Эпилог
*Массимо*
05.05.2052
Я пытался не сойти с ума. Весь день чувствовал себя как на побегушках, и не у какого-нибудь босса, а у двух деспотов в платьях. Конечно, я подозревал, что семейная жизнь выматывает. Но чтобы настолько...
С утра я, по тайному сговору с Миреллой, украсил всё наше крыло в доме. Шарики. Только фиолетовые. Их было, чёрт побери, несколько сотен. Они висели на потолке, на дверях, на перилах лестницы. Потом расставил подарки в гостиной — аккуратной горкой, обёрнутые в блестящую бумагу с единорогами. Сделал всё по списку, который она мне тайком передала, пока наша главная виновница торжества дремала после завтрака.
А потом меня отправили. На самый другой конец города. За чем-то, без чего, по словам Миреллы, «праздник будет не праздником». За детской игрушечной машинкой. Не просто машинкой. А фиолетовой. Конкретной модели, которую перестали выпускать два года назад.
Я стоял в третьем по счёту магазине игрушек, слушая, как продавец с жалостью в голосе объясняет, что такой уже нет в наличии, и чувствовал, как у меня тихо плавится мозг. Я, Массимо Фальконе, наследник империи, человек, от одного взгляда которого замирали целые кварталы, метался по городу в поисках фиолетовой пластиковой тачки.
Первая мысль была, как всегда, простая и властная: поручить это кому-то. Одному из людей. Просто описать. Они найдут, купят, привезут. За полчаса.
Но я даже не стал звонить.
Потому что понимал.
Это было для дочери. Для Ливеры. Для того, чей первый год жизни был войной за каждый грамм веса, за каждый вздох без аппарата, за каждую улыбку, которая казалась чудом. Для её первого, по-настоящему осознанного дня рождения. И это было — по просьбе любимой. По той самой, тайной, сияющей просьбе, которую Мирелла прошептала мне на ухо сегодня утром:
Только ты можешь найти именно ту, которую она видела в мультике. Она будет так счастлива, если папа её найдёт.
И вот я, спустя час и ещё два магазина, наконец, держал её в руках. Ту самую, нелепую, ярко-фиолетовую машинку с розовыми колёсами. Она была упакована в пыльную коробку на складе. Я заплатил втридорога, не моргнув глазом.
По дороге домой, с этой дурацкой коробкой на пассажирском сиденье, я не чувствовал усталости. Я чувствовал что-то другое. Странное спокойствие. Уверенность. Это был не бег по поручениям. Это была миссия. Самая важная из всех. Не защитить, не устранить угрозу, а — найти правильную игрушку. Сделать один день одной маленькой девочки абсолютно совершенным.
После того дня, как родилась Ливера, всё изменилось. Война перестала быть абстрактной борьбой за власть. Она стала конкретной, личной, с лицом и именем. И с приоритетами.
Выйти на Тею после такого провала не составило труда. Она оказалась не такой неуловимой, когда за дело взялись не просто солдаты, а мужчины, у которых отняли слишком много. Её нашли на съёмной квартире в пригороде, где она пыталась собрать вещи и исчезнуть.
Она не была крепким орешком. Вопреки её ледяной маске, хватило нескольких часов — не допроса, а тихого, методичного возвращения долга той же монетой страха и боли, которую она принесла в нашу жизнь. Она сломалась. Не просто дала имена и адреса. Она выплюнула всю правду, грязную и отвратительную.
Её босс, тот самый русский координатор, был всего лишь наёмным инструментом. Заказ, деньги, указания — всё шло от итальянцев. От наших. И она, благодаря болтливости Миреллы в те редкие, невинные дни, когда они ещё считались подругами, знала, от кого именно. Мирелла, сама того не ведая, рассказывала о старых обидах, о фамилиях, мелькавших в разговорах её отца.
Ладро.
Старик Паоло Ладро. Патриарх семьи, чей бизнес давно трещал по швам, чьё влияние таяло, как снег на солнце. Мудак, которые не смог воспитать собственного сына, потерял его и теперь захотел лишить и меня дитя. Я думал, инцидент исчерпан.
Но старики, видимо, долго помнят. Особенно когда их гордыня важнее здравого смысла. Ладро-старший решил, что может отомстить. Не в лоб — он не идиот. А из-за угла. Убрать будущее. Сломать наследника, ударив по самой его уязвимой точке — по беременной невесте. Найти таких же озлобленных и алчных русских, натравить их, спрятаться в тени.
Как же ему не повезло, что все пути, все нити, вытянутые из сломленной Теи, привели прямо к его порогу.
Тогда я пошёл против приказа. Не прямо, не бунтом. Но я действовал, не ставя в известность капо и не спрашивая разрешения отца на пересечение чужих границ. Это была не операция семьи. Это была личная экзекуция.
Мы взяли его не в Бари, не на его укреплённой вилле. Мы выманили его под предлогом переговоров о прекращении вражды на нейтральной территории в Сицилии — в маленьком городке, где его родня когда-то имела влияние. Он явился, старый и надменный, уверенный в своей неприкосновенности как старейшины, даже враждебного клана.
Он ошибался.
Его люди были нейтрализованы тихо, ещё до встречи. А когда он вошёл в полумрачный зал старой оливковой маслобойни, там ждал не переговорщик, а я. И не один.
В ту ночь, возвращаясь домой, я не чувствовал триумфа. Только холодное, чистое удовлетворение от выполненной работы. Долг был возвращен. Угроза обезврежена не просто физически, но и символически. Я вышел за рамки, но для своей семьи — для Миреллы, для Ливеры — рамок не существует. Есть только стена. И я эту стену построил. Крепкую, высокую и беспощадную ко всем, кто посмеет к ней приблизиться с дурными намерениями.
Когда я переступил порог нашего дома, уже под утро, из спальни донёсся тихий звук — не плач, а кряхтение Ливеры, требующей завтрак. И всё внутри, вся ярость и холодная жестокость той ночи, растаяла, сменившись одной-единственной, простой мыслью: Теперь они в безопасности. Это и есть новая, единственно важная география моей жизни.
С русскими расправиться было проще. Они оказались типичными наёмниками — дерзкими, когда чувствуют силу и деньги за спиной, и жалко разбегающимися, когда этот тыл рушится. Потеряв щедрое финансирование и покровительство итальяшек, а также получив несколько беззвучных, но весьма наглядных уроков на самой окраине города, они резко вспомнили о своих «основных территориях». Где-то далеко, в глубине страны. И, что характерно, больше не сувались даже к нашим дальним рубежам. Мир, хрупкий и купленный кровью, но всё-таки мир, воцарился.
Заехав в тот самый детский магазин (я уже знал его ассортимент лучше, чем оружейные каталоги), я приобрёл ещё одного плюшевого зайца. Огромного, пушистого, нелепого, с глупой улыбкой до ушей. У Ливеры их было уже штук шесть, но этот был особенным — «именинным». Машину я вёз уже с двумя трофеями: машинкой в багажнике и зайцем на пассажирском сиденье, который глупо улыбался в лобовое стекло.
Сегодня был официальный, нерушимый выходной у всей семьи. От самого капо до его внука. Все повестки были отменены, все дела отложены. Потому что у главной принцессы был день рождения.
Ливере исполнялся годик.
Боже. Я даже представить себе не мог, что она будет так быстро расти. Казалось, только вчера впервые увидел её — крошечную, полупрозрачную, закованную в пластик и провода, борющуюся за каждый вздох. А сегодня это был ураган в бантиках, уверенно ползающий по коридорам, требующий «папа!» с мычанием полководца и заливающийся смехом, когда я подбрасывал её к потолку, усыпанному фиолетовыми шариками.
Эта сладкая, кареглазая, упрямая девочка с чёрными, как у меня, волосами и ямочками на щеках, как у Миреллы, была самым большим, самым оглушительным и самым хрупким счастьем в нашей жизни. Она была нашим общим чудом. Нашей победой. Нашим тихим, самым важным ответом всем тем, кто хотел нас сломать.
Поэтому сейчас, сидя на заднем дворике в тени старого клёна и докуривая сигарету, я наблюдал. Это было моё новое, самое ценное занятие.
На зелёном газоне, у песочницы, копошились они. Наша сладость — Ливера. Её фиолетовое платьице уже было в песке, чёрные волосы выбились из хвостиков, а на лице — выражение предельной сосредоточенности, пока она пыталась засунуть в ведёрко камешек побольше.
И рядом с ней — её брат. Баттиста. Ему уже стукнуло два года, и он, как и положено мужчине его возраста, пытался вести себя по-взрослому: важно нёс своё маленькое синее ведро, копируя движения деда Римо, когда тот что-то чинил. Но вся эта важность испарялась, стоило Ливере что-то невнятно лопотать и тянуть к нему руку с совочком. Он тут же бросал свою «серьёзную» работу и с радостным воплем бросался рядом, помогая ей копать или пытаясь надеть на неё песочное «ожерелье».
Мы все — я, Мирелла, Невио, Аврора — до сих пор были в лёгком шоку от того, насколько они были близки. Это не было просто детской симпатией. Это была какая-то древняя, кровная связь, возникшая с первой же секунды.
Я хорошо помнил те первые дни, когда нас, наконец, выписали из больницы, и мы привезли Ливеру домой — крошечную, всё ещё хрупкую, но уже дышащую самостоятельно. Баттисте тогда было чуть больше года. Все ждали ревности, непонимания. Но он, увидев её в люльке, замер как вкопанный. Потом осторожно, по-пластунски подполз, упёрся ручонками в край кроватки и просто смотрел. Не отрываясь. А когда она во сне дёрнула ножкой и случайно сжала его палец своими крошечными пальчиками, на его лице расцвела такая потрясённая, восторженная улыбка, что у Авроры тут же потекли слёзы.
С тех пор он стал её верным оруженосцем. Он не хотел от неё отходить. Сидел рядом, когда она ела, пытался поднести ей свою соску, тыкал в неё своими игрушками, чтобы «поделиться». Ему безумно нравилось, как она двигала ножками, как хватала его за пальцы, как что-то лепетала, глядя на него своими тёмными, серьёзными глазами.
И сейчас, наблюдая, как он, уже большой брат, терпеливо пытается надеть на её непослушную голову песочную «корону», а она, смеясь, вырывается и лепит ему «кулич» прямо на колени, чувствовал странное, щемяще-тёплое чувство где-то под рёбрами.
Я сидел в своём кресле, наслаждаясь тишиной, которая была на самом деле приятным, живым гулом семьи, когда рядом опустился Невио. Он что-то сосредоточенно листал в своём телефоне, нахмурив брови. Мы молчали — своё, мужское, комфортное молчание, нарушаемое только криками чаек у пруда и смехом детей.
Потом он вздохнул, повернулся ко мне и сунул телефон мне под нос.
— Слушай, посоветуй. Глаза уже разбегаются.
На экране были открыты две вкладки. С одной на меня смотрел солидный, массивный Mercedes-Benz GLS, с другой — не менее солидный, но чуть более стремительный Audi Q7. Оба — в чёрном цвете, оба — последние модели, оба с максимальными опциями безопасности.
Я скосил взгляд на него, приподняв бровь.
— Что, «Феррари» уже не в моде для семейных поездок?
Он фыркнул, но в его глазах не было обычной едкой готовности к спору. Была озабоченность.
— Шути, шути. Серьёзно, что думаешь? Любая подойдёт?
Я пожал плечами, делая вид, что глубоко анализирую.
— Ну, с учётом грядущего прибавления... — я кивнул в сторону террасы, где Аврора сидела с Карлоттой, её живот под лёгким платьем уже был заметно округлым, — думаю, да. Багажник в обеих — как бункер. Задние двери широкие. Систем безопасности — на любой вкус. Бери ту, что больше по дизайну нравится.
Да. Аврора была беременна. Это стало самым мирным и самым громким взрывом в нашей семье за последний год. Летом 2051-го, после долгих метаний, разговоров с Карлоттой (которая, к удивлению многих, дала своё странное, сложное, но всё-таки благословение) и череды неловких «адекватных» свиданий, они с Невио наконец-то сошлись. Не сошлись — сцепились намертво, как два бульдога, поняв, что друг без друга им ещё хуже.
И всё зашло так далеко, что теперь Рори носила под сердцем не одного, а сразу двух пассажиров. Близнецов. Мальчиков, как уже успели подтвердить врачи. Которые должны были появиться на свет ровно через три месяца.
Невио смотрел на экран, водя пальцем по изображению Mercedes.
— У «Мерса» подвеска, говорят, мягче. Будет меньше трясти.
— А у «Ауди» полный привод лучше отточен, — парировал я, хотя мне было абсолютно всё равно. Я наблюдал за ним. За этим новым, непривычным Невио. Он не просто покупал машину. Он строил крепость на колёсах. Искал самый безопасный, самый надёжный, самый удобный ковчег для своей будущей семьи. В его сосредоточенности не было и тени того отчаянного, саморазрушительного безумца, которым он был пару лет назад. Была взрослая, слегка ошарашенная ответственностью, но твёрдая решимость.
— Ладно, — буркнул он наконец, выдернув у меня телефон. — Спрошу ещё у Рори. Она, наверное, за «Ауди», у неё всегда слабость к ним была.
Он откинулся в кресло, снова уткнувшись в экран, но теперь уже с другим выражением — не растерянности, а планомерного изучения. Я снова повернулся к детям. Ливера теперь пыталась закопать Баттисте ногу в песок, а тот, смеясь, позволял.
Я сидел, наблюдая за мирной суетой, как из дома на террасу вывалился Римо. Он был без пиджака, в простой тёмной футболке, и говорил по телефону. Но говорил не так, как обычно — скупыми, отрывистыми командами. Он разговаривал. Активно, громко, размахивая свободной рукой, как будто собеседник мог видеть его жесты.
— ...ну конечно, как же без этого! Нет, ты слушай... Восемь килограмм! Я тебе говорю, чистый богатырь! И волосы, Грет, тёмные, как смоль! — Его грубоватое лицо было искажено самой широкой, неприкрытой улыбкой, которую я когда-либо у него видел. Он говорил с Гретой, своей дочерью. А потом, не прерывая разговора, он что-то крикнул через плечо, и к нему подошёл Джулио, теперь более сдержанный, чем раньше. Римо тут же впихнул ему в руку телефон, заставляя что-то говорить племяннице, и сам стоял рядом, продолжая жестикулировать и подсказывать:
— Скажи, что уже купил ему первую клюшку! Скажи!
Это была сцена абсолютной, бурлящей, немного нелепой семейной радости. Римо, наш непробиваемый утес, растаял, превратившись в восторженного деда, хвастающегося новорождённым внуком от дочери.
Пока эта картина разворачивалась слева, справа появились другие фигуры. Мой отец, невозмутимый и важный, вышел в сад, неся старинный графин с самодельной лимончеллой. А за ним, вереницей, словно торжественная процессия, шли женщины: мама, Серафина, Джемма, Динара — все они несли огромные блюда и подносы, от которых уже здесь, в десяти метрах, плыли умопомрачительные запахи жареного мяса, чеснока и свежей выпечки. Стол на террасе начинал ломиться от яств.
Я машинально поискал глазами Миреллу. Её всё ещё не было. Значит, она и правда задерживалась наверху, вероятно, одеваясь.
И тогда дверь из дома снова распахнулась, и появилась она. Моя Мирелла. Но не одна. Рядом с ней, тесным, шумным полукругом, шли её братья — оба, старший и младший — и их жёны, её невестки. Они все говорили наперебой, что-то смеясь, что-то показывая ей на телефоне, перебивая друг друга. Я видел, как её старший брат осторожно положил руку на ещё почти плоский живот своей жены, и та застенчиво улыбнулась. Значит, скоро у них тоже будет прибавление — первое для их ветви Коррадо.
А сзади этой молодой, шумной гурьбы, неспешно шли её родители. Её отец осторожно вёл под руку бабушку. Старушка шагала медленно, но твёрдо, её острый взгляд скользил по собравшимся, и на её губах играла та самая, знакомая мне, немного хитрая улыбка удовлетворения. Она видела это. Видела свою разросшуюся семью, смешение двух когда-то далёких миров, гул жизни, который наполнил этот дом.
Мирелла поймала мой взгляд через весь двор. Она улыбнулась — тёплой, немного усталой, бесконечно счастливой улыбкой. Она кивнула в сторону стола, полного еды, в сторону Римо, орущего в телефон, в сторону наших детей, потом снова на меня. И в этом кивке было всё: «Смотри, что у нас есть. После всего. Посмотри.»
Через некоторое время по гравийной дорожке зашумели ещё несколько машин. Из них вышли Итан и Мэй. Мэй несла огромную, нелепую мягкую игрушку-жирафа, а Итан — аккуратно упакованную коробку, похожую на набор детского доктора. Вслед за ними подъехала машина с Норой и её мужем, а следом — Ава с парнем, тем самым упрямым инженером, с которым она, наконец, перестала спорить и начала строить что-то настоящее.
Сегодняшний праздник был особенным во всех смыслах. В поместье Фальконе, за высокими стенами, где обычно царили свои, жёсткие законы и не бывало «чужих», теперь гудели голоса друзей. Настоящих друзей. Это было исключение, которое стоило отстаивать перед отцом. Но ради Ливеры, которая с лёгкостью годовалого человека обожала абсолютно всех и сразу, и ради Миреллы, для которой эти люди были частью её мира, того, что было до меня, — исключение было сделано. И, глядя на то, как отец, пусть и с каменным лицом, но кивает Итану, здороваясь за руку, я понимал, что даже самые непреклонные стены могут дать трещину, сквозь которую пробивается свет.
Мирелла, наконец вырвавшись из объятий подруг, подошла ко мне. Она опустилась на свободный стул рядом, её нежно-голубое платье мягко колыхнулось. Она тяжело вздохнула и, наклонившись, чмокнула меня в щеку.
— Боже, пока я натягивала это платье, думала, умру, — прошептала она на ухо, и в её голосе звучала смесь облегчения и лёгкого раздражения. — Ты же знаешь, я до сих пор не вернула форму. Эти гормоны, эти швы... Всё не так, как было.
Она говорила это без трагедии, просто констатируя факт. После родов, после всех осложнений, её тело требовало времени и щадящего отношения. Активные тренировки, к которым она привыкла, были пока под запретом.
Я отстранился, чтобы посмотреть на неё. На это платье, которое облегало её мягкие, изменившиеся формы не с целью скрыть, а с какой-то нежной, принимающей грацией. На её лицо, сияющее без всякого макияжа от счастья и лёгкой усталости. Боже, как же она была прекрасна.
Я наклонился к её уху так близко, что почувствовал лёгкую дрожь по её коже, и прошептал, чтобы слышала только она:
— Ты безумно сексуальна в этом платье. В любом виде. В любом. Но сегодня... сегодня ты сводишь меня с ума. Думаю вечером покажу насколько.
Мирелла отстранилась, чтобы взглянуть мне в глаза. На её щеках вспыхнул лёгкий румянец, но в глазах заиграли те самые, знакомые искорки — смесь смущения, удовольствия и той дикой, внутренней силы, что всегда сводила меня с ума.
— Льстец, — сказала она, но её пальцы нашли мою руку под столом и сжали её. Крепко.
Её большой палец принялся медленно, почти лениво водить по моим костяшкам, совершая крошечные, едва уловимые круги. Этот простой жест под прикрытием скатерти был более интимным и вызывающим, чем любой поцелуй на виду у всех. Её нога под столом мягко нашла мою, прижалась теплой ступней к моей лодыжке.
— А ты знаешь, — её голос стал тихим, заговорщицким, предназначенным только для меня, — Я снова вернулась к изучению. Монографии по детской кардиохирургии. Смотрю вебинары. Экзамены на лицензию уже через три месяца.
Она говорила об этом так же естественно, как о погоде, но в её глазах горел тот самый, хирургический огонь. И я задумался, глядя на неё. Моя жена. Совсем скоро — официальный, дипломированный хирург. Тот, кто прошёл ад не только в больнице как пациент, но и как врач под дулом пистолета. Её путь был в тысячу раз сложнее и достойнее любого моего.
Мы уже договорились. Не обсуждали, а именно договорились — как о чём-то само собой разумеющемся. Я отдам ей ту самую, небольшую, но прекрасно оснащённую частную клинику на окраине города, что числилась среди наших «чистых» активов. Она никогда не приносила ожидаемого дохода, но содержалась в образцовом порядке. Теперь она станет её. Её царством. Её полем для реализации всех тех знаний, которые она выстрадала.
— Ты сделаешь там ремонт, — сказал я, продолжая их тихую игру под столом, переплетая её пальцы со своими. — Выкинешь всё, что не нравится. Поставишь своё оборудование. Наймёшь своих людей. Будет место и для общей практики, и для твоей специализации. И для... — я кивнул в сторону песочницы, где Ливера пыталась накормить песком жирафа Мэй, — для семейного крыла. Чтобы матери не боялись приходить с детьми.
Она улыбнулась, и эта улыбка была другой — не нежной, а амбициозной, острой, счастливой.
— Первое, что сделаю — расширю и оснащу неонатальный кабинет. По последнему слову. Чтобы ни одна мать не проходила через то, через что прошли мы, если это можно предотвратить.
Мирелла говорила, и я не мог оторвать от неё взгляда. Я удивлялся ей. Каждый день. Она была прекрасной, беззаветной матерью, растворяющейся в заботе о Ливере. Она была невероятно сексуальной женой, чьё изменившееся тело казалось мне теперь ещё более красивым, настоящим, потому что оно носило и родило наше чудо. И она была — становилась — феноменально успешной в карьере. Она вытащила себя из самой бездны, совместив беременность с адской учебой, а потом, после кошмара родов, нашла в себе силы снова погрузиться в книги, в исследования, строить планы. В ней было столько силы, столько огня, что временами мне становилось почти страшно — и безумно гордо.
— Когда экзамены? — спросил я, уже мысленно просчитывая график, охрану, логистику в день испытаний.
— В конце августа, — ответила она, и в её взгляде промелькнул вызов. Не мне. Миру. — А осенью я уже хочу приступить к ремонту в клинике. И набрать первых пациентов. Медленно. Но верно.
Я поднёс её руку к своим губам и прикоснулся к её пальцам, чувствуя под ними тонкую кожу и твёрдые, уверенные суставы хирурга.
— Всё, что нужно, будет у твоих ног, доктор Фальконе, — прошептал я, и в моих словах не было преувеличения. Это была простая констатация факта. Я видел её будущее. Видел, как она будет менять жизни, спасать их, строить своё дело. И моей задачей было просто расчищать ей путь. Обеспечивать тыл. Быть той самой стеной, за которую можно отступить, чтобы перевести дух, и от которой можно оттолкнуться, чтобы взлететь ещё выше.
Она рассмеялась, её глаза блеснули.
— Доктор Фальконе... Звучит... официально.
— Звучит так, как и должно, — парировал я, целуя её ладонь снова. — Это твоё имя. И скоро оно будет и на табличке у двери твоей клиники.
В этот момент с другого конца стола раздался радостный визг Ливеры, обнимала жирафа. Общий смех прокатился волной. Бабушки. Их невозможно было разделить в этот момент. Они стояли плечом к плечу, образовав у песочницы непроницаемый для внешнего мира, тёплый заслон из любви, кружевных кофт и лёгкого аромата лаванды и миндального печенья. Их внучка, наша Ливера, сидела между ними на низкой скамеечке, как маленькая принцесса на троне, и с важным видом пересыпала песок из ведёрка в формочку.
Моя мама нежно, с почти благоговейной осторожностью, перебирали чёрные, как смоль, локоны девочки. Потом она взяла Ливеру за подбородок и, приподняв её личико, принялась тискать её щёчки, бормоча что-то по типу:
— Какая же красавица... вылитый отец в детстве... но глаза, глаза мамины...
Каждое её прикосновение говорило о том, как много она боялась никогда этого не сделать, и как теперь наверстывала упущенное время.
Мама Миреллы скорее обволакивала. Её руки, ладонями гладили спинку внучки. Они разговаривали. Негромко, перебивая друг друга, смеясь, вспоминая.
Она легонько толкнула меня локтем под столом и кивнула в сторону сада, где Ливера и Баттиста всё ещё увлечённо возились в песочнице.
— Забери их, пора уже за стол. Все ждут.
Я кивнул, отпив последний глоток воды, и поднялся. Подойдя к песочнице, я опустился на корточки рядом с Баттистой, который пытался построить башню выше себя.
— Батти, пора к маме и папе. Идём кушать торт.
Мальчик на секунду задумался, оценивая перспективы башни против торта. Торт победил. Он деловито кивнул, отряхнул ладошки о штаны и заковылял к террасе, где его уже ждали Невио и Аврора.
Я же повернулся к Ливере. Она сидела, уставившись на свой переполненный песком грузовичок. Я не стал ничего говорить, просто мягко, но уверенно взял её подмышки и поднял на руки. Она тут же, не смущаясь, обвила мою шею маленькими, крепкими ручками, прижалась мокрой от сосредоточенности щекой к моей и доверчиво вздохнула. Песок с её платья и рук тут же перекочевал на мою чёрную футболку, оставляя светлые разводы. Мне было абсолютно всё равно. Когда рядом это тёплое, доверчивое солнышко, весь мир мог осыпаться пылью — и это было бы в порядке вещей.
За столом, к тому времени, собрались все. Шум стоял такой, что, казалось, шары на деревьях раскачиваются от гула голосов. С одной стороны — все друзья Миреллы: Итан с Мэй, Нора с мужем, Ава с парнем. С другой — все Коррадо: её родители, братья с жёнами, сияющая бабушка. И почти все Фальконе: отец с матерью, Римо с Серафиной, дяди, их жены и дети, мы с Миреллой, Невио с Авророй и малышом. Шум, смех, звон бокалов.
Не хватало одного. Алессио. Я знал, куда он поехал. Вернее, за кем. Он сказал, что будет через полчаса. Прошёл уже час.
Римо, сидевший во главе стола рядом с отцом, постучал ножом по бокалу, призывая к тишине для тоста. Он бросил оценивающий взгляд на пустое место брата.
— Ну что ж, — начал он своим громовым голосом, в котором явственно звучало раздражение. — Кажется, не можем мы всем селом ждать одного Алессио. Начинаем без...
Тут с другой стороны дома, от калитки для машин, донёсся характерный, низкий рёв двигателя — ни с чем не спутаешь, это был «Хеллкэт» Алессио. Все повернули головы.
И он был не один.
Прямо за ним, почти прячась за его широкой спиной, шла Бенита. Она была в строгом, но красивом тёмно-синем платье, её руки нервно перебирали клатч. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по огромному столу, уставленному яствами, по десяткам лиц, многие из которых она, наверняка, знала только по слухам или как начальство. Она поняла, куда именно он её привёл. На её обычно спокойном и умном лице промелькнула тень чистой, животной неловкости. Она сделала маленький, почти незаметный шаг назад, будто готовая раствориться в тени.
Но Алессио, казалось, ничего этого не замечал. Или делал вид. Он выступил вперёд, заслонив её собой от общего любопытствующего взгляда, и его голос, низкий и чёткий, разрезал наступившую тишину:
— Прошу прощения за опоздание. Это Бенита. На сегодняшний вечер — желанный гость здесь.
Он не стал что-то выдумывать. Не стал представлять её как коллегу или случайную знакомую. Он просто представил. Факт. И в этой простоте была такая безрассудная прямота, что даже у Римо брови поползли вверх.
Наступила секундная пауза. Все взгляды были прикованы к ним. И тут зашевелилась Мирелла. Она быстро окинула взглядом стол, нашла глазами Аврору и Невио, сидевших напротив нас с пустым местом между нами и Карлоттой. Карлотта, наконец-то стабильная и пришедшая в себя, тихо сидела рядом с матерью, с робкой, но спокойной улыбкой наблюдая за всем.
— Рори, Невио, — позвала Мирелла, жестом приглашая их пересесть. — Пересядьте, пожалуйста, к Лотти, поболтайте с ней. Здесь нужно место.
Она не просила. Она мягко, но не оставляя место спорам, организовала пространство. Аврора, мгновенно поняв, с лёгкостью поднялась, увлекая за руку Невио и забирая с собой Баттисту. Они переместились на свободные места рядом с Карлоттой и её матерью, завязав тихий разговор.
Мирелла же погладила ладонью стул рядом с собой — тот самый, только что освободившийся.
— Бенита, иди сюда, садись рядом, — сказала она голосом, полным тёплого, ненавязчивого приглашения. — Тут как раз никто не сидит.
Она понимала. Понимала, что из всех за этим столом для Бениты знакомым и безопасным лицом была только она. И Мирелла использовала это, чтобы бросить спасательный круг не только Алессио, но и девушке.
Алессио встретился с Миреллой взглядом. Он ничего не сказал. Но короткий, почти невидимый кивок его головы был полон такой глубокой, невысказанной благодарности, что её не спутать ни с чем. Он мягко подтолкнул Бениту к указанному стулу, а сам занял место рядом.
Бенита, сев рядом с Миреллой, выдохнула, и её плечи слегка расслабились. Она бросила на Алессио быстрый взгляд, в котором читалось и упрёк, и облегчение, и что-то ещё, тёплое и неуверенное. А он, отхлёбывая вино, положил свою большую ладонь ей на колено под столом — быстро, почти неловко, но так, чтобы она это почувствовала. И стол, и весь мир, сузились для них в эту секунду до этого одного, простого, красноречивого жеста.
И вот, когда все наконец расселись, шум постепенно стих, уступив место ожидающему гулу. Все взгляды, как по команде, устремились на меня. Первый тост. По традиции — за именинницу, от отца.
Я почувствовал, как под столом ладонь Миреллы легла мне на колено, лёгкое, ободряющее прикосновение. Я никогда не умел говорить тосты. Слова на таких мероприятиях всегда казались мне пустыми, дежурными, лишёнными того веса, который они должны нести. Я поднялся. Стеклянный бокал в моей руке показался невероятно хрупким.
Я обвёл взглядом стол. Видел лица: родные, друзья, те, кто прошёл с нами через ад и те, кто стал частью нашего мира уже после. Видел Римо, смотрящего на меня с привычной оценивающей строгостью, но с прищуром в глазах. Видел отца, чей взгляд был спокоен и, казалось, говорил: «Говори то, что чувствуешь. Всё остальное — неважно».
Я поднял бокал. Голос, когда я заговорил, звучал чуть хриплее, чем обычно.
— Не буду... — я сделал паузу, сгоняя комок в горле, — не буду долго говорить и кричать о том, как я рад, что все вы сегодня здесь. Вы все это и так знаете.
Я перевёл взгляд на неё. На Миреллу. Она смотрела на меня, держа дочь, её глаза были широко раскрыты, в них уже стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать, прикусив губу.
— Просто хочу сказать спасибо. Моей жене. Которая... — мой голос дрогнул, и я на секунду замолчал, собираясь с мыслями, — которая подарила мне этот свет. Нашу дочь. И всё это.
Я махнул рукой, указывая на стол, на дом, на весь этот невозможный, шумный, живой мир вокруг нас. Всё это началось с неё.
— За Ливеру, — закончил я коротко и поднял бокал выше.
Тишину взорвал одобрительный гул, звон бокалов и крики «За Ливеру!». Все чокнулись. Шум снова заполнил пространство.
А Мирелла не смогла сдержаться. Одна-единственная, блестящая слеза скатилась по её щеке, прежде чем она быстрым движением смахнула её. Она потянулась через стол, и наши бокалы встретились с тихим, чистым звоном. Наши взгляды скрестились, и в её глазах я прочёл всё: и память о той боли, и безмерную благодарность за этот миг, и ту любовь, что теперь была такой прочной, как будто выкованной в самой сердцевине бури.
Мы поженились, когда Ливере исполнилось пять месяцев. В сентябре. Не в Лас-Вегасе, а в Бари, на ее родине. Это была не пышная, а домашняя, уютная церемония в старом семейном доме, окружённом оливковыми рощами. Были только самые-самые близкие. Она была... великолепна. В простом, но идеально сидящем белом платье, с фатой, которую когда-то носила её бабушка. В тот день она сияла таким внутренним светом, что затмевало даже жаркое итальянское солнце.
И мы тогда, впервые, решили нарушить все условности. Не произносить заученных фраз. Мы написали клятвы сами. От души. Со всеми нашими шероховатостями, страхами, обещаниями, которые знали только мы двое. И мы говорили их громко, на всеобщее слышание, не стесняясь слёз или дрожи в голосе. Говорили о том, что будем беречь друг друга не только от врагов, но и от тишины, которая может разъесть всё изнутри. О том, что наш союз — это не клетка, а крепость, построенная на доверии. О том, что наша дочь — это наше самое большое приключение и наш самый строгий судья.
И сейчас, сидя за этим столом в день рождения нашей дочери, поднимая бокал среди этого гама, я понимал — мы сдержали те клятвы. Не идеально. Со ссорами, со страхами, с ошибками. Но сдержали. И этот простой тост, эти слёзы на её глазах и этот тёплый, живой гул семьи вокруг были самым лучшим доказательством. Мы построили не просто семью. Мы построили дом. И сегодня он был полон света, жизни и любви. И это было главнее любых слов.
Тогда, в сотый, в тысячный раз за этот день, меня накрыло тихой, абсолютной уверенностью. Я был рад. Рад до глубины костей, что всё сложилось именно так. Со всеми ранами, со всей кровью, пролитой и отданной, со всеми рисками и нарушенными правилами. Каждый шаг, даже самый ошибочный, каждое решение, даже самое жестокое, привело сюда. К этому столу. К этому смеху. К этому миру, который я когда-то считал невозможным для себя.
А сегодня, сидя так, ощущая тепло её тела рядом и доверчивую тяжесть дочери на коленях, я понимал с кристальной ясностью: большего мне и не нужно. Никаких империй, никакого безраздельного контроля над городом, никакого трепета в голосах подчинённых. Только это. Их дыхание рядом. Их запах — смесь её духов и детского шампуня. Их присутствие, наполняющее самый обычный вечер смыслом, который не нуждался в объяснениях.
Я уловил движение сбоку. Маленькая, липкая от сока ручка Ливеры тянулась через край стола. В её сжатых пальчиках был смятый, почти прозрачный кусочек огурца с салата. Её карие глаза, такие серьёзные и сосредоточенные, смотрели на меня с немым вопросом и желанием поделиться самым лучшим, что у неё есть в данный момент.
Она тыкала этим огурцом мне в губы, настойчиво лепеча что-то неразборчивое. Я рассмеялся — тихим, глухим смехом, который шёл откуда-то из самой груди. Но рот — приоткрыл. Позволил ей засунуть туда этот мокрый, бессмысленный с точки зрения гастрономии, но бесконечно ценный дар.
Она торжествующе ахнула, наблюдая, как я делаю вид, что жую. А потом я не удержался. Наклонился и чмокнул её в мокрый от усердия носик. Она взвизгнула от неожиданности, а затем залилась чистым, звонким, беззаботным смехом, откинув голову назад и хлопая ладошками.
И вот, глядя на её смеющееся личико, чувствуя, как Мирелла прислонилась плечом к моей руке, наблюдая за этой сценой с улыбкой, я поймал себя на мысли, которая когда-то показалась бы мне абсурдной и слабой.
Вот так одна жажда. Не власти, не денег, не мести. А жажда одного-единственного прикосновения, одного взгляда, одной улыбки конкретного человека. Жажда, которая когда-то заставила меня, циника и прагматика, совершать нелогичные поступки, рисковать всем, менять незыблемые правила.
Эта жажда, эта простая, человеческая нужда в другом человеке, перевернула всю мою жизнь с ног на голову. Мирелла сломала старые стены и построила новые, более крепкие. Она заменила холодную ярость — на эту тихую, всеобъемлющую радость. Она превратила наследника тёмного дела — в отца, который с готовностью ест предложенный ребёнком огурец и считает это величайшей привилегией.
Я обнял их обеих — жену и дочь — одной рукой, притянув ближе. Мирелла положила голову мне на плечо, а Ливера, уже забыв про огурец, уютно устроилась у меня на груди.
И в этот момент мир был идеален. Не потому что в нём не было угроз или проблем. А потому что в нём было всё, что имело значение. И это «всё» умещалось в объятиях одного человека. Всё остальное было просто фоном. Важным, сложным, но — фоном. А центр вселенной, её смысл и её награда, тихо смеялся у меня на коленях, пахнущая огурцом и безграничным детским счастьем.
_______________________________________
Сегодня, 29 марта, ровно год, как я начала эту историю - и сегодня же она приходит к своему завершению.
Я искренне благодарна каждому из вас, кто прошёл этот путь вместе со мной и моими героями. Спасибо, что были моими читателями - даже когда встречались опечатки, когда сюжет, возможно, казался неидеальным или где‑то слишком дерзким. Вы оставались рядом, ждали новые главы, делились эмоциями - и это давало мне силы двигаться дальше.
Очень грустно прощаться с Массимо, Миреллой, Фальконе, Коррадо и всеми, кто стал почти родными за этот год. Но я верю, что их история достойна такого финала - светлого, настоящего, заслуженного. Они прошли через столько испытаний, потерь и борьбу, чтобы обрести своё счастье, и я счастлива, что смогла подарить им этот момент.
Массимо и Мирелла заслужили быть вместе. Заслужили семью, покой и любовь, которая сильнее любых бурь. И если хотя бы часть этой теплоты и надежды передалась вам - значит, всё было не зря.
Буду очень ждать ваших отзывов! Расскажите, что вам запомнилось больше всего, какие сцены тронули сильнее, а какие заставили улыбнуться. И, конечно, не стесняйтесь ставить лайки - это самый тёплый и понятный способ сказать: «Мне понравилось».
Спасибо, что были здесь.
С любовью и благодарностью,
Ваш Автор.