21-22-23
Воздух в комнате перестал звенеть от страсти, жаркое дыхание остыло.
Они так и улеглись спать в гостиной. Черт его знает, почему...
Укладывались под утро, и Алёне было уже глубоко плевать, где упасть. Только бросила на диван махровую простынь и принесла одеяло из спальни. Но заснуть крепким сном не смогла. Пролежала несколько часов в полудреме. То ли спала, то ли нет...
Трудной получилась первая встреча, легко и быстро пролетела эта ночь. Не сомневалась, что тяжелым будет совместное утро.
Они лежали в неловком, но тесном сплетении. В этот раз у Ваньки не получится открыть глаза и просто убрать руку с плеча, сделав вид, что ничего не произошло.
Алёна легонько провела по его спине, коснулась шеи, жестких коротких волос на линии роста... и выбралась из-под тяжелых, расслабленных шауринских рук. Села на диване, натянув одеяло на грудь. Последняя ночь на Майорке оставила слишком горькое послевкусие. Не хотела повторения. Чтобы Шаурин одним холодным жестом разорвал завесу чувств из нежности, любви и страсти.
Рассвет струился в окно, заливая комнату молочной белизной. По стеклу мерно и тонко стучал дождь. Наконец-то спала аномальная жара последних августовских дней. Как будто и внутри что-то жечь перестало.
— Хотя бы сделай вид, что смотришь телевизор, — глухо сказал Иван.
Не спит? Как она пропустила момент, когда он проснулся. Прислушивалась же к дыханию. Оно было размеренным и тяжелым. Как у глубоко спящего человека.
Алёна перегнулась, пошарила рукой на полу около дивана, нашла пульт и включила телевизор. Динамики взорвались громким звуком. Пришлось убавить громкость. Шаурин лениво перевернулся на живот, словно собирался спать дальше.
Такого спокойного утра у них не было никогда. На улице лил дождь. Она сидела, уставившись в телевизор. Он лежал, заложив руки под подушку. А между ними пропасть молчания. По телу бежал медленный озноб. Дыхание дрожало от того важного, невысказанного, еще не обозначенного. Мышцы от напряжения начинали отдавать легкой болью. Такого неправильного утра у них не было никогда...
— Тащи завтрак, — неожиданно потребовал Шаурин.
Алёна соскочила с дивана, забежала в спальню, чтобы накинуть на себя сорочку, и скрылась в кухне. Уцепилась за эту возможность чем-то оправданно себя занять.
Не спросила, что Иван желает, и как-то интуитивно поняла: к столу его ждать не стоит. Потому, приготовив завтрак, составила тарелки на поднос и отнесла все в гостиную. Глазунья сегодня не получилась. Желтки растеклись.
Ваня не поднялся с постели. Сидел, прикрывшись по пояс одеялом, и сосредоточенно щелкал пультом, переключая каналы на телевизоре. Потом остановился на новостях и стал слушать их с таким видом, будто ждал, что диктор вот-вот скажет нечто сенсационное, предназначенное только ему.
Алёна поставила поднос на диван и уселась рядом. Взяла чашку с чаем. Ваньке она налила кофе, он размешал в нем сахар и указал кивком на свою тарелку:
— Ешь.
— Не хочу. — Взглянула на сдобу. Возможно съест кусок сахарной булки с маслом.
— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет, я говорю – ешь. — Шаурин взял вилку и принялся за яичницу. — Ты так и не избавилась от своей привычки спать с бывшими.
Алёна поднесла к губам чашку и отпила чай, внимательно глядя Ваньке в глаза. Примерно этого она от него и ожидала. Конечно. Сорвался. Теперь будет агонизировать. Кусаться. И злится он на себя, а не на нее.
— Ну вот, — мягко проговорила она и забрала из его руки вилку, — а ты говорил, что никак не смогу тебя использовать. — Отполовинила белок и положила его на хлеб.
— Ты доиграешься.
— А что ты хотел от меня услышать? — слегка пожала плечами и вернула ему вилку.
— Не это.
— Думал, что я буду вымаливать у тебя прощение?
Умолять его пустое, равно как ловить руками ветер или сжимать в кулаках свет.
— Не смеши, — хмыкнул он. — Ты голову на плаху положишь так, чтобы колени не подогнуть.
— Ваня, я тебе все сказала. Хочешь получить нормальный ответ, начинай разговор по-другому. Я не девочка для битья. Если ты ударишь, я не подставлю вторую щеку.
Алёна настороженно ждала вопросов, даже перестав жевать бутерброд. Шаурин излишне крепко сжал в руке вилку. Они замолчали, потому что подошли к главному. Оба были спокойны, но не бесстрастны. И в этой внезапной тишине отчетливо прозвучал гром за окном, взвыла сигнализация какой-то машины.
Шаурин вдруг обхватил ладонями Алёнкино лицо, резко притянул к себе и чмокнул в губы. Быстро, крепко, точно не поцеловал, а хлестнул по губам. Она со вздохом отпрянула и потянулась к чашке с чаем. Он поставил тарелку с яичницей себе на колени и прибавил громкость телевизора.
_____
— Вот это ответочка, — ошарашено прошептала Алёна, яростно соображая, как на это реагировать. — Кушайте с булочкой, Доктор Лейба, смотрите не подавитесь.
Она бросила ключи на стол, в руках у нее осталась открытка. Яркая и безвкусная, с красными розочками. На которой броско и размашисто было написано «За прекрасную ночь». И подпись. Только гербовой печати не хватало. Твою ж мать, Шаурин!
Разумеется, так взбесила Алёну не дешевая открытка. Цветастой карточкой Ваня не ограничился. За «прекрасную» ночь подарил ей машину. Белый мерседес. Даже не потрудился лично увидеться, а «прислал» подарочек с водителем.
Теперь она не знала, что и думать. Если утром в ней была какая-то уверенность, то сейчас земля ушла из-под ног. Чего он хотел этим добиться? Унизить, оскорбить, довести до истерики или спровоцировать на скандал? Он же ждет ее звонка, какой-то реакции, но какой?
Алёна запустила пальцы в волосы, слегка сжала голову. Прошла в гостиную и замерла около дивана. Взгляд упал на разбросанные подушки и скомканное одеяло. Она так и не унесла его в спальню. Оно осталось лежать здесь, как напоминание о прошедшей ночи.
Телом и разумом овладело странное бессилие. Стало так горько и страшно. Сейчас они движутся в тупик. И скоро упрутся в стену. А потом будут биться об нее, расшибаясь в кровь.
Набрала Ванькин номер. Когда он ответил, начала без истерики, но и без особых церемоний.
— А чего не «бентли», а только «мерседес»? Мелковато что-то для Вашего Величества, — не смогла удержаться, чтобы не съязвить.
— Ну так у тебя еще все впереди.
Почувствовав удовольствие в его голосе, Алёна обреченно вздохнула. Устало откинувшись на спинку дивана, прикрыла глаза и сжала переносицу пальцами.
— Чего бы ты ни хотел этим добиться, у тебя получилось. Что-то же ты хотел?.. У тебя получилось. Теперь ты доволен?
— Ну и? Твой диагноз, Доктор? Или за двоих думать не получается, привыкла только за себя? — заговорил он громче. — Отношения и чувства – не математическая формула, не уравнение, чтобы требовать конкретного решения. А ты словно дала задачу и ждешь ответ! Прям как моя бывшая учительница по математике: а тебе, Ванечка, посложнее! При наших с тобой исходных данных, это очень сложная задача, скажу я тебе! Так подскажи: по какой формуле расчет делать!
От его слов у нее почему-то вспыхнуло лицо. Возможно, потому что он сейчас абсолютно прав. Да, она хотела, чтобы именно так все и произошло. Чтобы Ваня подумал, успокоился, решил «задачу» и вернулся с ответом. С готовым решением.
Стало абсолютно ясно, что прийти к миру этим путем, у них не получится.
— Нет у меня никаких формул. Просто я, Шаурин, тебя люблю. И готова еще пару раз причесать твое эго. Это все, что я могу сделать. А потом, мы, может быть, поговорим.
Она повесила трубку, не дожидаясь ответа.
А он бы и не смог сейчас что-то сказать: горло перекрыло. Так бывает. Точнее, не знал, что так бывает.
Ее слова подкинули его в кресле. Как будто получил удар в солнечное сплетение, и внутри что-то разорвалось.
Говорят, знание важнее. Но бывают такие слова, которые меняют все. Оживляют. Взрывают изнутри. Раздевают сердце, обнажают душу, срывают заслонки и любые маски.
Только когда Алёна закончила разговор, отложила телефон в сторону и начала наводить порядок в гостиной, поняла, как на самом деле ее обидел подарок Ивана. И не подарок это, а оскорбление.
Обида – самое разрушительное чувство. Злость и та не так убивает. Может и мобилизировать в нужный момент, подтолкнуть к движению в правильном направлении. Но действия, совершенные от обиды, ничего хорошего обычно не приносят. Можно перестать злиться, прекратить ненавидеть, но очень трудно перестать обижаться. Это чувство самое коварное: оно въедается глубоко, всасываясь в кровь, как яд, и отравляет существование. Обида — внутренний враг, который заставляет выстраивать барьеры, обороняться, скрываться, бояться.
Всегда удобнее прятаться в панцире и не пускать к своему сокровенному, чем потом прощать обидчиков. Легче обмотаться колючей проволокой, чем собирать себя по кускам.
Слишком часто обижали. Вот и Шаурин больно ударил. Одним взмахом так красочно нарисовал ее будущее, практически пообещав превратить в содержанку.
Задержись Лейба со звонком Ваньке хоть на минуту, позже бы уже не позвонила. А позвонив, сказала бы совсем другие слова.
Руки дрожали. Нужно всего лишь убрать постель. Но Алёна в смятении схватилась за скомканную махровую ткань, никак не находя силы, чтобы содрать ее с дивана. Дрожала душа...
Каким-то нечеловеческим усилием она все-таки заставила себя отнести одеяло в спальню и разложить подушки. И как вовремя...
Трель дверного звонка заставила внутренне напрячься. И собраться. Но она не побежала стремглав к двери, чтобы впустить нежданного гостя. Если это Царевич, то с ним на сегодня она уже наговорилась.
И все же открыла, замерев от удивления.
— Не надо захлопывать дверь перед моим носом, — вместо приветствия сказала Юлия Сергеевна.
— Откуда такие стереотипы? Почему вы думаете, что я захлопну перед вашим носом дверь?
— У тебя все на лице написано.
Вздохнув, Алёна отступила, пропуская мать Ивана в квартиру. Конечно, не собиралась Лейба грубить, не к месту припомнив момент знакомства. Растерялась. Кого-кого, а вот Юлию Сергеевну точно у себя в гостях увидеть не ожидала.
Женщина прошла в гостиную, унося с собой головокружительный аромат духов, смешанный с запахом дождя и улицы. Там она осмотрелась. Небрежно бросила на кресло свое пальто без рукавов. Глянула сквозь прозрачный тюль, оценив открывающийся вид из окна и повернулась с приветливой улыбкой.
— Хорошо у тебя, уютно.
— Спасибо, — наконец ожила Алёна, вспомнив про обязанности радушной хозяйки. — Располагайтесь, где вам будет удобно, я сделаю чай. Или лучше кофе?
— Можно и чай. Да, давай, чай. И попьем его на кухне.
Они прошли на кухню. Алёна заваривала чай и волновалась, все время чувствуя на себе пронзительный взгляд. Прекрасно понимала, что привело сегодня к ней эту сильную и влиятельную женщину.
— Ну и что? Ругаетесь?
— Ругаемся, — подтвердила Алёна и поставила на стол чашки.
— Прекрасно.
Алёна взглядом выразила недоумение.
— Вам Ваня сказал?
— Нет. Но когда мой сын начинает делать вид, что он меня не слышит, я и сама понимаю, что дело швах. Последний раз он не слышал меня целый год. Теперь я не хочу, чтобы он оглох на всю жизнь.
— Тогда что прекрасного в том, что мы ругаемся?
— Не ругаются только те, кому друг на друга наплевать.
— А вы тоже с Денисом Алексеевичем?..
— Конечно. Аж пыль столбом.
— Не может такого быть, — улыбнулась Алёна. Не верила, не могла себе такого представить.
— Еще как может. Правда, я только с возрастом научилась правильно ссориться со своим мужем. А ты с этим делом не затягивай. Надо время от времени выяснять отношения.
— С кем — с Ваней?
— Да. А то он тоже не очень любитель...
— Кто — Ваня?! — с еще большим удивлением переспросила Алёна. — Да он только и делает что отношения выясняет. Я бы, наоборот, слегка поубавила его пыл.
— Ваня только и делает?.. — теперь Шаурина удивилась. — А мы точно об одном человеке говорим?
— Вот и я думаю... — Алёна расслабленно засмеялась и тут же оборвала смех: — Но я не буду вам ничего рассказывать о нашем конфликте, даже не спрашивайте.
Заявление Алёны совсем Юлию не удивило. Поразительно было бы, случись все наоборот.
Точеные черты лица не тронула ни одна эмоция. Юлия Сергеевна остановилась взглядом на кактусе, который стоял тут же на столе. Тронула пальцем мягкие колючки. Зачем-то Алёна сказала, что его подарил Ванька.
— Оригинально, — оценила женщина.
— Да, это точно. Кактусы, книжки... Ваня умеет делать подарки.
Еще часы, машина... Но про это Алёна не стала говорить.
— Ну надо же, как старается, — иронично протянула мать Ивана.
— В каком смысле? — нахмурилась девушка.
— Понимаешь... Как бы мне поскромнее выразиться... — Юлия Сергеевна вздохнула и сцепила пальцы.
— Мне кажется, поскромнее – у вас не получится, — мягко усмехнулась Алёна.
— Очевидно, что да. У моего мальчика большие, просто огромные возможности. Представь, как он наступает себе на горло, покупая тебе книгу за триста рублей. Или за сколько там...
Алёна хмыкнула, уголки губ невольно дрогнули в улыбке. Так забавно слышать «мой мальчик» в отношении такого здорового лба, как Шаурин. В этом есть что-то особенное. Любовь, наверное, чистая, материнская.
— Он привык жить и действовать по-другому, — продолжила Юлия. — Ему удобнее дарить драгоценности, шубки, машины, квартиры... Утрирую, но суть, я думаю, ты поняла. А тут, видишь, кактус. Романтика.
— Я от этой романтики скоро с ума сойду. — Алёна опустила взгляд и, уперев локоть в стол, прикрыла ладонью глаза. Только бы не разреветься.
— Ну-ну, — Юлия уверенной ладонью погладила девушку по спине, — не плачь. Оставь это для Ваньки. — Сквозь слезы Алёна рассмеялась. — Да-да, я не шучу. Поплачешь у него на плече, пусть утешит.
_____
— Мама! — рявкнул Иван и замер посреди холла.
Катька выскочила из комнаты и, глядя вниз, повисла на перилах.
Очуметь, вот это Ванечка взбесился. Когда сказала ему по телефону, что мама встречалась с Алёной, уже по голосу поняла, что брат недоволен, но не думала, что до такой степени, чтобы орать во всю глотку. Может, и не стоило ему говорить об этой встрече, но мама сама предупредила: если Ваня и отец спросят, она у Алёны.
— Что ты кричишь на весь дом? Что случилось? — Юлия подошла к лестнице и посмотрела на сына.
Он, перескакивая через одну ступеньку, рванул на второй этаж. Катька скрылась в своей комнате, захлопнула дверь и даже повернула ключ в замке. Когда Ванечка в таком настроении, лучше вообще ему на глаза не попадаться. А она хоть косвенно, но к этому причастна.
Иван прошел по холлу второго этажа к библиотеке. Родители пили кофе и, вероятно, обсуждали какие-то дела. Отец сидел в черном необарочном кресле. На полированном столике лежала кипа документов.
— Я не понял, Юлия Сергеевна. Это что за шутки такие?
— Теперь я не понимаю. Ваня, ты о чем? — невинно поинтересовалась Шаурина, внутренне готовясь прочувствовать всю степень недовольства сына.
— Какого черта ты с ней встречалась?
Юлия сунула руки в карманы просторных черных брюк и строго взглянула на сына.
— Я как-то не предполагала, что должна спрашивать у тебя разрешения, с кем мне общаться. И когда общаться. Я даже у твоего отца никогда не спрашивала. Даже он не указывал, с кем мне дружить. И ты не будешь. Ясно тебе? Независимо от того, твоя бывшая ли это, настоящая, или этот человек вообще не имеет к тебе никакого отношения. Понятно?
— Ты в мои отношения вообще не лезь! Не смей вмешиваться! — рявкнул на мать так, что отец в возмущении поднялся с места.
Юлия, заметив реакцию мужа, остановила его от дальнейших действий, какими бы они ни были. Приложила палец к губам, прося не вмешиваться, и вновь обратила взгляд на сына.
— Ты не кричи на меня. Тебе и не представить, какой у меня стойкий иммунитет на этот рев. Так что можешь не стараться, бесполезно. На меня не действует. Разбирайся в себе, не обвиняй всех вокруг. Я в твои отношения вообще не лезу. Знать не знаю, что там у вас приключилось. Ничего страшного не произошло. Мы с Алёной просто поговорили.
— Не надо с ней разговаривать!
— Что значит – не надо? — воскликнула мать.
— Воспитывай Катьку!
— Никто никого не собирался воспитывать, мы просто поговорили.
— Да уж, конечно, — оскалился Иван. — Не надо, мама! Потому что ты ее не знаешь!
Юлия раздраженно выдохнула. Спорить с сыном бесполезно. Всегда было. А сейчас тем более.
Ваня круто развернулся и вышел.
— Ух! — Юлия улыбнулась и передернула плечами. — Ты смотри какой! Злой весь, взбудораженный.
— Чему ты радуешься? — хмуро спросил Денис и снова сел в кресло. — Тому, что он совсем обнаглел, позволяя себе говорит в таком непростительном тоне? Зря ты меня остановила, я бы ему популярно объяснил, что лучше попридержать язык.
— Он не обнаглел, он влюбился. Потому и звереет. Привык все контролировать, а тут весь контроль к чертям, земля под ногами горит. Так что все, отец, готовься, скоро у нас свадьба.
— Свадьба? Это Ванечка сказал? — полюбопытствовала Катя, выйдя из комнаты. По установившейся тишине поняла, что ураган по имени «Ваня» уже прошел.
— Нет, еще не сказал. Но думаю, месяца через два скажет.
— Класс! — Катька в предвкушении потерла руки. Подошла к окну. — Ой, кажется наш главнокомандующий еще не все головы снял, пошла я заныкаюсь в свои окопы. Но когда прояснится, из-за чего весь сыр-бор, я хочу узнать эту историю во всех подробностях.
Денис молча встал с кресла и торопливо пошел к лестнице.
— Денис, — обеспокоенно окликнула жена, боясь, что все же он попытается поставить сына на место. Будет еще один скандал.
— Спокойно, — бросил он и сбежал на первый этаж. Пересек холл, прошел через гостиную на кухню.
Там и застал сына. Тот сидел за барной стойкой, задумчиво уставившись на чашку с кофе.
Увидев отца, он поднял глаза и начал несколько язвительно:
— Давай, папа, поругай плохого сына.
Денис точно знал, что на его месте ответила бы жена. Но у него был немного другой подход к детям, поэтому он промолчал. Уселся напротив, сложил руки на столе и глубоко вздохнул.
Иван смотрел исподлобья, настороженно ожидая упреков. Но упреков не последовало. Отцовский взгляд говорил красочнее любых слов.
— Мне кажется, ты и сам все знаешь. Иначе сейчас бы не вернулся.
— Тогда скажи что-нибудь мудрое, поучи меня жизни. — Чуть отклонился от стола и прямо уставился на отца, скрестив руки на груди.
— Мне кажется, ты и сам все знаешь, — снова повторил Денис. — Или мне кажется? А насчет поучить... Так моя одёжка тебе не подойдет, ты в плечах слишком широковат.
Ваня усмехнулся и ничего не ответил.
— Ты, как мать, сразу войну развязываешь. Но у нее в свое время повод был, а у тебя какой? Нет его. Нам Алёна нравится, никто не против ваших отношений. Никто не вмешивается в ваши отношения.
— А мне все равно, — жестко сказал сын. — Даже если бы вы были против, это ничего бы не изменило.
— Похвально, — сказал отец, чем изрядно удивил. — Свою женщину нельзя бросать.
— Ты же как-то смог...
— Я молодой был, глупый. А ты не глупи. Не все вещи можно исправить. Не все можно вернуть. Нельзя оставлять свою женщину. Никогда.
— Я свою женщину не оставлял. Как я ее оставлю, она ж ненормальная, обязательно что-нибудь натворит, куда-нибудь вляпается. — Помолчал, а потом сказал вдруг с горькой усмешкой: — Это ты во всем виноват. Воспитал меня идеалистом.
— И что, твои идеальные представления не совпадают с мирским образом?
Иван молчал. Ни за что на свете не признается отцу, даже если это так. Не мог он сказать так про свою женщину. Он с ней жил. С ней спал. Ел с одной тарелки и, черт подери, хотел на ней жениться. Алёна должна быть идеальной. Алёна — его женщина, она идеальна даже в своей неидеальности.
— Твоя мать — прекрасная, совершенная мать. Но она совсем не идеальная жена. Идеальная жена — это домработница. Молча и послушно исполняет приказы. Я вот не люблю горы, но почему-то два раза в год езжу в горы. Сам не знаю, почему.
— Потому что мама любит горы.
— Да. И всю жизнь я чувствую, что меня где-то нагревают, а где — понять не могу. Твоя мать — совсем не идеальная жена.
Иван усмехнулся.
— По ходу, мама не тебя одного нагревает.
— Извинись перед ней.
— Извинюсь.
Отец оставил Ваню одного, но через некоторое время мама нарушила его уединение. Принесла из библиотеки пустые чашки и поставила их в раковину.
— Мама, прости, я сорвался.
Юлия повернулась и посмотрела на него знакомым строгим взглядом.
— Не надо извиняться передо мной сквозь зубы. Я не люблю этого, ты знаешь. Проси прощения тогда, когда тебе действительно захочется.
Ваня глубоко вздохнул. Так втянул в себя воздух, что легкие заломило. Прикрыл глаза на пару секунд. Потом выдохнул и подошел к матери. Положил руки ей на плечи и медленно сказал:
— Мама, прости меня. Я сорвался и наговорил тебе много лишнего. Не хочу, чтобы ты на меня обижалась. Не хочу с тобой ругаться.
— Хорошо, — просто ответила мать. — Это было не самое обидное, что ты мог мне наговорить.
— Прекрати, — скривился он. Вернулся к столу и залпом допил холодный кофе. — Я позвоню.
— А обнять мамочку?
— Ах, да, обнять мамочку.
На этот раз Иван не выскочил из дома как ошпаренный. Вышел, не хлопая дверями. Медленно побрел по подъездной дорожке.
Серое от дождя небо совсем потемнело. Сумерки жадно накинулись на город. Все вокруг стало блеклым и бесцветным. Шаурин уже привык к этой серости, она, кажется, у него внутри поселилась. Не был метеозависим и никогда не придавал значения погоде, но сейчас она странно сопряжалась с его внутренним состоянием.
Не спеша сел за руль, вставил ключ в замок зажигания, положил расслабленные ладони на руль. Целый месяц потрачен впустую, десять минут уже ничего не изменят.
Ничего не дали эти несколько недель, пока мотался по командировкам. Да и командировки эти сам себе выдумывал. У них огромная корпорация, целая группа компаний, филиалы по всей стране и зарубежные партнеры — куда хочешь можно умотать, дела всегда найдутся.
Зачем жил эти три недели без нее, теперь вообще непонятно. Она ждала от него какого-то решения, которое самому казалось весьма сомнительным. В итоге впал в эмоциональную кому. Ее нет, и жизнь потеряла краски, точь-в-точь как теряет цвет линялая ткань. Заматывался в серое рубище бесконечных будней, ни соленого, ни сладкого не чувствовал, одну горечь.
Уехал, чтобы на время отстраниться от Алёны и подумать. Как она просила. Но он не склонен к рефлексии, и эта ситуация – что-то неразрешимое.
Вернулся, ее увидел, и все сначала. В душе какое-то грязное месиво. Ничего не переболело, не прошло. Просто осело на дно — чуть колыхнешься, и снова вся грязь под самое горло.
Захлестывало. Захлебывался.
А сегодня был предел. На мать накричал, с отцом чуть не поругался, что было недопустимо. Давно уже понял: родители – святое. Самые близкие люди, единственные в мире, которым он нужен безоговорочно. Любой и в любом состоянии. Самые родные в мире люди, которым доверял на все сто из ста. Больше никому так доверял. Алёне хотел бы, а после случившегося – не мог.
Вот такая странная штука... О нем, о доверии, вспоминаешь, когда оно пропадает. Только тогда чувствуешь его нехватку, болеешь без него. Лихорадит. Так же как счастье познается лишь в подробностях боли, а единение душ становится заметнее лишь на расстоянии. А до этого не задумывался. Оно как будто между ними было. Доверие.
Так было или как будто?
Наверно, все-таки было. Не мешали же ему раньше отстраненность, порой, холодность Алёны. Не пугали. Думал: пройдет все, привыкнет она. Хотя иногда чувствовал: ей тяжело с ним, трудно. Ну, так он и не агнец божий, знал о своих недостатках.
Зря ушел тогда. Нужно было поговорить, как хотел. Спросить о том, что мучило. Но пошел у нее на поводу, не смог начать тот убийственно сложный разговор. Посчитал: возможно, она права, и так будет лучше для них обоих. Им нужно время, чтобы все обдумать и переварить.
Но ничего не переварилось. Оба довели себя до морального истощения и вернулись к исходной точке. От чего ушли, к тому пришли. Столкнулись в противоречиях, как два хрустальных шара. И если не поговорят, так и будут со звоном биться друг о друга, безбожно уродуя свою идеальную форму. Покроются сначала трещинами разочарования, потом станут светиться сколами душевных потерь. Бессмысленно и бездарно будут уродовать себя...
Он переступил через собственное самолюбие и ее глупость, когда остался с ней. Но перенес через вдруг возникший барьер все свои злые чувства и теперь не знал, как от них избавиться. Мириться не хотел, хотел избавиться. Ну должен же быть какой-то способ. Утром так хотелось встряхнуть ее и крикнуть: Ну ты же психолог, черт тебя раздери! Ну сделай что-нибудь!
Что-нибудь... Чтобы горечь ушла, и горячая лава перестала жечь желудок. Должен же быть какой-то способ...
Алкоголь в его проблемах поможет так же, как таблетка от головы против язвенной болезни. Чем лечат сердце? Врачи говорят, что сердце не болит. Но ведь болит же. Что-то там в груди очень болит. Ноет, отдавая тяжестью. Мешает дышать. Мешает думать.
Спросил по телефону про «формулу», и, правда, надеясь на ответ. Алёна должна знать. Почему молчит? Хотя кое-что важное она тогда произнесла. Это «важное» просто взорвало его изнутри. Чего угодно ожидал, только не этого беззащитного и усталого «люблю».
Не хватало чего-то. Слишком мало она сказала. Нужен широкий обзор, чтобы двигаться уверенно, не привык шагать вслепую. Вот пусть она ему и скажет, что делать. У каждого из них свой мир со своей правдой. Пусть она скажет, наконец, — свою!
Алёна долго не открывала. Но Шаурин не подумал развернуться и уйти. Устал строить вокруг себя стены, запирая в них свою боль, гордо сжимая ее прессом собственной выдержки, надеясь, что не коснется она дорогих людей. Заблуждался.
Наконец щелкнул замок, и дверь открылась. Алёна только вышла из ванной. Длинные волосы спутанной мокрой волной лежали на одном плече. Неровный румянец покрывал щеки. Она захлопнула дверь и плотнее стянула на груди белый махровый халат.
Ваня не сказал «привет», Алёна тоже не поздоровалась. Казалось, с момента встречи в «Барракуде» между ними происходил длинный и изматывающий диалог. Они выговаривались тяжело и медленно, прерываясь на дела и заботы. Вот и встречались — не здороваясь, расходились — не прощаясь.
Шаурин упрямо застыл у двери.
— Рассказывай, — «по-королевски» вздернул подбородок так, как умеет только он: глядя сверху вниз, с выражением легкого, но ощутимого высокомерия.
— Что? — уточнила она.
Шауринская манера атаковать вопросом уже стала чем-то привычным. Но сегодня под его взглядом стало холодно. Заледенели пальцы. Алёна пожалела, что надела короткий халат, едва доходящий до середины бедра.
— Когда ты была с ним. Где. Сколько раз.
— Зачем? Ваня, зачем все начинать сначала? — с первой же фразы голос начал предательски срываться.
Почему-то она тоже неловко застыла у двери. Наверное, потому что Иван не сделал никакой попытки пройти в квартиру. Не шевельнулся, чтобы сбросить верхнюю одежду. Сегодня на нем была черная кожаная куртка с ассиметричной застежкой, из-под воротника-стойки виднелась черная водолазка.
Алёна молчала, раздраженно поглядывая в сторону гостиной, но сдвинуться с места не могла.
— Когда ты была с ним. Где. Сколько раз, — спокойно повторил он.
— Шаурин, ты мазохист?! — крикнула она. — И как только ты до этого додумался!
— Когда ты была с ним. Где. Сколько раз, — повторил он с той же интонацией.
Алёна почувствовала отчаяние. Орать сейчас на Шаурина, все равно что орать на телевизор или холодильник. Точно — на холодильник. Он сейчас такой же холодный. Безжалостный, беспощадный. Совершенно чужой. Он словно машина. Как будто запрограммировал себя и теперь любое отклонение от программы — не то слово, не тот тон в голосе — вызовут сбой.
— Тебе дату назвать? Я не помню, когда конкретно это было. — Захотелось плакать.
— Вспоминай.
— Я не помню день. Мы с тобой всего три раза виделись. С ним я один раз была. После того как мы с тобой сходили на лодочную станцию.
— Где.
— Я не буду тебе ничего рассказывать!
— Будешь.
— Не буду.
— Будешь. Где. Сколько раз.
Он надвинулся, и у нее началась паника. Алёна беспомощно прижалась спиной к стене, стараясь отодвинуться от Ваньки подальше.
— Может, тебе еще сказать, получила я тогда с ним удовольствие или нет?
— Да. Это мне обязательно нужно знать. Ты права.
— Как ты до этого только додумался! — рыкнула она и оторвалась от стены, чтобы убежать в гостиную. Или на кухню. Куда-нибудь, только подальше от этого разговора.
Но Ваня схватил ее за плечи, протащил по комнате и зажал в угол. Алёна сама не заметила, как оказалась в ловушке. Теперь деваться некуда. Шаурин не выпустит, пока все у нее не выпытает.
— Давай, — как-то неожиданно тихо сказал он. — Мне надо это услышать. Рассказывай.
Как будто давая ей время собраться с мыслями, Шаурин неторопливо расстегнул молнию, снял куртку и швырнул ее на диван.
Он не нападал, как ей сперва показалось. Он, придя в какой-то своей внутренней готовности, требовал, чтобы она еще раз протащила его через всю боль. Чтобы вскрыла этот пласт, все то, что его волновало и не давало покоя. Для таких, как он, метод что надо — перегореть за раз, переболеть. Но Алёна не могла заставить себя говорить. Одно дело бросить что-то в запале, и совсем другое говорить вот так — сознательно вгоняя слова, точно ножи. Ему будет очень больно. Адски. Намного сильнее, чем тогда, когда произошел сам конфликт. Потому что сейчас он для этой боли открыт.
Она заплакала и окончательно сдалась. Ладно, подожди, Шаурин. Мало тебе? Протащу я тебя от и до, только держись.
Вздохнув глубоко, Алёна прикрыла глаза, чтобы остановить слезы. Слезы будут ей мешать. Теперь нужно постараться сконцентрироваться, насколько это вообще возможно в ее состоянии. Каждое слово — игла. Иглоукалывание может быть очень даже полезно, если раздражать правильные точки. Только бы собраться с мыслями...
Она открыла глаза и чуть отодвинула Ваньку от себя. Буквально на шаг. Чтобы он не подавлял ее, и она могла четко отслеживать его реакции вплоть до вдоха-выдоха. Еще нужно справиться с голосом. Это самое сложное.
— Я тебе говорю, не помню я число, — на первый взгляд спокойно и уверенно начала она. — Это было после того как мы с тобой встречались на лодочной станции.
— Где.
Алёна покосилась в сторону спальни, потом посмотрела на Ваньку. Он раздраженно выдохнул, чуть сильнее сжал челюсти. Понял ее. Но продолжал молчать, ожидая подтверждения.
— Здесь, у меня.
— Сколько.
— Не будь кретином! — воскликнула она. Вытерла слезу. — Один раз! Да один раз я тогда переспала с ним и все. И если хочешь знать, физического удовольствия не получила! Доволен?! — Черт. Очень трудно себя контролировать с Шауриным. Он снова подался вперед. Наверное, невольно. Алёна тут же выставила ладони, останавливая Ваню на месте. Уперлась в его крепкую грудь и, задыхаясь от аромата дорогого парфюма, попыталась снова взять себя в руки. Внутри все тоскливо сжалось. Когда же она обнимет его, наконец, спокойно... — У меня с ним вообще не всегда получалось, что меня не особо волновало, поэтому я приучила его, что это нормально, в порядке вещей. Удовольствие зависит от эмоционального и физического состояния, даже от дня менструального цикла, в конце концов! Сексу я никогда не придавала особого значения. Собственно, и мужчины, как сексуальный объект, меня не интересовали никогда.
— М-м-м... Вот мозг потрахать – это да, — незамедлительно последовала реакция Шаурина. Непонятная, но реакция.
— Это да, — спокойно согласилась Алёна и снова набрала полные легкие воздуха. — Ты там себе отмечай, — нарисовала пальцем в воздухе «галочку», — я говорю в прошедшем времени. Это все было до тебя. — «Галочка» дрожащей рукой. — Ты, как сексуальный объект, меня очень сильно привлекаешь. Наша с тобой интимная жизнь меня волнует невероятно. — «Галочка». Шаурин любит факты, вот пусть и получает тезисы из доклада, а не сопливые признания. — Я его давно знаю, он за мной бегал еще в школе. Он лишил меня девственности. Когда мне исполнилось восемнадцать, я решила, что пора начинать половую жизнь. Сходила к гинекологу, посоветовалась, начала пить противозачаточные таблетки. Пью их и по сей день, независимо оттого есть у меня половой партнер или нет. С ним я встречалась последние два года. Это человек — проверенный временем. И вообще мне с ним было удобно. Он то на сборах, то на соревнованиях.
— Почему расстались?
На этот вопрос Алёна не хотела отвечать. Медлила. Шаурин чуть приподнял подбородок, кажется, готовясь выдать что-то очень жесткое. Его глаза холодно блеснули.
— Он сделал мне предложение, а я отказалась, — сказала быстро, словно боялась запнуться и не договорить, — и решила, что в наших отношениях дальше нет никакого смысла.
— Почему отказалась? — ровно спросил он.
Ваня не менял тона голоса, и Алёна не знала — хорошо это или плохо. Не понимала, что происходит сейчас у него внутри.
— Я его не любила, но доверяла. Он не предатель. Но какой смысл в этом браке? Мне с ним было просто удобно. Разве это плохо для отношений? Очень хорошо. Ему тоже было удобно. У него очень жесткий график, все расписано по минутам. И он думал, что все контролирует. А я просто позволяла ему так думать, потому что в этих отношениях он решал только те задачи, которые знал, как решать. А ты, Шаурин, способен переносить высокую неопределенность ситуации и умеешь заниматься важным, а не быстроразрешимым. — Две «галочки».
Алёна намеренно не называла Грохольского ни по имени, ни по фамилии. Вообще никак не называла. Он должен быть обезличенным. Должен остаться для Шаурина просто тенью. Она под пытками не признается, как звали ее бывшего. И если Ваня сегодня не спросит у нее, то у других точно не будет спрашивать. А Ваня не будет. Потому что он выше этого. Не тот случай, чтобы выяснять личность. Ни за что на свете он не станет делать из «тени» «человека». Не станет собственноручно уплотнять его образ. Шаурин всегда должен быть на «первом». Все остальные — безликие существа.
Разрываясь от напряжения и боли, Алёна ждала вопросов. Но их не последовало. Ванин взгляд говорил яснее ясного.
— Неважно, почему я тогда с ним переспала. Важно, что ты не был моим мужчиной! — Она перешла на крик, потому что о них с Ванькой говорить в разы сложнее, чем вещать о прошлых отношениях. Сама не знала, хватит ли у нее еще сил, чтобы говорить о настоящем. — И причины, по которым я это сделала, тебя не касаются! Может быть, ты считал по-другому, я об этом не имела понятия. И вообще... если хочешь знать... — тут Алёна начала задыхаться, — я не думала, что у нас есть будущее. У меня был лимит. Пять свиданий. Пять, и мы расходимся. Извини, что с первой встречи я не планировала наше будущее и ничего не рассчитывала! Извини, что в Ваше Величество я не влюбилась с первого взгляда! — выкрикнула она и подавленно замолчала.
Шаурин тяжело вздохнул.
— Ты забыла, — глухо проговорил и нарисовал две «галочки».
Алёна закрыла лицо руками. Горло сжал проклятый спазм. Говорить больше не могла.
Все ее слова могут дать обратный эффект. Это равно как собственноручно вложить ему в ладонь оголенные высоковольтные провода. Такой разряд может оживить, а может и убить. Сродни дефибриллятору — или запустит сердце, или убьет.
— А когда влюбилась?.. — шагнул к ней. Она вскинула на него заплаканные глаза. В них читалось четкое желание оттолкнуть его. Ее слезы злили его еще больше. Потому что сейчас он никак не мог ее успокоить. Не в том был состоянии. — Давай, вены вскрыла, теперь бинтуй... Говоришь: я тогда была не твоя. Когда — моя? С чего это ты вдруг пошла со мной на шестое свидание?
— Влюбилась в тебя — вот и пошла! И только попробуй спросить — почему влюбилась! — прокричала она, пытаясь защищаться. — Да просто так!.. Как дура... если бы знала, почему... попыталась бы в тебя не влюбляться. Потому что ты чертовски неудобный! Ты для меня охренительно неудобный! Я, по-моему, с тобой ни черта не контролирую! Ни себя, ни что-то вообще! Тебе число назвать? — язвительно выпалила она. Слезы потекли градом. — Число не помню... — говорить было невероятно трудно, еле переводила дыхание. — В отпуске все дни одинаковые... но могу рассказать, когда я точно была твоей... пришла к тебе домой первый раз. Помнишь? Чай с апельсином... и мы с тобой обнимались...
— Угу, ты тогда тоже со мной «дружила».
— Конечно! Я привела себя в порядок, напялила футболку без лифчика и пришла к тебе дружить! Обои разглядывать! Шаурин, ты идиот?! — Она размахнулась и со всей силы врезала ему по груди. — Мне... пл... плевать на твои... об... обои... — начав заикаться, она замолчала и попыталась оттолкнуть его от себя. Но это было невозможно.
Шаурин закрыл ей рот ладонью, навалился, глубже втиснув в угол. Прижался своим лбом к ее лбу.
— Тихо. — Дождался пока кончатся ее всхлипы и отстранился. Прикрыл глаза на несколько секунд, а открыв, уставился на Алёну сосредоточенно. Поднял руку и нарисовал три «галочки». — Ах, да, — процедил сквозь зубы, — я охренительно неудобный, — резким жестом рассек воздух.«Галочка».
Он отпустил ее и натянул куртку, собираясь уходить. Мягкая кожа протестующе шуршала от порывистых движений. Алёна его не останавливала. Так будет лучше. Им сейчас надо побыть вдалеке друг от друга.
Слезы кончились, как только за Шауриным захлопнулась дверь. Закусив губу, Алёна пошла в спальню, чтобы упасть в кровать и плотнее завернуться в одеяло и, может быть, заснуть. Однако она замерла посредине комнаты.
— Вот ты, бл*ть, у меня параноик! — прошептала она и начала решительно сдирать с матраса постельное белье.