Глава 25.
Её волосы щекочут моё лицо, тёплые, пахнут шампунем и чем-то сладким — как будто апельсиновая корка вперемешку с вишнёвым лосьоном.
Я едва открываю глаза, вижу мягкий утренний свет, который пробивается сквозь полупрозрачные шторы, и чувствую — Билли буквально сидит на мне, довольная, как кот.
— Вставай, — тянет она, касаясь губами моей шеи, оставляя короткие поцелуи, — у нас день начинается, а ты спишь, будто после марафона.
Я хрипло смеюсь, голос всё ещё сонный:
— Может, потому что этот "марафон" ты и устроила?
Билли прикусывает кожу на шее чуть сильнее, чем нужно, и я тихо выдыхаю, чувствуя, как мурашки бегут по спине.
— Ммм... — протягивает она, — так я виновата?
— Милая, ты сейчас доиграешься, — говорю я, хрипло, не открывая полностью глаз.
Она поднимает голову, и я вижу, как в уголках её губ появляется та самая лукавая улыбка — смесь невинности и чистого соблазна.
— Ммм, я уже "милая"? — дразнит она, чуть покачивая бёдрами, будто проверяя, насколько я ещё держусь.
Я открываю глаза полностью, встречаюсь с её взглядом — наглым, сияющим, живым.
— А кто ты? — спрашиваю я, низко, с легкой хрипотцой.
Билли улыбается так, будто готова сказать что-то дерзкое, но вместо этого наклоняется и шепчет прямо в губы:
— Та, кто тебя разбудила.
И целует. Долго, лениво, с мягким нажимом, будто утро можно растянуть до бесконечности.
Я переворачиваю её под себя, заставляя хихикнуть, и теперь уже мои волосы касаются её лица.
— Ну вот, — говорю я, глядя сверху вниз. — А теперь скажи, кто играет с огнём?
Билли прикусывает губу и отвечает с той самой интонацией, которая делает из любого слова искушение:
— Я всегда знала, что мне нравится опасность.
Я смеюсь, целую её лоб, потом нос, потом губы.
— Тогда держись, Айлиш. Со мной безопасно не будет.
Она улыбается, тянется ко мне и тихо отвечает, уже почти шепотом:
— А я и не хочу, чтобы было безопасно.
Тишина. Только лёгкое дыхание, щёлкание дождевых капель по подоконнику и еле заметное солнце, пробивающееся через облака.
Мы лежим так ещё несколько минут, потом Билли вдруг говорит.
Билли приподнимается на локтях, её волосы мягко падают вперёд, задевая мою щеку. В глазах — озорной блеск, тот самый, от которого у меня в груди всегда будто щёлкает выключатель.
— У тебя в комнате самое интересное — это фигурки машин и мотоциклов... ну, может, ещё фортепиано, — произносит она, нарочито осматриваясь по сторонам. — Неужели ты скучная, а? — добавляет с дерзкой ухмылкой.
Я фыркаю, поднимаю бровь и тянусь к ней ближе.
— Осторожнее с выводами, Айлиш. Внешность обманчива.
— Правда? — дразнит она, поддевая меня за подбородок. — Так что, ты не такая уж серьёзная, как пытаешься казаться?
Я улыбаюсь, глядя ей прямо в глаза:
— Мы с тобой похожи, Билли.
— Похожи? — она морщит нос, чуть нахмурив лоб. — Ну да, конечно. Я — ходячий хаос, а ты — воплощение самообладания. Где тут похожесть?
Я смеюсь тихо, чуть хрипло, и ложусь обратно, глядя в потолок:
— Хаос — тоже часть самообладания, просто ты им управляешь по-своему.
Пауза. Потом добавляю:
— Лет с четырнадцати до восемнадцати я постоянно красила волосы.
Билли удивлённо поднимает брови.
— Что? Ты?!
— Угу. Ярко-синие, рыжие, красные, чёрные с красным, голубые... — начинаю загибать пальцы, — зелёные кончики. Даже скрытое окрашивание в радугу делала.
Билли замирает, потом смеётся — искренне, заразительно.
— Подожди, подожди. Ты — с радужными волосами?!
— Ага. Под светом они едва виднелись, но на солнце... — я усмехаюсь, вспоминая, — сияли как неон.
— Боже, я хочу это видеть! — Билли ложится обратно, смеясь. — У тебя где-то должны быть фото, скажи, что они существуют!
— Может быть, — тяну я с невинным видом. — Но тебе придётся заслужить их.
Билли приподнимается, глядя с вызовом:
— Заслужить? Хочешь, я устрою повтор того окрашивания прямо сейчас? Я могу достать краску. Любую.
— Только попробуй, — говорю я, глядя на неё с притворной строгостью, но уголки губ предательски дрожат от улыбки.
Я встаю, всё ещё улыбаясь, и направляюсь в гардеробную. Воздух в комнате меняется — будто вместе с каждым моим шагом становится плотнее, насыщеннее, будто Билли чувствует, что сейчас узнает обо мне больше, чем за все наши ночи и разговоры.
Через пару секунд я возвращаюсь, держа в руках большую коробку — матово-чёрную, с поцарапанными углами, облепленную армейскими наклейками и старым шевроном, который когда-то сорвался с моей куртки.
Ставлю коробку на кровать и, чуть улыбнувшись, произношу:
— Это моя коробка воспоминаний.
Билли медленно поднимается, скрещивает ноги, вытягивает шею, будто ребёнок, которому показывают волшебный сундук.
— Коробка... чего? — шепчет она, хотя явно уже в восторге.
— Воспоминаний, — повторяю я мягко, открывая крышку.
Запах бумаги, пыли и чего-то едва сладкого вырывается наружу — аромат, который бывает только у вещей, проживших вместе с тобой годы.
Сверху — фотографии, аккуратно сложенные в стопки. На обороте — даты, короткие заметки.
Я беру первую — на ней мне, может, год или чуть больше: пухлые щёки, глаза в камеру и крошечная мягкая обезьянка в руках.
— Вот, — показываю Билли. — Дедушка подарил. Когда мама с мной выписывалась из роддома. Сказал, чтобы у меня был "мой первый друг".
Билли берёт игрушку, та теперь с чуть потёртым ухом и бантом, выцветшим до бледно-розового.
— Она милая, — говорит тихо. — И выглядит... как будто тоже видела многое.
Я улыбаюсь.
— Видела.
Следующая — фото со службы. Форма, небо, я улыбаюсь, солнце прямо в глаза.
— Это когда училась летать. — Я чуть прикусываю губу. — Тогда впервые поняла, каково это — по-настоящему оторваться от земли.
Билли внимательно смотрит, молчит, будто боится прервать.
Потом я достаю другую фотографию — мне пятнадцать, волосы ярко-синие, я стою на крыше старого клуба в огромных джинсах и косухе, с гитарой через плечо.
— Вот она, эпоха хаоса, — усмехаюсь я. — Мы с друзьями тогда репетировали ночами, а утром шли в школу, как будто всё нормально.
— Чёрт, — Билли смеётся, — ты выглядишь как человек, который жил на саундтреке к собственному фильму.
— Почти, — говорю я. — Только без бюджета и с настоящими синяками.
Она переворачивает снимок — сзади аккуратным почерком написано: "Лето, 2015. Синяя я. Свобода и гул старых колонок."
— Ты даже тогда писала подписи? — удивляется Билли.
— Всегда. Иначе всё превращается просто в фото. А я хотела, чтобы каждая картинка говорила сама за себя.
Я достаю связку старых струн.
— От первой гитары. Порвались, но я не смогла выбросить.
— Ты сентиментальна, — шепчет Билли.
— Не сентиментальна, — поправляю я. — Просто храню то, что напоминает, кто я есть.
Дальше — билеты: концерты, выставки, театр. Один особенно мятый.
— Это мой первый концерт Radiohead. — Я усмехаюсь. — Стояла под дождём, промокла до костей, но это был, наверное, один из лучших вечеров в жизни.
Билли улыбается, но взгляд её скользит дальше, туда, где виднеется сложенный лист бумаги, пожелтевший от времени.
— А это?
Я вытаскиваю, разворачиваю. Почерк крупный, детский, корявый.
— Мой первый стих. Мне было шесть. — Я читаю:
"Если небо плачет, значит, где-то кто-то скучает.
А если солнце смеётся, значит, кто-то нашёл свой дом."
Билли смотрит на меня с такой мягкостью, будто всё вокруг перестало существовать.
— Господи... ты уже тогда была такой. — Она улыбается, проводя пальцем по строчкам. — Меланхоличная философка в миниатюре.
Я смеюсь.
— А ещё — фанатка динозавров. — Достаю маленькую фигурку тираннозавра, с отколотой лапкой. — Лет до восьми я была уверена, что вырасту и найду живого.
Билли хохочет, пряча лицо в ладонях.
— Конечно, ты! Я могу это представить. Маленькая Джейд с тетрадью и динозаврами, рассуждающая о смысле неба.
— Почти, — киваю. — Только тетрадь была с обложкой про эпоху Возрождения. Моя любимая книга детства — "История Возрождения". Я вообще читала её до дыр. Мама думала, со мной что-то не так.
Билли смеётся ещё сильнее, и в её глазах уже не просто интерес — восхищение, восхищение с той нежной теплотой, которая делает дыхание мягче.
— Я теперь точно знаю, что ты не скучная. Ты — музей редких экспонатов.
Я откидываюсь на подушки, смотрю на неё.
— Хм... музей, значит?
— Да, — Билли кивает серьёзно. — И я, пожалуй, подам заявку на пожизненный абонемент.
Я смеюсь.
— Знаешь, — говорю я тихо, — в этой коробке нет самого важного.
Она моргает.
— А чего?
Я смотрю прямо в неё, не отводя взгляда.
— Тебя.
Пауза. В ней — всё: смех, нежность, то самое узнавание, которое сильнее любых слов.
Билли опускает глаза, потом снова поднимает — и просто шепчет:
— Тогда я оставлю тебе что-то. Чтобы это исправить.
Она тянется к коробке, достаёт из-под подушки свою резинку для волос — чёрную, простую, и кладёт внутрь.
— Теперь всё честно, — говорит она, и её голос звучит почти торжественно.