Больше Века

Он позвонил, когда она подумала, что уже и этого нового чувства ей достаточно в жизни, это по-простому огромно и полно. Его кудри тенями падали на смуглый лоб, белая рубаха под черным жилетом с выцветшими золоченными покарябанными пуговицами; рукава, закатанные и, открывающиеся худые, но жилистые предплечья, хищные глаза. Он сидел в большом багровом кресле, возле грубо сколоченного квадратного деревянного стола, на краю его плакало несколько свечей. Восковые теплые слезы стекали по твердым и теплым восставшим башенкам на маленькие блюдца с сияющими серебряными краями. Захотелось плакать и ей. Это была та редкая, на миллион исчезающих во тьме жизней, встреча, которая несет в себе весь смысл природы человека – по-настоящему объединиться душами в этом невозможном вечном королевстве света.

Они говорили много – так, как говорят очень близкие люди и то, что обычно скрывается: то нутро, та нежная мякоть сердца была раскрыта друг другу без страха. Он говорил ей, что он Граф, участник войны, Офицер, что нынче у него 1817 год; из близких он знал только своего Дядю, помершего несколько дней тому назад. Он сказал, что напился вместе с цыганами, заехавшими к нему в усадьбу на большой, чуть ли не на всю ширину дороги, телеге, запряженной низкорослыми коричневыми лошадками. В деревянной, с еловым запахом, коробке они держали разные невиданные им доселе вещицы и когда они уезжали, то невысокая соблазнительная цыганочка, похожая на гречанку, с маленькими красивыми грудями и пахнущая персиками, подарила ему зеркало, черное как ее волос и сказала, что пропела:
- Глядите на него временами...
- В нем ничего не видно.
- Нынче не видно, придет срок увидаете.
- Чей срок?

Цыганка запрыгнула в укатывающуюся в лес телегу и уже у самой границы туманных деревьев крикнула ему: «Вы, добрый Барин, вы добрый! С нашим племенем не все так, как вы». Он швырнул его на кресло в кабинете, не придав никакого значения тяжелому черному зеркалу с закругленными углами. Но сегодня, когда он пришел от Дашковых весь в испорченном настроении и решенною участью, зеркало вдруг засияло и показало ему ее. После он не спускал с него глаз и вот снова она.

И она поверила ему. Так, как чуют друг друга животные, так и она почувствовала тем особенным жжением в груди, что ему нужно верить, как никому другому. То, во что не верят разумом, но верят душою. Все это ощущалось ею более значимым, важным и правдивым, чем самые искренние речи слышимые ею от других, чем, чем что бы то ни было. Тоже самое чувствовал и он. Они говорили друг с другом и друг о друге, все остальное, вроде: как могло так произойти, что у него оказалась вещь из ее времени, их не интересовало. Дай же чуду власть над событием и оно проявится.
- А направо мы устроим общий кабинет, который я застелю шкурами животных.
- Ой, бедные. Зачем же шкуры. У нас есть хорошие заменители шкур.
Он великодушно и с пониманием соглашался с нею, а потом думал, каким таким образом можно заменить шкуры животных. Они, верно, научились выращивать шкуры отдельно от животных. Но он быстро отстранял эти пустяки и продолжал:
- У меня много французских книг. Устроим чтения.
- Я привезу и своих. Книг.
Они долго и с упоением обсуждали Шекспировские пьесы, потом возвращались к дому...
- Налево, конечно, как положено, будет наша...
И оба они понимающе улыбались глазами, глядя в светящиеся лица друг друга. Из ее открытого балкона тянуло весной, сиренью и еще какой-то душистостью, сладостью. И там и там было как-то тайно тихо, и там и там звезды шипели, остужаясь в ночном небесном океане. Когда она легла на кровать, то у него на столе догорала единственная свеча, пуская влагу по теплому восковому стволу. Он полусидел на кресле, давно без жилета. Как уже давно знающие друг друга души они молчали. Она положила свой телефон на стоявший возле кровати ночной столик, приподнялась, подняла юбку своего тоненького платья и, сев, сняла его через верх. Он закрыл глаза и вытянул свою пульсирующую в вене шею, поднял лицо и несколько мгновений сидел так, будто мысленно разговаривал с кем-то.

Открыв глаза, он увидел ее, лежащую перед ним: фарфоровая, голая, с налитыми грудями, торчащими, розовыми как рассвет сосками, белый пушок на ровном животе, бедра сильные, молодые. Ему показалось, что она села к нему на колени, ей показалось, что он крепко сжал ее икры...

Свеча размазалась по белому блюдцу. Утренний ветер игрался с тоненьким голубым платьем, висящим на спинке стула. Под ее небом и под его небом было удивительно мирно, необыкновенно покойно. И там там пела под окном будто бы одна и та же птичка. Он сел на край стола и тихо запел:

Свобода в груди
Свобода и выше
Я встал у зари
Я утро услышал.

Она засмеялась, с выдохом, счастливо, легко. Так смеются только в детстве. Потом он вдруг тревожно посмотрел на нее:
- Зеркало пишет мне, что некая батарея разряжена. Что это значит?
Когда она опомнилась, звонок уже прервался. Она помнила, как кричала надрывно: «Боже мой! Не может...» Как это... так глупо соединить их, дать им короткое чистое счастье, чтобы потом разорвать навсегда. Перед тем как его экран погас, они успели увидеть глаза друг друга и зацепиться тем вечным и чистым, тем из чего состоят наши души.

14 апреля 2020