24 часть
Чонгук:
Если бы в словаре напротив определения «самый конченный идиот мира» можно было поместить фотографию, там была бы моя. Зачем я сказал ей это? Почему снова решил обидеть? Я смотрел на то, как она все сильнее сжимается на своем стуле, и мой мир потемнел так, как будто в нем никогда больше не будет солнца. Словно его украли, потом вернули мне, но я, вместо того, чтобы бережно взять его в ладони, в очередной раз наступил на него грубой подошвой ботинка и втоптал в грязь.
Я должен был извиниться перед ней. Схватить в охапку, утащить в ее комнату и рассказать все, что она заслуживает узнать. Но вместо этого я извинился перед ее родителями и уехал. Куда? К Розе. Долбаный идиот, говорю же.
Едва открыв дверь, Розэ обняла меня. Но не так, как раньше, а по-дружески. У нас был уговор, что мы расстаемся, но мы не перестали поддерживать связь. И я весь вечер переписывался с ней. Она жаловалась на то, какой скучный у нее Рождественский ужин, и как сильно ей хочется сбежать с него. Так что, когда я вышел из дома Дженни, тут же набрал Розе и сообщил, что похищаю ее для прогулки.
Мы приехали на главную площадь города. Вокруг было привычно для этого дня тихо, все кафе и рестораны были уже закрыты, так что мы решили просто прогуляться. Заехав на заправку за горячим кофе и пончиками, мы припарковались и вышли из машины. Медленно шагая к скамейкам, расставленным по периметру площади, мы попивали кофе и обменивались последними новостями. И только присев, я рассказал ей о том, как сегодня обидел Дженни. Розе, как всегда, терпеливо выслушала, и только потом заговорила:
– А знаешь, Чонгук, я тебя ни в чем не виню. Ты справлялся с проблемой, как мог. Ты ведь не виноват, что отец налажал.
– Я виноват в том, как повел себя с ней. Розе, она всегда была в моей жизни, но я буквально вытолкал ее оттуда своим эгоистичным поведением. Я бы даже сказал эгоцентричным. Я настолько сосредоточился на себе и своих переживаниях, что ни разу не подумал о том, как ей может быть больно от моих поступков.
– Зачем ты приехал ко мне, Чонгук?
Я не знал, что ей ответить, потому что понятия не имел, что делаю со своей бывшей девушкой на скамейке в центре города. Наверное, мне нужен был кто-то, с кем я мог поговорить, не таясь. Кто знал о моих чувствах и той боли, что я пережил после ухода отца.
– Не знаю, – честно признался я. – Наверное, хотел извиниться.
И тут до меня дошло. Я действительно хотел извиниться. Розе всегда была терпеливой и понимающей девушкой, а я временами вел себя с ней, как последний подонок. Но она терпела грубость, несдержанность, раздражение и жесткость, которые я так щедро раздавал под конец наших отношений. Мне нужно было ее прощение, чтобы очистить свою совесть, и я мог двигаться дальше с чистым сердцем.
– За что? – спросила Розе, глядя на меня.
– Я не всегда был идеальным парнем, и не смог полюбить тебя.
– Никто из нас не идеален, Чон, и ты не можешь таким быть.
– Ты не должна меня сейчас выгораживать, – с ухмылкой заметил я. – Я был тем, кто обижал тебя.
– Когда любишь, многое готов стерпеть.
Мои брови сами собой приподнялись. Мы никогда не говорили о чувствах, зато часто и много предавались страсти.
– Ты любишь меня? – сдавленным шепотом спросил я.
– Любила, да. Что ты так на меня смотришь? Почему ты думаешь, что недостоин любви, Чон?
– Но я вел себя, как последняя сволочь. – У меня все еще не укладывалось в голове то, что Розе любила меня такого: сломленного, морально побитого, эгоцентричного мудака, который не видел дальше своего гнева.
– Ты вел себя так, как провоцировали обстоятельства. Но теперь с тобой практически все хорошо, и ты снова тот Чонгук, в которого я влюбилась.
– Ты сказала в прошедшем времени…
– Да. – Розе помолчала, глядя на городскую ратушу, а потом снова посмотрела на меня. – Я встретила кое-кого.
– О, – все, что я мог сказать на это. Мы переписывались несколько месяцев, но она ни разу об этом не упомянула.
– Его зовут Ким Джон Хен. У нас… не совсем все просто, но, надеюсь, скоро все наладится.
– А что усложняет вам отношения?
– Ты серьезно хочешь знать? – с лукавой улыбкой спросила Розе.
– Да, если спросил, то хочу.
– Ну, кроме того, что он старше меня на четырнадцать лет, он еще и мой преподаватель.
Я поперхнулся кофе, а Розе рассмеялась.
–Так и знала, что ты так отреагируешь.
– Преподаватель? – уточнил я, прокашлявшись.
– Да. Не смотри на меня так. Я тут с ужасом думаю о том, как расскажу обо всем родителям.
– У вас настолько все серьезно, что ты собираешься рассказать о нем маме и отчиму?
– Да. Ради меня он переходит со следующего семестра в другой университет.
– Ого. Быстро вы. Всего какая-то пара месяцев, а у тебя уже все так…
– Я беременна.
– Твою мать… – прохрипел я.
Розе не выглядела раскаявшейся, но и слишком счастливой тоже. Она была как будто погружена в свои мысли, и постоянно теребила шнурок на куртке. Я накрыл ее руку своей.
– Прости за такую реакцию. Но я правда не ожидал.
– Никто не ожидал. Даже мы. И мы… Ну, всегда предохраняемся, но это как-то случилось.
– А какой срок, Розе?
Внезапно мой голос стал приглушенным и я боялся, что она скажет что-нибудь наподобие «Четыре месяца, и отец ты». Тогда это разрушило бы все. Само собой, я бы не бросил ее и женился, потому что дети – это ответственность. Но мне сразу вспомнились слова отца о том, как они с мамой поженились, и во рту появилась горечь, а сердце перестало биться в ожидании ответа.
– Восемь недель. – Я шумно выдохнул, и Розе рассмеялась. – Не волнуйся ты так, дурачок. Если бы ты был отцом, я бы сообщила тебе раньше. Это Джон Хен. И мы хотим этого ребенка. Хотим семью и все, что этому сопутствует. Но для начала нужно рассказать это родителям и решить, как быть с учебой.
– Не вздумай бросать университет.
– С ума сошел? Я и так намучилась, пока ждала ответ оттуда, примут ли меня. Теперь я точно не сдамся на половине пути. Просто… – Она пожала плечами. – Надо придумать, где будет ребенок, пока я буду на занятиях.
Она говорила это с такой решительностью и блеском в глазах, Розе всегда была красивой девушкой и, естественно, этого факта не изменили несколько месяцев, что мы не виделись. Но сейчас в ней появился какой-то свет, яркий и теплый. Неужели беременность делает такое с девушками? Или это любовь?
– Ладно, Ромео, тебе нужно поехать к своей Джульетте, – сказала Розе, вставая.
– Но сначала извиниться перед мамой. Я повел себя дерьмово.
– Она поймет и простит тебя, потому что ты ее сын.
– К Дженни, наверное, лучше пойти утром, – сказал я по пути к машине.
– Вероятно, так будет лучше всего. Но именно утром. Пока она спит, то не думает об этом. Но как только проснется, она наверняка – как и всякая девушка – в первые полчаса бодрствования успеет накрутить себя так, что ты должен будешь еще месяц бегать за ней, как покорная собачонка, только бы она тебя выслушала. Не осложняй себе жизнь, Чон, думай, как девочка.
Мы рассмеялись, и этот смех был как очищение, как лекарство для моих потрепанных нервов. Я довез ее до дома, мы обнялись и договорились, что она будет держать меня в курсе развития событий с ее профессором. Я взял с нее обещание, что она будет звонить или писать, если ей потребуется моя помощь или поддержка.
По дороге домой я думал о том, как в каком-то фильме видел, как герой, побывав в шкуре женщины, понял, как сильно обижал своих любовниц. Он съездил к каждой из них и принес извинения. Бред, казалось бы, но это принесло ему облегчение. Сейчас я чувствовал себя так же. Благодаря доктору Хану я понял, насколько важно получить прощение и признать вину за свои поступки. Черта с два я стану святошей или буду извиняться перед парнями, которым устроил кулачные встречи, но некоторые люди – самые близкие мне – точно заслуживали слов извинений. И первым – и, наверное, самым главным человеком в этом списке – была моя мама.
Как только я вошел в дом, она бросилась мне навстречу и повисла на моей шее. Рыдания мамы разрывали мне сердце, не давая вдохнуть. Мы присели в гостиной, и я извинился. Сказал, что повел себя, как идиот, потому что приревновал Дженни к этому ее новому парню.
– Гук, ты влюблен в нее, и это старая новость, – сказала мама, выслушав меня. – Ты должен наконец признаться в этом ей и себе. Сынок, вы же оба страдаете. Я наблюдала за вами за праздничным столом. Вы как будто умираете изнутри, глядя друг на друга. Сходи к ней, поговори. Если ее чувства взаимны, она простит тебя.
– Завтра, мам. Я сделаю это завтра. А теперь давай спать.
Нужно ли говорить, что я глаз не сомкнул? Метался по комнате, как заведенный. У меня из головы все не шли слова Розе о том, что девушки могут додумать то, чего нет. Мне нельзя было оставлять Дженни время на размышления, иначе я рисковал никогда ее больше не вернуть, никогда не сделать своей. А она моя, и всегда была. Ну что поделаешь, если я такой непроходимый тупица, что не позволял себе даже думать об этом?
Я несколько раз бросал взгляд на ее окно, в котором горел мягкий свет ночника. Через шторы этот свет было практически не видно, но я уж точно знал, как выглядит окно Дженни, когда в спальне не горит свет. В два часа ночи я накинул толстовку и подошел к окну, даже отодвинул задвижку, но так и не решился открыть. Я подумал, что не хотел будить Дженни и вполне могу дождаться утра. Я разделся, лег в кровать, укрылся и пролежал так час. Потом внезапно вспомнил, что не запер окно. Встал, зачем-то оделся снова, обулся, подошел к окну, но на этот раз, как только пальцы коснулись ручки, я не давал себе времени на раздумья. Решительно толкнув его вверх, я выбрался наружу. На улице было чертовски холодно, но вряд ли бы меня это остановило. Я быстро и по возможности максимально тихо закрыл окно и пошел к дому Дженни.
Я был спокойным и решительным ровно до того момента, когда встал напротив нее. Мой взгляд блуждал по голым ногам, выше к округлым бедрам, едва прикрытым длинной кофтой, в которую она куталась. Тонкие пальцы сжимали вязаное полотно, как будто оно было единственным, что не давало ей рассыпаться на мелкие кусочки. У Дженни были заплаканные глаза, а в них читалось бессилие.
«Она сдалась. Она отпустила нас» – безжалостно стучало в голове беспощадное сообщение. Я бы, наверное, должен был уйти, но не мог. Я стоял и жадно впитывал взглядом каждую любимую черту, каждый жест, каждый вздох. Плевать на обреченность во взгляде. Она должна знать, что я сожалею и что…
– Я люблю тебя, – вырвалось из меня неконтролируемо. Дженни вздрогнула и до этого опущенный взгляд метнулся к моему лицу. Я сделал шаг к ней. – Я люблю тебя, Джен. – Она отшатнулась, как от пощечины, и это принесло боль. В моей фантазии она бежала мне навстречу, а не наоборот. Дженни все еще молчала. – Скажи что-нибудь, – на выдохе попросил я.
Она жадно рассматривала мое лицо, как будто искала ответы на незаданные вопросы. Я понял, что взаимности мне ждать не стоило, а вот Дженни нуждалась в объяснениях. Она слегка трусилась.
– Залезай под одеяло, здесь прохладно, – предложил я. Ее вопросительный взгляд сказал все за нее. – Я не уйду. Джен даже если ты попросишь. Останусь, потому что должен многое сказать тебе.
– Хорошо, – наконец подала она голос, и это, черт возьми, была лучшая музыка для моих ушей. Божественная симфония, омывающая душу теплом и нежностью.
Она забралась под одеяло, а я сел на край кровати, не позволяя себе ложиться рядом с ней, как раньше. Не сейчас, пока еще рано, но скоро я окажусь с ней под этим одеялом, даже если мне придется ради этого ползать на коленях и умолять об этом. Я слишком долго ждал этого, через чур много избегал неизбежное.
Я повернулся в сторону прикроватной тумбочки, поставил локти на колени, переплел пальцы вместе и начал рассказывать. Об отце, о матери, о своих чувствах, о Розе, о психологе, борьбе с гневом и болью. Дженни периодически всхлипывала, но я просил ее не плакать. Я сам был на грани того, чтобы разрыдаться. Это был момент истины. Исповедь, если хотите. Но я знал – чувствовал – что Дженни была самым главным человеком, которому я должен все рассказать без прикрас. Она должна была узнать меня нового. Не беззаботного Чонгука, с которым был комфортно бегать на пляж и играть в пинбол, а настоящего меня, с болью, неудачами и разбитым вдребезги сердцем. Я хотел, чтобы она узнала, чтобы прочувствовала меня. Но больше всего я хотел, чтобы она меня не оттолкнула, а наоборот, притянула к себе и позволила быть рядом.
– Почему ты не пришел ко мне? – спросила она, когда я закончил. Теперь Дженни сидела, облокотившись об изголовье кровати, и обнимала колени.
– Потому что действовал на инстинктах. С самого начала не пришел, потому что мне нужно было свалить подальше от дома, а ты живешь совсем рядом. Потом решил, что если я ни к кому привязываться не буду, то так мне будет легче жить, потому что никогда предательство любимого человека не оставит на мне шрамов так, как на маме. А потом это просто превратилось в мое обычное поведение. – Я повернулся к Дженни и положил руки поверх ее. – Прости меня. Я готов умолять тебя о прощении, ползать на коленях. Я столько дров наломал, что теперь с трудом понимаю, как все это можно починить или собрать воедино. Но я не могу без тебя. Я осознал, что, вытолкав тебя из своей жизни, я лишь усугубил свое состояние. Мне стало во стократ хуже, когда я не позволял тебе быть рядом. Я сходил с ума, видя, как парни кружат вокруг тебя. А эти придурки из моей команды еще и подливали масла в огонь. Чтобы позлить меня, они постоянно обсуждали тебя и пытались подкатить к тебе. Тэхен с Каем за это поплатились.
– За что ты избил Тэхена? Он меня не насиловал, я пошла с ним добровольно.
– Этот мудак должен был отвезти тебя домой и пригласить сначала на свидание, а не пользоваться пьяной девушкой, – стиснув зубы, прорычал я. Во мне снова закипала ярость, которую я, похоже, недостаточно хорошо преодолел.
– Я сама этого хотела, – тихо отозвалась она.
– Ты не соображала, что творила, Джен, ты была пьяна.
– Господи, зачем я это сделала? – внезапно произнесла она, и расплакалась. Я притянул ее в свои объятия и крепко прижал к себе. – Я так об этом пожалела, Чон. Я не хотела…
– Т-с-с, все уже сделано, не сожалей, – тихо сказал я, а сам пытался разжать челюсти и не стискивать Дженни слишком сильно, чтобы не причинить боль. Обида и ревность буквально пожирали мою душу.
– Ты правда любишь меня? – неожиданно спросила она, и подняла заплаканные глаза.
Наши лица были так близко, что мне достаточно было бы слегка наклониться, чтобы коснуться этих сладких губ. Я до сих пор помнил их вкус и мягкость, их податливость и головокружительный эффект от нашего поцелуя.
– Правда, – ответил я. – Правда, малышка. Моя малышка, – шепотом добавил я.
А потом я заключил ее лицо в свои ладони и, глядя в расширившиеся глаза, покрывал поцелуями ее лицо, минуя губы. Она должна была сама захотеть этого поцелуя. Мне нужно было только набраться терпения и подождать, пока Дженни проявит инициативу. И она не разочаровала. Моя малышка. Теперь уже точно моя.
Продолжение следует...