Жадное прикосновение

*Мирелла*

05.05.2051

День начался с лязга и воя. Не с будильника, а с резкого, тревожного сообщения на университетском портале, а затем — оглушительного звонка с дежурства в больнице. Взрыв. В центре города. Количество пострадавших — неизвестно, но большое. Везут к нам, в главный травмоцентр.

Адреналин вколотился в кровь ещё до первой чашки кофе. Учёба, лекции, конспекты — всё это испарилось, сменилось чётким, холодным режимом врача. Я почти бежала по коридорам больницы, уже в халате, на ходу закалывая волосы. Воздух в приёмном покое был густым от запаха крови, гари, пота и криков. Хаос. Контролируемый, но всё же хаос.

Персонала катастрофически не хватало. Голоса старших врачей гремели, раздавая указания. «Коррадо! Ко второму! Ассистируй, кто свободен!»

Я ворвалась в операционную. Стерильный свет, уже готовый стол, звуки аппаратуры. И фигура у раковины, с закатанными до локтей рукавами, моющая руки с методичной, яростной скоростью. Итан.

Наше с ним расписание было искусственно разведено, и мы не пересекались неделями. И вот — взрыв свёл нас здесь, в этом святилище жизни и смерти.

Он повернул голову, увидел меня. Его глаза за стеклами очков на мгновение расширились от чистого, немого шока. Он замер. Я тоже. Потом, не глядя на него, я рванулась к столу с инструментами, начала проверять, раскладывать. Мой мир сузился до предстоящей процедуры, до пациента, которого сейчас внесут.

— Коррадо, ассистируете, — прозвучал голос главного хирурга, доктора Рейнольдса, уже входящего в зал. — Холл, вы на основной.

— Да, — прозвучало почти синхронно, два голоса, отточенные профессиональной дисциплиной.

Пациента внесли. Время замедлилось, превратившись в череду чётких команд, протянутых инструментов, прижигания сосудов, сшивания тканей. Я была машиной. Мои руки знали, что делать. Ловила взгляд Итана только тогда, когда он требовал инструмент — и тут же отводила глаза. Мы не смотрели друг другу в лицо. Мы смотрели на рану, на мониторы, на руки друг друга. Общение свелось к сухим, техническим фразам:

— Зажим.

— Скальпель.

— Электрокоагуляция.

— Давление падает.

— Больше света сюда.

Молчание между этими фразами было громче любого крика. Оно было наполнено всем — стыдом, который жёг мне щёки, его немой яростью, которую я чувствовала, как исходящее от него тепло, и общей сосредоточенностью на том, чтобы не дать этому человеку на столе умереть. Это было самое странное, самое мучительное и самое профессиональное взаимодействие в моей жизни.

Когда последний шов был наложен, пациент стабилизирован и передан реаниматологам, что-то внутри щёлкнуло. Режим «врач» отключился, и на меня обрушилась вся тяжесть реальности. Я отступила от стола, снимая окровавленные перчатки, чувствуя, как дрожь начинается где-то глубоко внутри.

Итан вылетел из операционной за мной, ещё до того, как я успела снять халат. Он схватил меня за локоть в пустом, холодном коридоре для персонала.

— Мирелла. Поговорить нужно.

Его голос был сдавленным, хриплым от напряжения и, возможно, от всего того, что копилось неделями.

Испуг — острый, животный — кольнул меня под рёбра. Я резко дёрнула рукой, освобождаясь, и замотала головой.

— Нет. Итан, нет. Сейчас нет. — Мой голос звучал выше, тоньше, чем я хотела. Я отступила на шаг, упираясь спиной в холодные шкафчики. — У нас ещё десяток пациентов в приёмном. Они не будут ждать, пока мы... пока мы разбираемся.

Я видела, как его челюсть напряглась. Как он сжал кулаки. Но в его глазах, помимо гнева, была и усталость, и то же самое профессиональное понимание.

— После, — выдавил он сквозь зубы. — После всей этой... работы. Качественно проделанной работы.

Он произнёс последние слова с особым ударением, будто проверяя, помню ли я наш общий принцип — сначала долг, потом всё остальное.

Я просто кивнула, коротко, резко, не в силах говорить. Потом развернулась и почти побежала обратно в ад приёмного покоя, где ждали новые крики, новая кровь, новые раны. Бежать было легче. Бежать было безопаснее. Потому что разговор с Итаном, какой бы он ни был, грозился вскрыть мои собственные, ещё не зажившие раны. А сегодня у меня не было на это права. Сегодня я была только врачом. И это было единственным спасением.

***

Тишина ординаторской была благословенной, тяжёлой и липкой, как сироп. Я рухнула на жёсткий диван, прислонив голову к холодной стене, и закрыла глаза. Три операции. Три часа (а может, и больше, время в операционной текло иначе) предельной концентрации, яркого света, запаха крови и антисептика. Тело мстило: поясница ныла тупой, назойливой болью, отдавая в ноги, а в висках пульсировало, будто внутри черепа пытался вылупиться каменный птенец.

Я почти провалилась в забытьё, это странное состояние между сном и бодрствованием, когда сознание уже отключено, а тело ещё помнит каждый мускульный зажим. И тогда дверь со скрипом открылась.

— Коррадо. Вы тут.

Я с трудом открыла глаза. В дверях стоял доктор Элбс, пожилой, уважаемый хирург с вечно усталым, но добрым лицом. Сейчас оно было напряжённым.

— Нужна помощь. Четвёртая операционная. Срочно. Аппендэктомия, но осложнённая, перитонит уже начался. Все, кто мог, либо на тех взрывных, либо уже на двух операциях подряд. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было требования, а была просьба. И понимание моего состояния. — Я понимаю, ты на сносях и уже трёх отстояла... но другого выхода нет. Пациентка — молодая девушка.

Отказать? Сказать «нет, мне плохо»? Я посмотрела на свои руки. Они слегка дрожали от усталости. Но мысль о том, чтобы кто-то мог пострадать, пока я сплю на диване... Я не могла. Кивнула, сглотнув ком в горле.

— Да, конечно. Сейчас.

Подняться было мучительно. Каждый позвонок в пояснице протестовал. Я снова надела халат, уже пропахший потом и стрессом, и поплелась за доктором Элбсом.

В предоперационной царила напряжённая, но организованная суета. Пациентку уже готовили. Медсёстры быстро брили и обрабатывали живот. Анестезиолог налаживал аппаратуру. Доктор Элбс стоял у светящегося экрана с КТ-снимками.

— Иди сюда, — сказал он мне, не отрываясь от изображения. — Смотри. Вот классическое расположение аппендикса. А вот... видишь? Он развернулся, почти ретроцекально. И уже перфорировал. Видишь этот затемнение вокруг? Это уже выпот. Инфекция пошла в брюшину. Будем промывать, искать все карманы.

Он говорил спокойно, методично, вводя меня в курс дела. Его голос был якорем в моём собственном тумане усталости. Я слушала, кивала, задавала уточняющие вопросы про возможные аномалии сосудов. Мы потратили минут двадцать, пока готовился пациент, изучая каждый нюанс. Это была не просто подготовка. Это был акт милосерсия — он давал мне время собраться, переключиться, снова стать не уставшей беременной женщиной, а хирургом. Когда мы вошли в операционную, я уже чувствовала себя немного иначе. Острая, животная усталость никуда не делась, но поверх неё легла чёткая, профессиональная мантия. Свет ламп был всё таким же ослепительным, но теперь он освещал не хаос, а поле будущей битвы, которое я уже изучила по картам.

Я подошла к столу, приняла от медсестры инструмент. Доктор Элбс кивнул мне.

— Начинаем.

Всё было готово. Я стояла на своём месте, пинцет в руке, взгляд сосредоточен на отмеченном операционном поле. Доктор Элбс уже поднял скальпель. Воздух был стерильным, тишина — напряжённой, почти священной, нарушаемой только ровным писком мониторов.

И в этот момент мир взорвался.

Не взрывом, а ударом. Дверь в операционную с грохотом вылетела с петель, ударившись о стену. В проёме, заливаемом теперь резким светом из коридора, стояла фигура. Высокий, массивный мужчина, одетый в чёрную, потрёпанную одежду. В его руке, вытянутой вперёд, чётко вырисовывался силуэт пистолета с удлинённым цилиндром глушителя.

Он что-то орал. Гортанные, хриплые, полные неконтролируемой ярости звуки. По-русски. Я не понимала слов, но понимала тон — животный, смертельный.

Я замерла. Всё внутри сжалось в ледяной комок. Сердце, только что бившееся ровно в такт с монитором пациента, вдруг рванулось в бешеной, хаотичной гонке, ударяя по рёбрам, как птица в клетке. Мой взгляд, против воли, скользнул за плечо громилы. В коридоре, прислонившись к стене, стояли ещё двое. Один — средних лет, с бледным, искажённым болью лицом, обеими руками прижимал к боку окровавленную, промокшую насквозь ткань куртки. Из-под его пальцев сочилась алая струйка, капая на безупречно чистый пол. Другой поддерживал его под руку, его взгляд метался между нами и своим раненным товарищем.

Человек с пистолетом перевёл дуло. Он не целился в общем направлении. Он тыкал им прямо в меня. Его дикий, безумный взгляд впился в моё лицо. Он перешёл на ломанный, сбивчивый английский, выкрикивая слова, обрызгивая слюной:

— Ты! Доктор! Либо сейчас помогаешь ему! — он резким движением головы показал на раненого, — либо здесь все умрут! Благодаря тебе! Поняла?! Сейчас!

Тишина в операционной стала абсолютной, леденящей. Писк монитора пациента на столе казался теперь диким диссонансом. Я видела, как одна из медсестёр, совсем юная, побледнела, как полотно, и её руки задрожали. Доктор Элбс, старый и опытный, отшатнулся, прислонившись к стойке с инструментами, его лицо стало пепельно-серым; казалось, он вот-вот рухнет в обморок.

Анализ ситуации пронёсся в голове со скоростью света. Вооружённый, неадекватный, отчаявшийся человек. Раненый, вероятно, пулевое или ножевое ранение в живот, возможное повреждение внутренних органов, селезёнки, печени. Минуты на счету. Охрана больницы... где? Поднята ли тревога? Но пистолет с глушителем. Он может убить всех здесь, прежде чем кто-то успеет войти. Их глаза — все глаза в комнате — были прикованы ко мне. В глазах медсестёр — животный ужас. В глазах Элбса — беспомощность и страх. В глазах этого русского монстра — требование и готовность к убийству.

Сердце колотилось так, что в ушах гудело. Живот, мой собственный, нывший от усталости ребёнок, словно замер, сжавшись внутри. Но руки... руки не дрожали. Годы тренировок, дисциплины, преодоления страха в критических ситуациях сработали на каком-то глубинном, инстинктивном уровне. Я медленно, очень медленно опустила пинцет на инструментальный столик. Потом подняла руки в безобидном жесте, ладонями наружу.

— Я помогу, — мой голос прозвучал удивительно ровно, тихо, но чётко в гробовой тишине. — Но нам нужен стол. И нужно перенести его. Быстро.

Я перевела взгляд с пистолета на раненого, стараясь смотреть не в безумные глаза бандита, а на пациента. На его рану. Мой мозг уже автоматически ставил предварительный диагноз, планировал первые действия: остановка кровотечения, оценка состояния, возможно, экстренная лапаротомия прямо здесь. Он что-то рявкнул своим на том же ломаном английском, подтверждая, что понял. Пистолет теперь был направлен не конкретно в меня, а как бы на всю комнату, угрожающе водя стволом от лица к лицу.

Я понимала. Это была не просьба. Это был ультиматум под дулом оружия. И единственное, что оставалось — повиноваться. Не из страха за себя. Из страха за всех этих людей в белых халатах, за девушку на операционном столе под наркозом, за своего нерождённого ребёнка. Я стала врачом, чтобы спасать жизни. Даже если это жизнь того, кто сейчас угрожает смертью. Особенно — если от этого зависит жизнь других. Я кивнула медсёстрам, пытаясь взглядом передать приказ: «Действуйте. Спокойно. Быстро». И сделала шаг навстречу новому, самому страшному пациенту в своей жизни.

Следующие несколько минут были сюрреалистичным кошмаром, разворачивающимся под дулом пистолета. Уговорить их уйти из этой операционной было делом инстинкта выживания — для девушки на столе и для доктора Элбса. Я бормотала что-то о «стерильности», о «другом, более подготовленном помещении», глядя прямо в безумные глаза того, что был с оружием. Он что-то крикнул своим, и они, подхватив своего раненого, грубо потащили его за мной по коридору. Я не знаю, почему они согласились. Может, отчаяние заставило их хвататься за любую соломинку. Может, в их планах изначально была я, а не первая попавшаяся операционная. Но когда мы вышли в коридор, и я увидела их, ледяная уверенность пронзила меня острее любой иглы.

Мои охранники. Они лежали в неестественных позах у стены напротив, в лужах быстро расползающейся тёмной крови. Их глаза были открыты, ничего не видящими. Пистолеты всё ещё были зажаты в окоченевших пальцах — они успели достать оружие, но не успели выстрелить. Профессиональные, тихие убийства. С близкого расстояния. С глушителями. И тогда дуло холодного металла упёрлось мне прямо в затылок, чуть ниже пучка волос. Толчок был грубым, без слов. «Иди».

Всё встало на свои места с ужасающей ясностью. Они пришли за мной. Их целью была не просто больница. Это была засада. Расчёт на то, что я буду здесь, в это время, с минимальной охраной внутри. Что-то пошло не так — возможно, наша случайная встреча в операционной, возможно, их собственный человек получил рану раньше, чем планировалось. Но цель оставалась неизменной: добраться до меня. И сейчас они вели меня, как агнца на заклание, в другую операционную, используя мои профессиональные навыки, чтобы спасти своего, прежде чем... Прежде чем что? Убить? Увезти?

Новая операционная была пуста и холодна. Они швырнули раненого на стол. Он стонал, его лицо было покрыто испариной от шока и боли. Я автоматически, на автопилате, потянулась к стойке с инструментами, но мои руки дрожали. Я должна была собраться. Чтобы выжить. Чтобы выиграть время.

— Мне нужно знать, что произошло, — сказала я, голос мой звучал хрипло, но старалась вложить в него профессионализм, а не панику. Осторожно начала резать окровавленную одежду, обнажая рану. Это было рваное, ужасное отверстие в правом боку, с неровными, обожжёнными краями. Пулевое? Но не совсем. Что-то вроде... — Откуда такая рана? Это важно для лечения! Это мог быть осколок, могла быть...

— Заткни свою ебучую глотку! — рявкнул тот, что был с пистолетом, ударив прикладом по металлическому столику так, что все инструменты задребезжали. Его товарищ, тот что помогал тащить раненого, навёл на меня свой собственный пистолет, его палец лежал на спусковом крючке. — Твоя работа — чинить. А не спрашивать. Начинай. Сейчас. Или следующая пуля — в твою голову, а потом в живот.

Воздух вырвался из моих лёгких. Угроза была прямой, физической, направленной не только на меня. На ребёнка. Нашего ребёнка. В глазах у этого человека не было ничего человеческого. Только холодная решимость и ярость.

Я кивнула, коротко, резко, отводя взгляд. Мои пальцы, всё ещё дрожа, потянулись за стерильными салфетками, чтобы оценить масштабы повреждений. Мозг работал на двух скоростях: одна — чисто медицинская, анализирующая, планирующая этапы операции в этих чудовищных условиях. Другая — животная, лихорадочно ищущая выход, слабое место, возможность подать сигнал.

Но вокруг были только стерильные стены, яркий свет, запах крови и два дула пистолетов, неотрывно следящих за каждым моим движением. Я была в ловушке. И моими хирургическими инструментами мне предстояло не только пытаться спасти жизнь этому бандиту, но и выиграть время для своего собственного спасения. Каждая секунда, каждый шаг процедуры должны были быть идеальными. Потому что цена ошибки была уже не профессиональной репутацией, а двумя жизнями — моей и той, что тихо шевелилась у меня внутри.

Время в операционной текло тягуче, как застывающая кровь. Я обработала края раны, стараясь не думать о том, чья это кровь и что привело этого человека сюда. Но под пальцами кожа была холодной и липкой, а рана зияла тёмным, пугающим провалом. Нужно было оценить глубину, понять, что повреждено внутри: селезёнка, почка, кишечник? Но нервы сводили всё на нет. Руки предательски дрожали, зрение затуманивалось от накатывающих слёз, которые я отчаянно сдерживала. Каждая клетка тела кричала об опасности, и медицинский инстинкт глох под этим всепоглощающим страхом.

— Двигайся быстрее! — прошипел тот, что с пистолетом, снова тыча стволом в воздухе в мою сторону.

Я попыталась сделать вдох, но он вышел сдавленным, прерывистым. В этот момент дверь операционной с силой распахнулась.

В проёме стоял Итан. Он был без халата, в окровавленном свитере, его лицо было бледным от ярости и... страха? Но не за себя. Его взгляд метнулся по комнате, задержался на двух вооружённых мужчинах, на столе с раненым, и наконец — на мне. В его глазах мелькнуло что-то — шок, понимание, мгновенная, безоговорочная решимость.

— Что здесь происходит?! — его голос прозвучал громко, властно, заполнив собой пространство.

Два пистолета мгновенно развернулись в его сторону. Пальцы на спусковых крючках напряглись.

— Стой! Не двигаться! — зарычал главный.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я бросилась вперед, встав между Итанном и дулами, подняв руки.

— Нет! Не трогайте его! — мой голос сорвался на крик. Я посмотрела на того, кто был главным. — Он хирург. Один из лучших. У вас тяжёлое проникающее ранение в брюшную полость. Одной мне не справиться. Он может помочь. Сделать всё качественно. Иначе ваш человек умрёт на этом столе, и вам от меня будет мало пользы.

Я говорила быстро, почти не дыша, впиваясь взглядом в безумные глаза бандита. Я продавала ему навыки Итана как единственный шанс спасти его товарища. Это была ставка на их, пусть и извращённую, логику.

Тот оценивающе посмотрел на Итана, потом на стонущего на столе. Раненый хрипел, его дыхание стало клокочущим — плохой признак, возможно, начался гемоторакс или повреждено лёгкое. Время кончалось.

— Подходи, — буркнул он наконец, не опуская оружия. — Никаких фокусов. Одно неверное движение — и твоя подружка первой получит пулю в колено.

Итан медленно, чётко демонстрируя отсутствие угрозы, подошёл к умывальнику. Он молча начал мыть руки, его движения были резкими, отточенными. Потом натянул перчатки, которые я ему молча протянула. Наши взгляды встретились на секунду. В его глазах не было осуждения. Была та же холодная, хирургическая ярость и... обещание. «Я здесь. Мы справимся».

Теперь мы стояли по разные стороны операционного стола, как раньше, сотни раз. Только между нами лежал не анонимный пациент, а враг. А над нами нависала не стерильная лампа, а дула пистолетов.

Мы начали работать. Молча, почти синхронно. Итан взял на себя оценку глубины раны, его руки были уверенными. Я подавала инструменты, ассистировала, пытаясь следовать его тихим, односложным командам. Но атмосфера была невыносимой.

Один из русских, помоложе, с нервным подёргиванием века, начал ходить вокруг нас, его пистолет болтался в руке. Он говорил на ломаном английском, обращаясь ко мне, голос его был полон злобного торжества.

— Ты думаешь, ты умная? — он фыркнул. — Нет, ты просто кукла. Красивая кукла для Фальконе. Мы тебя нашли. И теперь ты никуда не сбежишь. Сделаешь всё правильно для нашего, — он кивнул на раненого, — или мы тебе личико подправим. Надолго. Чтобы твой жених не узнал.

Каждое его слово било по нервам, как молотком. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки, как слёзы снова подступают к горлу. Старалась смотреть только на рану, на руки Итана, но видела боковым зрём, как он замечает мою дрожь. Видела, как его собственные пальцы, держащие зажим, на мгновение сжались так, что побелели костяшки.

— Иглодержатель, — его голос прозвучал резко, заставив меня вздрогнуть. Я потянулась, но мои пальцы скользнули. — Мирелла. Сосредоточься.

Это было не указание. Это был спасательный круг. Приказ врача коллеге. Я кивнула, сглотнув ком, и подала ему инструмент. Наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Его прикосновение было твёрдым, тёплым, реальным в этом кошмаре.

Мы работали в гробовой тишине, нарушаемой только стонами пациента, нашим сбившимся дыханием и похабным бормотанием того русского. Но теперь, с Итаном, страх не парализовал. Он превращался в ледяное, ясное желание выжить. И первым шагом к выживанию было спасти этого подонка на столе. Потому что его жизнь была теперь нашим единственным козырем. И мы, два хирурга, объединённые годами работы и теперь — общей смертельной угрозой, делали для этого всё, что умели. Даже если от каждого прикосновения к его окровавленным внутренностям нас тошнило.

Итан вёл себя как настоящий мужчина. Не в смысле бравады или угроз. В смысле несгибаемой опоры. Он взял на себя самое сложное, самое рискованное — работу с паренхимой селезёнки, где каждое неверное движение могло привести к фатальному кровотечению. Он был щитом, прикрывая меня от самой страшной части работы и от психологического давления.

И эти его тихие, деловые комментарии, эти указания... Это были не просто слова. Это были спасательные круги, брошенные тонущему. Он возвращал меня в профессиональное русло, заставлял мозг сосредоточиться на задаче, а не на страхе. «Дыши». «Видишь?». «Хорошо».

И от этого, от этой простой, человеческой поддержки в аду, мне хотелось разрыдаться ещё сильнее. Но теперь слёзы были другого рода. Не от паники. От щемящей, невыносимой благодарности и горького осознания. Её поддерживал Итан. Тот самый человек, перед которым у меня был неоплатный долг вины, чью жену я косвенно, но предала. А он, зная всё это, видя, в какую жуткую историю втянула и его, сейчас стоял здесь и, рискуя жизнью, не только делал свою работу, но и удерживал меня на плаву.

Я кивнула в ответ на его указание, сглотнув ком в горле, и потянулась за следующим инструментом. Руки дрожали уже меньше. Я сделала глубокий, тихий вдох, как он и велел. Воздух пах кровью и смертью, но теперь в нём была и твёрдая, неоспоримая уверенность его присутствия. Мы были командой. Как и раньше. Только ставки теперь были неизмеримо выше. И я поклялась себе, что если мы выберемся отсюда живыми, я найду в себе силы посмотреть ему в глаза и сказать всё, что должна была сказать давно. Но сначала нам нужно было спасти эту ничтожную жизнь на столе. Потому что это был наш единственный билет на свободу.

*Массимо*

Воздух в кабинете был густым от табачного дыма и немой ярости. На большом дубовом столе между мной, отцом и Римо была разложена детальная карта Лас-Вегаса и прилегающих пустошей. На ней, словно ядовитая сыпь, ярко-красными маркерами были обведены районы на юго-востоке города: промзона у заброшенного аэропорта, несколько полуразрушенных мотелей у шоссе 15, грязные кварталы, где даже наша власть всегда была точечной, а не тотальной.

— Юго-восток, — произнёс Римо, его толстый палец придавил одну из красных зон. — Как раковая опухоль. Растёт быстро. И питается нашими ресурсами.

Он имел в виду не деньги. Он имел в виду уважение. Силу. Авторитет. Последние две недели были чередой мелких, но болезненных уколов. Две наши нелегальные гонки на выживание, которые приносили баснословные деньги и были отлично защищены, превратились в бойни. Не полноценные нападения — точечные, жестокие удары. Снайперы на крышах, стрелявшие по шинам и двигателям на самых опасных виражах. Взрывы вдоль трассы, рассчитанные не на массовые жертвы, а на хаос и демонстрацию силы. Половина наших водителей и механиков сейчас были в больницах или в морге. Деньги, вложенные в организацию, ушли в трубу. А главное — пошатнулась вера. Вера в наших рядах, что мы контролируем ситуацию.

— Они не просто стреляют, — сквозь зубы сказал я, глядя на точки на карте, будто пытаясь увидеть сквозь бумагу лица тех, кто за этим стоит. — Они издеваются. Показывают, что знают наши графики, наши маршруты, наши слабые места. Это не война за территорию. Это унижение.

Отец сидел молча, его лицо было подобно гранитной маске. Он смотрел на карту, но видел, наверное, другое — долгую историю подобных вызовов, которые всегда заканчивались кровью.

— И мы ничего не можем сделать, — констатировал Римо с ледяной, беспощадной прямотой. — Потому что это, блять, пока ещё их территория. По всем неписаным законам, по всем нашим же собственным правилам. Мы не можем просто войти туда отрядом и начать чистку. Это будет объявлением полномасштабной войны не только с этими урками, но и со всеми, кто за ними стоит. А они стоят крепко. С деньгами. С оружием. И, чёрт побери, со своими итальянскими «друзьями».

Это была самая горькая пилюля. Мы, Фальконе, сила, перед которой трепетал весь город, оказались скованы по рукам и ногам. Наша собственная система, наша иерахия, наш кодекс, который не допускал вторжения на чужую землю без крайней причины, теперь работал против нас. У них был «казус белли» — мы на их землю не лезли. А их провокации были рассчитаны именно так, чтобы не дать нам этого самого «казуса». Они били исподтишка, с дальних расстояний, не оставляя прямых доказательств. Это была гибридная война: партизанская, подлая, эффективная.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Мысли о Мирелле, которая сейчас, наверное, уже засыпает после долгого дня (я надеялся, что она засыпает, что у неё всё спокойно), смешивались с яростью от этого бессилия. Они угрожали самому дорогому, а мы были вынуждены сидеть и изучать карты, как штабные офицеры в проигрываемой кампании.

— Значит, нужно сделать так, чтобы это перестало быть их территорией, — тихо, но чётко сказал отец. Он поднял на нас взгляд, и в его глазах горел тот самый, старый, холодный огонь. — Не силовым вторжением. А... экономическим удушением. Выкупить те мотели, через подставные фирмы. Устроить полицейские рейды по наркотикам, через наших людей в полиции. Перекрыть каналы поставок оружия, которые идут через их район. Сделать эту землю токсичной и бесполезной для них. А когда они ослабнут и попытаются выйти за её пределы для удара... вот тогда у нас и появится наш «казус».

План был хладнокровным, долгим и требовал тонкой работы. Это не была месть в лоб. Это была стратегия. Но она отнимала время. А времени, судя по дерзости их атак, у нас могло и не быть.

Я откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Где-то там, на юго-востоке, сидели те, кто решил, что может играть с нами. И пока мы выстраивали хитроумные схемы, они, возможно, готовили следующий удар. И я ничего не мог с этим поделать. Кроме как ждать, планировать и надеяться, что их следующая цель не будет обозначена на карте красным маркером в районе больницы или нашего дома. Это ожидание было хуже любого боя. Оно разъедало изнутри, превращая ярость в тлеющую, бесполезную злобу. Но другого выхода не было. Игра велась по правилам, которые мы сами же и установили. И теперь нам приходилось играть в них, даже когда противник эти правила цинично использовал против нас.

Разговор в кабинете был прерван не звонком, а настоящей, настойчивой тревогой, воплощённой в вибрации телефона на столе. Первый раз я проигнорировал. Незнакомый номер. Не время. Второй, третий... На пятый Римо бросил на меня тяжёлый взгляд. На шестой, когда вибрация, казалось, начала совпадать с бешеным ритмом моего сердца, я схватил аппарат. Какое-то шестое чувство, острое, как лезвие, пронзило меня.

— Алло, — мой голос прозвучал как выстрел в тишине комнаты.

На том конце секунду была только прерывистая, влажная тишина, нарушаемая чьим-то тяжёлым, сдавленным дыханием. Потом голос. Женский. Сорванный, полный слёз и такого чистого, животного ужаса, что у меня похолодела кровь.

— М-Массимо... это... это Мэй... — она едва могла говорить, слова вырывались клочьями, перемежаясь всхлипами. — Пожалуйста... слушай... это ужасно...

— Что случилось? — я встал, и стул с грохотом отъехал назад. Отец и Римо замерли, их лица стали каменными.

— Мирелла... и Итан... они... они в больнице... — она задыхалась. — Русские... они ворвались... с оружием... их... их держат... под прицелом... Заставили... оперировать... одного из своих... раненого...

Каждое её слово вбивалось в сознание, как гвоздь. Картинка складывалась мгновенно, ужасающе ясная. Операционная. Пистолеты. Она там. Под дулом. И Холл. Их заставили оперировать.

Весь мир сузился до этой точки на карте, до которой мы только что не могли дотянуться. Юго-восток? Чёрт с ним. Они пришли к ней. Прямо в сердце того, что должно было быть безопасным.

— Где точно? — мой голос был низким, плоским, лишённым всякой эмоции, потому что иначе он бы сорвался в рёв.

— Седьмой этаж... западное крыло... операционная... я не знаю номер... они убили охранников... в коридоре... — Мэй разрыдалась. — Пожалуйста... приезжай... умоляю... они её убьют...

— Сиди и не двигайся. Никому не звони, — отрезал я и бросил трубку.

Я уже не видел отца и Римо. Я видел только карту в голове, но теперь на ней горела одна-единственная точка — больница. Я схватил со стола ключи от быстрой, неподметанной машины, что всегда стояла в гараже для экстренных случаев.

— Массимо! — рявкнул отец, вскакивая.

— Они взяли её в больнице, — сказал я, уже выходя из кабинета, и в моём голосе звучала та самая, абсолютная тишина, что бывает перед ураганом. — Русские. Под прицелом.

Я не ждал ответа. Я уже бежал по коридору. Мысли о картах, о стратегиях, о «территориях» испарились. Остался только один, чёткий приказ, отданный самому себе: ДОБРАТЬСЯ. ВЗЯТЬ. УНИЧТОЖИТЬ.

Римо и отец, не сговариваясь, бросились за мной. Их шаги гремели по мрамору. Сейчас все планы, вся осторожность полетели к чёрту. Это было не вторжение на чужую территорию. Это был штурм. Чтобы забрать своё. И цена вопроса была уже не властью или деньгами. Ценой была её жизнь. И жизнь нашего ребёнка. И за это кто-то сегодня очень, очень жестоко поплатится.

*Мирелла*

Логика, холодная и безжалостная, кричала в моей голове сквозь гул страха. Шансы были ничтожны. Ранение было тяжёлым: разрыв селезёнки, вероятное повреждение почки, массивная кровопотеря, начинающийся шок. Мы с Итаном работали в адских условиях — без полноценного освещения, с ограниченным набором инструментов, под психологическим прессом, от которого руки то и дело предательски срывались в дрожь. Но мы пытались. Каждый зажим, каждый шов, каждое вливание плазмозаменителя (который мы с грехом пополам нашли и подключили) — это была битва за минуты, которые, возможно, ничего уже не решали. Мы делали всё возможное. Не для него. Для нас. Потому что его жизнь на этом столе была нашим единственным временем. Нашим единственным козырем.

Итан был скалой. Его движения оставались точными, его голос — ровным, когда он отдавал мне тихие команды. Мы общались взглядами, краткими кивками. Он взял на себя самое сложное — спленэктомию. Я ассистировала, пытаясь предугадать его потребности, подавая инструменты, отсасывая кровь. Это был ужасный, извращённый танец на краю пропасти.

И затем, в самый разгар этой смертельной работы, я заметила изменение. Давление, физическое и психологическое, которое до сих пор висело в воздухе тяжёлым одеялом, вдруг ослабло. Я рискнула поднять взгляд от операционного поля.

Те двое, что стояли над нами с пистолетами, исчезли. Дверь в предоперационную была приоткрыта, и оттуда доносились приглушённые, но напряжённые голоса. Они говорили по-русски быстро, срываясь. Затем один из них перешёл на ломанный английский, его тон был подобострастным, полным страха уже другого рода.

— Да, босс... Нет, босс... Он ещё жив, они работают... Да, мы следим... Пауза, и затем голос, полный паники: «Фальконе? Здесь? Но как...»

Имя, произнесённое шёпотом, но отчётливо долетевшее до меня, ударило, как электрический разряд. Массимо. Он знает. Он едет. Мысль была одновременно ослепляющей надеждой и новым, леденящим ужасом. Если они паникуют, значит, он близко. А если он близко, и они понимают, что проигрывают... что они сделают с нами? С заложниками?

Я встретилась взглядом с Итаном. Он тоже слышал. В его глазах мелькнуло то же самое понимание — острая смесь облегчения и смертельной опасности. Теперь каждая секунда была на вес золота вдвойне. Нам нужно было не просто поддерживать жизнь этого парня. Нам нужно было сделать его стабильным. Живым и стабильным к моменту, когда начнётся штурм или переговоры. Он был нашим щитом. И нашим проклятием.

— Пульс слабеет, — тихо сказал Итан, его пальцы нащупали едва уловимую пульсацию на аорте. — Нужно больше крови. И адреналин.

Я кивнула, мои глаза уже искали ампулы, которые мы с таким трудом наскребли. Руки больше не дрожали. Теперь в них была новая, ледяная решимость. Страх никуда не делся. Он просто преобразовался. Из парализующего ужаса — в чёткий, сосредоточенный драйв. Держать его живым. До последнего вздоха. До последней возможности. Потому что в этом теперь была не только наша жизнь, но и шанс на спасение, которое уже мчалось к нам с рёвом двигателей и холодной яростью в сердце. Мы оба знали — игра вступила в финальную фазу. И на кону было всё.

Слова Итана, тихие, но отточенные как скальпель, пронзили густой воздух операционной.

— Не смей геройствовать, — прошипел он, даже не глядя на меня, его пальцы работали над ушиванием ложа удалённой селезёнки. — Только попробуй что-то выкинуть. Ты мне нужна живой. Поняла?

Он сказал это не как угрозу, а как констатацию самого важного факта. В этом аду его забота о моей жизни была тем единственным якорем нормальности, что ещё оставался. Я сжала губы, чтобы не издать ни звука, и крепче ухватилась за дренажную трубку, которую держала, стараясь, чтобы мои пальцы не дрожали. Слёзы, горячие и предательские, жгли глаза, но я вжала их внутрь. Плакать нельзя. Не сейчас.

Итан, закончив с одним этапом, на секунду оторвался от раны. Его взгляд, быстрый и пронзительный, скользнул по моему лицу. Он увидел всё — и подавленные слёзы, и страх, и отчаянную решимость. И он снова заговорил, ещё тише, его слова были предназначены только для меня, для щели между нашими белыми масками и грохотом собственных сердец.

— Не знаю, когда они выйдут оттуда, — он кивнул в сторону приоткрытой двери, за которой слышались нервные голоса. — Поэтому скажу сейчас. Ты — дура. Если думала, что от нас с Мэй так легко отказаться.

От этих слов что-то оборвалось у меня внутри. Не вина — что-то более острое и болезненное.

— Мы с тобой, — продолжал он, и в его голосе впервые за весь этот кошмар прозвучала не хирургическая твёрдость, а что-то человеческое, тёплое и несгибаемое, — несмотря ни на что. Будем рядом. В операционной, в пабе, в аду, если придётся. Это не обсуждается.

Он сделал паузу, его взгляд стал ещё острее.

— И я уверен, что твой ненаглядный уже в пути. На всех парах. Так что держись. Ещё немного. Просто... держись.

Он вернулся к работе, оставив меня с этими словами, висящими в воздухе между нами. Они были противоядием от яда страха, который пытались влить в меня эти русские. Они были напоминанием, что за стенами этой комнаты есть мир. Мир, где есть друзья, которые не отворачиваются. И есть мужчина, который, несмотря на все свои ошибки и жестокость, сейчас, наверное, стирает в пыль всё на своём пути, чтобы добраться сюда.

Я не смогла ответить. Горло было стиснуто слишком туго. Я просто кивнула, коротко, резко, чувствуя, как по щеке всё же скатывается одна-единственная, солёная капля, которую я тут же стерла плечом. Но внутри что-то перестроилось. Страх не исчез. Но к нему добавилась стальная нить. Нить из его слов: «Ты мне нужна живой». И из его веры: «Он уже в пути».

Я крепче ухватилась за дренаж, выпрямила спину (насколько это было возможно с ноющим животом) и снова сосредоточилась на мониторах, на дыхании пациента, на руках Итана. Мы были командой. И мы держались. Не за жизнь этого подонка на столе. Мы держались за нашу жизнь. За наше будущее. За те слова, что только что были сказаны в полумраке этой проклятой операционной. И за того, кто уже мчался сквозь ночь, чтобы эту операционную навсегда стереть с лица земли.

С последним, аккуратным швом, наложенным Итаном, операция закончилась. Мониторы показывали слабую, но стабильную жизненную активность. Мы сделали максимум в этих условиях. Пациент был жив. Но едва.

Тишину, нарушаемую лишь писком аппаратуры, взорвали шаги. Те двое вернулись в операционную. Их лица были бледны от напряжения, глаза бегали, а пальцы нервно перебирали оружие. Паника, которую я слышала в их разговоре по телефону, теперь читалась в каждом жесте.

— Всё, хватит, — рявкнул тот, что был главным. Он ткнул пистолетом в сторону раненого, которого мы только что зашили. — Он жив?

— Пока да, — отчеканил Итан, не глядя на него, снимая перчатки. — Но ему нужна реанимация. Сейчас.

— Он поедет с нами, — заявил второй, помоложе. — И она, — он указал стволом прямо на меня. — Наш пропуск. Безопасный выход.

Идея была чудовищной в своей наглости. Они собирались вывезти тяжёлого послеоперационного пациента и взять меня в заложницы, используя как живой щит.

Итан, к моему удивлению, не взорвался. Он повернулся к ним, и в его позе не было агрессии, только холодная, профессиональная констатация непреложного факта.

— Это невозможно, — сказал он ровным, почти лекторским тоном. — Вы не можете просто выкатить его отсюда. Вывоз пациентов, особенно после полостной операции, происходит только через главный вход, по определённому протоколу. Его подключат к портативным мониторам, к кислороду, к капельницам. Нужны носилки, сопровождающий медперсонал. Это привлечёт внимание даже ночной смены. А полиция и ваша охрана, — он кивнул в сторону, где лежали тела наших охранников, — наверняка уже подняты по тревоге. Вы попадёте в самое горлышко бутылки.

Он говорил спокойно, как будто объяснял студентам основы логистики в больнице. Но каждое его слово было направлено на одно — посеять сомнение, показать всю абсурдность и риск их плана.

Русские переглянулись. В их глазах мелькнула неуверенность. Они были солдатами, привыкшими к силе, а не к сложным административным процедурам.

— Тогда как? — прошипел главный. — Нам нужно уходить. С ней. И с ним.

— Оставьте его, — сказал Итан, и в его голосе прозвучала ледяная убеждённость. — Он будет вашей обузой. Он умрёт в машине, и от него будет только труп. А её... — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то нечитаемое, — вы можете вывезти тихо. Но не так. Нужен другой путь. Не главный вход.

Он играл в опасную игру. Отвлекал их, предлагая альтернативу, выигрывая время и отсекая одного заложника. Но цена была страшной — он предлагал оставить им только меня. Я замерла, чувствуя, как сердце заходится в груди. Итан встречал мой взгляд, и в его глазах я читала не предательство, а расчёт. Жестокий, но необходимый. Спасти того парня мы уже не могли. Но можно было попытаться спасти меня.

Русские задумались, их мозги, перегретые адреналином и страхом, с трудом переваривали эту информацию. Они стояли на распутье, и каждая секунда их нерешительности была подарком. Подарком, который, я молилась, Массимо уже использовал, чтобы подобраться ближе.

Тишина, наступившая после слов Итана, была звенящей и хрупкой, как тонкий лёд. Русские метались в нерешительности, их взгляды перебегали от неподвижного тела на столе ко мне, потом к двери, за которой могла уже сгущаться угроза.

И тогда у того, что был помоложе и нервнее, лопнули последние нервы. Он резко шагнул вперёд и, прежде чем кто-либо успел среагировать, приставил холодный ствол пистолета прямо под челюсть Итана, вдавив металл в мягкие ткани горла.

— Ты думаешь, мы дураки? — прошипел он, его слюна брызнула на маску Итана. — Придумываешь сказки! Говори, как выйти, или я сейчас же...

— Нет!

Крик вырвался из меня прежде, чем я успела подумать. Всё внутри сжалось в ледяной узел при виде этого — пистолета у горла моего друга, человека, который только что спас мне жизнь своей стойкостью. Я не могла это видеть. Я не хотела этого видеть. Никогда.

Оба бандита резко перевели взгляд на меня. Даже Итан, не двигаясь, приоткрыл глаза шире за стёклами очков.

— Я... я проведу вас, — сказала я, и мой голос, к моему удивлению, звучал относительно ровно, хотя внутри всё тряслось. — Есть другой путь. Чёрный вход. Только для персонала, для вывоза мусора и доставки. Там... там нет камер. Но...

Я сделала паузу, глядя на их ожидающие, полные подозрения лица. Нужно было сделать это правдоподобным. Слишком лёгкий путь вызовет недоверие.

— Но там нет лифта. Только лестница. Служебная. С седьмого этажа, где мы находимся, — я сделала вид, что оцениваю раненого на столе, — и до парковки внизу. Тащить его на каталке по ступенькам... вам придётся помочь. Обоим. Я не справлюсь, а он, — я кивнула на Итана, — вам сейчас нужен меньше, чем ваш товарищ. Он никуда не денется.

Я выложила правду, приправив её необходимой ложью. Чёрный вход и правда существовал. Лестница — да. Но лифт там был, маленький, грузовой. Но они этого не знали. Я предлагала им кошмарный, но реалистичный сценарий: тащить тяжелого послеоперационного пациента вниз по семи этажам, по узкой лестнице, самим. Это отнимало бы время, силы, делало их уязвимыми. Но давало им иллюзию контроля и выхода.

Они переглянулись. Тот, что держал пистолет у горла Итана, медленно опустил его. В его глазах читалась ненависть, но и расчёт. Мой план звучал сложно, но не невозможно. И он давал им то, что они хотели — меня в качестве проводника и своего человека, которого они не хотели бросать.

— Веди, — коротко бросил главный. — Но если это ловушка... — он не договорил, просто провёл пальцем по горлу в мою сторону.

Я кивнула, стараясь не смотреть на Итана. Я знала, что он подумает — что я совершаю ошибку, веду их в ловушку для себя. Но это была не ловушка. Это была задержка. Каждая минута на этой лестнице была минутой для Массимо. Каждый шаг вниз отдалял их от операционной, где Итан, наконец-то оставшись один, мог бы поднять тревогу, сделать что-то.

— Хорошо, — прошептала я. — Но сначала нужно его подготовить к транспортировке. Быстро.

Я повернулась к столу, к этому безымянному парню, чья жизнь стала разменной монетой в нашей игре на выживание. И начала судорожно, но чётко отключать его от стационарных мониторов, подыскивая портативные, готовя каталку. Мои руки работали на автомате, а мозг лихорадочно проигрывал маршрут: коридор, поворот налево, дверь с кодом (который я знала), затем узкая, плохо освещённая бетонная лестница... и надежда, что внизу, в темноте служебного двора, уже ждёт не их машина, а спасение.