Глава 7. Падение
---
В спортзале было пусто. Их пара осталась дорабатывать норматив — «по желанию». Все давно ушли. Преподаватель сказал:
— Кто не сдал бег — дорабатывает. Остальные — свободны.
И ушёл, даже не глянув.
Хёнджин мог бы тоже уйти. Но не смог. Он остался. Потому что видел, что с ней что-то не так.
Эмили стояла у старта. Форма сидела на ней, как на манекене: слишком ровно, слишком плотно. Губы сжаты. Глаза — пустые.
— Ты не должна это делать, — сказал он.
— У меня в расписании норматив. Я должна сдать.
— Ты едва стоишь.
— Я могу. Просто... не мешай.
Он не знал, как остановить её. Не криком — не услышит. Не уговорами — не поймёт. И он молчал, смотря, как она делает первый круг.
Бег был неровным.
Шаги — слишком лёгкими.
Дыхание — сбитым.
Голова запрокинута, руки сжаты в кулаки.
На третьем круге её пошатнуло. Он сделал шаг к ней — она подняла голову, не останавливаясь. В её взгляде была всего одна мысль:
"Если я упаду — я проиграла."
Он уже бежал, когда она рухнула.
---
Она не закричала. Просто — упала.
Тихо, как будто устала быть.
Головой на пол. Руки в стороны. Дыхание еле слышно. Губы бледные, как мел.
Он подбежал, опустился на колени.
— Эмили! Эмили, чёрт… эй! — голос дрожал, руки тряслись.
Она не реагировала.
Он позвал её ещё раз. Снял куртку, подложил под голову. Пытался привести в чувство.
Она открыла глаза. Едва. Слабо.
— Я… не сдала… — прошептала.
— Да пошло оно всё к чертям! — выдохнул он. — Ты чуть не умерла, Эмили!
Она попыталась встать. Он удержал её.
— Не двигайся. Я вызову скорую.
— Нет… нет. Родители… они…
— Замолчи. Просто… молчи.
Ты не обязана им ничего.
Ты живёшь.
Она смотрела на него. Мутно. Без сил. Как будто впервые не понимала — почему он рядом. Почему злится, трепещет, беспокоится.
— Ты... зачем? — прошептала она.
Он сжал её руку. Наклонился ближе. Глаза в глаза.
— Потому что ты единственный человек в этом чёртовом университете, которого никто не спасает.
А я — не собираюсь смотреть, как ты исчезаешь.
Она закрыла глаза.
И впервые не сопротивлялась, когда её обняли.
---
Скорую он вызвал. Преподавателя вызвал. Администрацию. Всё пошло в движение.
Но главное — он был с ней.
Пока она не пришла в себя. Пока не открыла глаза в больнице.
И впервые — не запаниковала.
Потому что в палате был он.
И он держал её за руку.
Просто. Молча. Без расписания.
— Мы сделали всё, что могли, — сказал врач, глядя на родителей поверх очков. — Девушка довела себя до крайнего истощения. Физического и психологического. Органы работают на пределе. Сердце уже дало несколько сбоев. Если она продолжит в том же ритме — её сердце может остановиться в любой момент.
Мать скрестила руки на груди.
— У неё контрольная через три недели. И олимпиада. Мы не можем позволить себе лечение, которое займёт месяц.
Врач приподнял бровь.
— Мадам, вы не поняли. Речь идёт не о выборе между учебой и лечением.
Речь идёт о жизни и смерти.
Если она не остановится — она умрёт.
Отец нахмурился.
— Вы уверены?
— У неё месяц. Максимум. И это при условии, что она не вернётся к изнурительным нагрузкам.
В палате стояла тишина. Словно стены впитывали слова.
Эмили лежала молча. Слишком слаба, чтобы говорить. Но слышала всё.
И тогда встал Хёнджин.
До этого он молчал. Но теперь встал. Спокойно, но твёрдо.
— Вы только что услышали, что ваша дочь может умереть, — произнёс он тихо, — и единственное, что вас волнует — это олимпиады?
Отец посмотрел на него холодно:
— Молодой человек, вы не член семьи. Не вмешивайтесь.
— А кто вмешается? — голос Хёнджина не дрожал. — Вы? Те, кто заставляли её бегать с рассечённой губой? Те, кто вызывали чувство вины за лишний килограмм, пока её сердце буквально разрывалось от усталости?
Он сделал шаг ближе. Его голос стал твёрдым, как лёд:
— Вы воспитали не дочь. Вы воспитали **жертву». Программу. Тень.
И сейчас, когда она сломалась — вы обижены?
Мать сжала губы.
— Ты понятия не имеешь, что такое быть родителем.
— Может, и не имею. Но я знаю, что любовь — это не контроль.
Не крики. Не расписания.
Любовь — это когда ты рядом, когда человек падает.
А не когда ты толкаешь его дальше в пропасть.
Отец встал, явно сдерживая ярость.
— Мы уходим.
— Уходите, — кивнул Хёнджин. — Только потом не удивляйтесь, что единственный человек, которого вы вырастили… больше не хочет жить.
Родители ушли. Хлопнули дверью.
Эмили дрожала.
Он подошёл к ней. Взял за руку. Осторожно, как будто боялся сломать.
— Эмили…
Она открыла глаза. И в них была… тишина.
— Они сказали — месяц?
— Да, — выдохнул он. — Но я с тобой. Я не дам тебе умереть. Даже если ты сама больше не веришь, что жить можно иначе.
Она смотрела. Без слёз.
Без слов.
Но внутри, глубоко, что-то… дрогнуло.