глава 13. Первый выход
Инцидент на вернисаже и молчаливое одобрение матери открыли перед Викторией новые двери. Теперь ее присутствие рядом с Николаем на публике стало не просто допустимым, а ожидаемым. Пресс-секретарь, прежде бледневший при одной лишь мысли о такой возможности, теперь сам осторожно намекал на «положительный имиджевый эффект».
Повод нашелся быстро — церемония вручения премии в области культуры и искусства. Мероприятие солидное, но не протокольное высшего уровня. Идеальный полигон для первого официального выхода.
Подготовка напоминала операцию. К Виктории приставили стилиста — не гламурного дизайнера, а сдержанную женщину лет пятидесяти, которая специализировалась на образах для жен политиков и дипломатов.
—Никаких ярких цветов, глубоких декольте и кричащих брендов, — сразу очертила она границы. — Элегантность, скромность, уверенность.
Выбрали строгое платье-футляр темно-синего цвета, почти униформу, с единственным украшением — небольшими серебряными серьгами, подарком Николая. Прическу убрали в строгую, но мягкую укладку, чтобы не скрывать лицо. Макияж — минимальный, подчеркивающий естественную красоту.
— Ты выглядишь... соответственно, — оценил Николай, когда она вышла к нему в гостиную. В его устах это прозвучало как высшая похвала.
Он сам был в строгом темном костюме, но без галстука, что немного смягчало его образ. Его взгляд скользнул по ней — быстрый, профессиональный, — и он одобрительно кивнул.
—Главное — держаться естественно. Никто не ждет от тебя речей. Улыбайся, кивай. Если заговорят — отвечай коротко и вежливо. Все остальное — моя работа.
Дорога до дворца искусств прошла в молчании. Виктория смотрела в окно, повторяя про себя имена министров культуры и известных деятелей искусств, которые должны были присутствовать. Сердце колотилось где-то в горле.
Их выход не анонсировали, но таксированные фотографы уже ждали у красной дорожки. Вспышки камер ударили в глаза. Николай вышел первым, привычно и легко приняв позу для фото, затем обернулся и протянул ей руку.
Ее первый шаг по красной дорожке был самым трудным. Она чувствовала на себе тысячи глаз, слышала щелчки затворов и приглушенный гул голосов: «Смотри, это она... та самая медик...». Но пальцы Николая, сжавшие ее руку, были тверды и надежны. Он не тащил ее за собой, а просто был рядом, излучая спокойную уверенность.
Она сделала вдох и подняла голову. Не улыбалась натянуто, как учили, а просто смотрела прямо перед собой, стараясь дышать ровно. Ее сдержанность и отсутствие пафоса на фоне немного чопорной атмосферы мероприятия смотрелись... выигрышно.
Внутри, в блестящем фойе, все было еще сложнее. Николай был своим в этой толще министров, директоров театров, знаменитых режиссеров. Его узнавали, с ним здоровались, заводили лёгкие разговоры. И каждый раз он мягко, но неуклонно вводил в круг общения ее.
—Позвольте представить, Виктория Викторовна, — говорил он, и его тон не оставлял сомнений в ее статусе.
К ней присматривались. К ней прислушивались. Кто-то старался быть предельно вежливым, кто-то — слегка свысока. Одна пожилая актриса, обладательница премии, взяла ее за руку и сказала: «Милая, я читала о вашем поступке. Это куда важнее любого искусства — спасти жизнь. Респект вам».
Это придало ей сил. Она не пыталась блеснуть эрудицией или остроумием. Отвечала просто: «Спасибо», «Очень приятно», «Вы слишком любезны». И когда разговор касался медицины или ее планов на учебу, говорила чуть больше, и в ее глазах зажигался настоящий огонь.
Николай все время был на расстоянии вытянутой руки. Он ловил ее взгляд через толпу, и в его глазах читалось не только одобрение, но и легкое удивление. Она держалась лучше, чем можно было ожидать. Не как приложение к нему, а как самостоятельная, хоть и нервная, единица.
Самым сложным оказался ужин. Сидеть за одним столом с людьми, чьи лица она раньше видела только по телевизору, и пытаться есть, не роняя вилку от дрожи в руках. Николай, сидевший рядом, под столом положил свою ладонь ей на колено. Теплое, твердое прикосновение вернуло ее к реальности. «Я здесь. Все хорошо», — словно говорило оно.
Когда церемония закончилась и они пошли к выходу, один из заместителей министра, мужчина с умными, хитрыми глазами, похлопал Николая по плечу:
—Коля, с спутницей тебе повезло. Непоказная. Солидная. Чувствуется порода.
Николай лишь кивнул, но Виктория увидела, как уголок его рта дрогнул в сдержанной улыбке.
В машине, когда двери закрылись и остался только шум мотора, она откинулась на спинку сиденья и выдохнула, чувствуя, как напряжение медленно уходит, сменяясь леденящей усталостью.
—Ну? — спросил он, наливая ей воды из бутылки.
—Я никого не осрамила? — спросила она, уже почти боясь ответа.
—Осрамить меня невозможно, — он фыркнул. — Ты была идеальной. Настоящей. Они это ценят. Пусть и не все и не всегда.
Он помолчал, глядя на ночной город за окном.
—Ты знаешь, что самое сложное в таких мероприятиях? — перевел он тему. — Не сказать лишнего. Сегодня ты не сказала ни одного лишнего слова. Это высший пилотаж.
Она расслабилась. Это была не восторженная похвала, а трезвая, профессиональная оценка. И для нее она значила куда больше.
Первый выход был сдан. Ее не съели. Ее приняли. Она прошла еще одно испытание, и на этот раз — не в экстремальной ситуации, а в ежедневной, рутинной войне протокола и имиджа. И поняла, что у нее есть не только сила характера, но и необходимый для жизни в этом мире навык — умение молчать и слушать.