Сергеем сдали норму только молодых стрелков. Упрекнув Илью, тот был вынужден сдаться.
Словом, теперь мы чувствовали себя более уверенно. Мы ждали Диму, ждали новостей от партизан, и мы все были воодушевлены, героичны. В один из таких дней я снова пошел в скверик и снова увидел Арсения.
Проходя мимо него, я старался не смотреть в его сторону. И не выдержал. А он — я так не думал — очень серьезно посмотрел на меня. Он не смеялась надо мной! Я снова стал весёлым, рассказывал интересные истории своим товарищам, и они смеялись.. Я хотел, чтобы Арс обратил внимание на наш смех, на меня. Казалось, он смотрит в мою сторону.
Внезапно я придумал выход, единственный, который только может быть на свете. Мой отец —железнодорожник, перед войной он выписал синюю форму. Это был красивый костюм, неудивительно, что жалованье отца рассчитывалось ему понемногу почти в течение года. Великолепная синяя ткань была, пожалуй, высшего качества. Отец только один раз успел надеть костюм на Первое мая перед войной. Теперь костюм был тщательно спрятан, как самая дорогая вещь в доме, и много раз в трудную минуту я слышала от матери осторожный намек, что за него, если продать, могут дать десять фунтов хлеба...
Мне не приходилось рассчитывать на этот костюм. Просить об этом было бы просто стыдно. Я решил действовать по-другому. Проще всего было отнести одежду в сарай и там медленно одеться, а потом вернуть не место. Тем более, мне не нужен был весь костюм. Хватит синих штанов. И ничего с ними не случится за один вечер..
Мой план был рассчитан до мельчайших деталей. На следующий день я сгорал от нетерпения, представляя, как подойти к тому мальчишке, как с ним поговорить, что ему сказать. К вечеру мне удалось как можно лучше выполнить первую часть моего плана. Я вышел в сквер в новых синих штанах, из-под которых не было видно моих полуботинок.., в застиранной рубашке.
Но Арс не пришел. Вместо него прибежал взбудораженный Илья и решительно потащил меня в темный угол парка.
— Антох, пошли, — сказал он повелительно. — Первый поезд отправляется завтра утром. Давай быстрее..
Что ж, пришлось идти...
Я ничего не сказал ему о новых синих штанах, а он, взволнованный, даже не заметил их. Нужно было идти к Сергею. Он жил на Вокзальной улице, которая тянулась недалеко от железной дороги, и лучше всего было выйти из нее, чтобы не пришлось переходить переезд.
Дождавшись, пока совсем стемнеет, мы ушли. Взяли с собой обшивку и две гранаты, винтовку спрятали в лесу. До орешника мы сделали большой крючок на поплавоке, потом шла рожь. Мои новые синие штаны промокли от росы до колен, но я думал, что это мелочь — высохнут. Мы шли смело, у нас же было оружие.
Нам пришлось ждать возле дерева до полуночи. Пропели первые петухи, где-то в кустах тревожно зачирикала птица. Потом мы пригнулись и побежали к мосту. Мы знали, что железная дорога не слишком охраняется. Вооруженная охрана была только в кабинках. В полкилометре от моста горел костер, а возле него сидели мужики с длинными палками.
Это была так называемая «добровольная» охрана железной дороги, в которую насильно въехали гитлеровцы.
Илья с винтовкой лежали на насыпи, а мы с Сергеем ковыляли возле мины. Под мостом было сыро и глухо. Кажется, прошло очень много времени с тех пор, как мы установили шнур. Кто-то из парней чиркнул спичкой, и шнур треснул, выпустив целые пучки искр. Бежали мы от моста, конечно, что было сил..
Взрыв застал нас уже возле орешника. Кажется, им был освещен весь лес. Мы то падали, то потом снова убегали в чащу. Из будки началась хаотичная стрельба. Мы убежали, видимо, километров на пять. С меня капал пот, а мокрые штаны шлепали меня по ногам так громко, будто кто-то шлепнул меня ладонью по голому телу.
Возле будки стрельба уже прекратилась, и мы остановились. Теперь нужно было определить, где мы находимся. Мы молча прошли поезд, один за другим, еще полкилометра и вышли на сенокос. Над ней густой густой пеленой висел туман. Это был город, осушенный еще до войны болотом. Здесь мы искали яйца диких уток, пекурсов, когда-то собирали отстрелянные гильзы после военных маневров. Как выглядит сено мы знали, и здесь, в кустах, можно было спрятать наше оружие. Но никто из нас не хотел этого делать. Впервые в жизни мы почувствовали, что значит оружие в наших руках. С ним можно было идти смело, не опасаясь никакого черта.
Рядом с двором Сергея находилось местечко, где копали глину, те, кому она была необходима. Мы как раз собирались спуститься туда, чтобы обсудить что нам делать потом. Но потом случилось непредвиденное.
— Стоять, руки вверх! — Немым голосом крикнул кто-то, а в нескольких шагах от нас прямо из-под земли выросла черная фигура. Мы бросились назад, и через несколько секунд услышали выстрелил. Пуля просвистела у самых моих ушей. Мы упали на землю, и заметили, как к нам приблизилась черная фигура, щелкая чем-то непонятным. Я слышал, как Илья нажал на курок. Секунда, и фигура упала..
Ужасающий, дикий крик оторвал меня от земли и швырнул в то самое местечко с глиной. Крик стоял у меня в ушах, пока я скатывался на дно, пока полз через сады, пробираясь сквозь заборы и проволочные изгороди. Моих друзей рядом не было. Я решил ползти домой. Всю дорогу до дома мысли во мне работали четко и ясно. Я делал передышки, понял, через что мне лучше пробираться.
И вот мне виделся всё тот же старый сарай. Я спрятал мокрую одежду и переоделся в старую. Где-то там, на станции, время от времени еще стреляли. Без остановки лаяли собаки. За стеной глухо вздыхала корова, жуя жвачку. Хлопнула дверь, и до сарая, еле слышно наступая босыми ногами по земле, подошла мать. Не открывая калитку, она шёпотом отругала меня за то, что я не уважаю ни себя, ни свою семью. А я, пытаясь говорить сонным голосом, спросил, где это и почему стреляют. Пусть мать еще ничего не знает. Так ей будет спокойнее.
Когда рассвело, я осмотрел свою одежду. От новых штанов осталось только одно название. Они были разорваны в нескольких местах, а на левой ноге отсутствовал большой кусок ткани. А потом я почувствовал, что у меня болит нога. Голень была растянута, видимо, зацепился об колючую проволоку.
О том мальчишке я как будто и не думал целый день. После всего случившегося, он стал маленьким, незаметным и мысленно удалился куда-то далеко-далеко. Тогда я мог думать лишь о своих друзьях. В полдень мне сказали, что партизаны ворвались в наш город, что они взорвали мост и ранили Шеминова, который утром скончался. По приказу коменданта на вокзале и возле школы были спешно построены бункеры. Ничего плохо о своих друзьях я не слышал, и постепенно успокаивался.
Немецкий поезд в тот день не ушел..
А через два дня по мне зашёл Димка, сказав, что принес хорошие новости. О нас знают партизаны, и связь теперь будет регулярной.
— Илья взялся за новую мину, — сказал Димка. — Он на седьмом небе от счастья, а тебя, ого, как хвалит..
Я показал ему свою ногу. Рана болела, сам лечил ногу, как мог. Тот начал беспокоиться.
— Ты никуда не выходи, — предупредил он. — Я принесу все, что тебе нужно. Нам совсем не обязательно ходить вместе.
Тот вернулся только к вечеру. Принес бинты, йод, и какую-то скользкую мазь. Я посмотрел на своего друга удивленными глазами.
— Всё-таки мы такие дураки, брат, — сказал тот, перевязывая мне ногу. — Мы ходим стадом, стараемся выделиться, привлечь внимание. Люди в сотни раз умнее нас. Думаешь, парня сожгли, а листовки разбросали партизаны? Такие же партизаны, как и мы, только не такие вороны.
— Дим, — сказал я, — скажи, ты ходил в аптеку?
Мое сердце колотилось так сильно, что он, должно быть, услышал.
— Ходил, но ты ничего не знаешь, — сурово посмотрев на меня ответил тот. — Ты ничего не знаешь, понял? Запомни это..
Нет, теперь я знал все. Знал, насколько был слеп и недалёк. Он хотел привлечь такого чудесного мальчишку синими штанами. Эх ты дурак.. Такой тонкий и светлый человек предстал теперь перед моими глазами в каком-то новом, сказочном свете.
В ту весеннюю ночь я снова почувствовал, как приятно пахнет цветущей сиренью. Так пахло всякий раз, когда мы шли на экзамены.
1956 год.