Глава шестая
Розали
Пробуждение было медленным и тяжёлым, как всплытие со дна. Сознание возвращалось обрывками: грохот музыки, яркий свет софитов, твёрдое плечо под ребрами, властная ладонь на коже... и его низкий голос: «Теперь я знаю, как тебя успокоить».
Я резко села на кровати. Голова гудела, но не от алкоголя — от адреналина, от унижения, от ярости. Взгляд упал на тумбочку. Стакан воды, таблетка и... записка. Чёткий, уверенный почерк, словно вырезанный ножом на бумаге:
Выпей. Пройдёт.
— M.
«M». Массимо. Маньяк. Пещерный человек. Я скомкала записку и швырнула её в стену. Благодарности он не дождётся. Но воду выпила — голова и правда раскалывалась.
Рядом лежала сложенная мужская футболка. Чистая, мягкая, пахнущая дорогим парфюмом и чем-то неуловимо чужим. Его. Я отшвырнула её ногой. Не надену. Никогда.
Спустившись в сад, я пыталась дышать, успокоиться, собрать в кулак расползающиеся мысли. Я приехала сюда не для игр с самовлюблёнными итальянцами. Я приехала за местью. Имя первого из них выжглось в памяти — Жак Броссар. Француз. Один из тех, кто сломал меня в том тёмном переулке.
Телефон вибрировал в кармане, прерывая тяжёлые размышления. Незнакомый номер, но я узнала стиль даже в цифрах. Лукреция Розье.
Лукреция Розье: Розалия, как ты?
Губы сами собой искривились в усмешке. Заботливая сестрица. С опозданием на год.
Розалия Розье: Надо же, сестра удосужилась написать. Как обстановка в моей любимой семье? Отец ещё не сдох от злости?
Пауза. Три точки то появлялись, то пропадали. Она колебалась.
Лукреция Розье: Нет. Перестань. Ты вернёшься? Ты должна.
Должна. Это слово обожгло меня, как раскалённое железо. Я ничего никому не должна. Особенно им.
Розалия Розье: Жаль. Я не вернусь. Я никому ничего не должна. Прощай, Лукреция.
Я вышла из сети, отключила номер. Рука дрожала. Глупое, наивное девичье сердце где-то глубоко внутри сжалось от боли. Если бы меня любили... если бы хоть кто-то встал на мою защиту тогда... Но мечтать о хороших отношениях с семьёй в этой жизни было поздно.
Я пыталась вернуть себе самообладание, вдыхая аромат роз, когда телефон завибрировал снова. На этот раз — Лукас.
Лукас: Я решил действовать. Да, ты говорила ничего не делать, но я не могу. Первый из них, Жак Броссар, у меня. Решать тебе, что с ним делать.
Кровь отхлынула от лица, а затем прилила с новой силой. Глупец! Он всё испортит! Я тут же ответила, пальцы молотя по стеклу.
Розалия: Выруби его и вези в наше место.
Лукас: Уже там.
Наше место. Старый заброшенный домик на окраине города с потайным подвалом. Наш с Лукасом маленький секрет, наша крепость и наша тюрьма для тех, кто этого заслуживает.
Внутри всё дрожало. Я злилась на Лукаса. Он поступил самонадеянно, не спросив меня. Но и тёмное, мстительное чувство внутри ликовало. Наконец-то.
Я переоделась в чёрную кожаную косуху, обтягивающие лосины и кроссовки. Села на байк. Дорога заняла меньше часа. Я мчалась, не замечая скорости, ветер вырывал слёзы из глаз.
Я влетела в здание, и первое, что я сделала, — это со всей силы врезала Лукасу в нос. Он ахнул, схватился за лицо, из ноздрей хлынула кровь.
— За что?! — простонал он, глядя на меня преданными, но обиженными глазами.
— Почему ты не сказал, что увезёшь его? Как ты мог принять такое решение без меня?!
Он вытер кровь рукавом, его взгляд стал твёрдым.
— Потому что я помню, что они сделали с тобой. Я буду стоять рядом. Всегда. Но я сделал это ещё и потому, что они изверги. Ты не первая на их счету. Поверь.
Он развернулся и направился к люку, ведущему в подвал. Я, всё ещё трясясь от гнева и адреналина, последовала за ним.
Внизу, привязанный к стулу, сидел он. Мой кошмар. Жак Броссар. Тот, кто срывал с меня одежду, бил, унижал, смеялся над моими мольбами. Теперь он барахтался в верёвках, как пойманная муха.
Я остановилась перед ним, холодная ярость вытеснила всю дрожь. Я сорвала с его рта полосу скотча.
— Кто вы?! Отпустите меня! Я ничего не сделал! — завопил он противным, визгливым голосом.
Я без всяких эмоций отвесила ему пощёчину, от которой его голова дёрнулась в сторону.
— Ничего не сделал? — мой голос прозвучал тихо и страшно даже для меня самой. — Вспомни переулок. Год назад. 27 июля.
Его глаза округлились, наполнились животным ужасом. Он узнал.
— Это... это ты? Та девочка, которая пыталась от нас сбежать? — он дико захохотал, и в его смехе слышалась привычная безнаказанность. — Сумасшедшая! Но ты не смогла! Я помню, как ты кричала, умоляла отпустить! Но нет! — он ухмыльнулся той самой безумной улыбкой, что преследовала меня в кошмарах.
Нервы сдали. Я отвернулась, подошла к столу, взяла нож. Лезвие холодно блеснуло в свете единственной лампочки.
— Начну с лёгкого, — сказала я и провела обухом по его щеке. Он задрожал. — Как думаешь, каково это — лишиться кожи?
Первый надрез на спине заставил его завизжать. Высокий, пронзительный, как у подстреленного животного.
— Я ничего не расскажу! — выкрикнул он, захлёбываясь собственной кровью и страхом.
— Я заставлю, — безразлично пообещала я.
Я делала надрезы. Глубокие. Методичные. Он уже не кричал, а хрипел, рыдал, молил. Но этого было мало. Слишком мало для той боли, что он мне причинил.
Я взяла паяльник. Подошла к его груди. Раскалённый кончик с шипением впился в плоть живота. Запах горелого мяса заполнил подвал. Его рёв оглушил меня на секунду. Он бился в конвульсиях.
— Убери это! Сука, убери!
Я убрала паяльник.
— Не скажешь?
Он, весь в слезах и соплях, затряс головой. Я снова прижала раскалённый металл к его коже. На этот раз он сломался почти сразу.
— Ладно! Ладно! Скажу! К нам приходил мужчина! В возрасте! Блондин! Показал твоё фото, сказал изнасиловать и заплатил крупную сумму! Всё! Я больше ничего не знаю!
Информация была ценна. Но ярость требовала большего. Этого было мало.
— Мало, дорогой мой. Но я свидетелей не оставляю.
Я отложила паяльник. Снова взяла нож. Подошла к его лицу. Он зажмурился, заскулил. Я вырезала ему вторую улыбку. Глубоко. До кости. Его крик стал булькающим.
Потом взяла плоскогубцы. Подошла к его руке. Один за другим я вырывала ногти. Каждый раз раздавался новый душераздирающий вопль. Он уже почти не мог дышать, захлёбываясь собственной кровью и болью.
Я нашла пачку соли и принялась сыпать её на все раны. Его крики превратились в немое, беззвучное движение губ. Он умолял. Так же, как когда-то умоляла я.
Потом облила его горячей водой. Он забился в последнем, предсмертном усилии.
Когда он уже не мог ничего сказать, не мог даже смотреть, я взяла пистолет. Направила ему в лоб. Его глаза, полные невыразимого ужаса, встретились с моими. В них не было ни капли раскаяния. Только страх.
Выстрел грохнул в тесном подвале, оглушительно громко. Эхо раскатилось по стенам и затихло.
Тишина.
Я повернулась к Лукасу. Он стоял, прислонившись к стене, и внимательно смотрел на меня. Его лицо было бледным, но в глазах не было ни осуждения, ни страха. Только понимание. Он всегда понимал меня с полуслова.
— Его пальцы, — сказала я хрипло. — То, что от них осталось. Отправь остальным двум. С запиской.
Он молча кивнул, достал полиэтиленовый пакет.
Я написала на клочке бумаги, обмакнув перо в кровь Броссара: Вы готовы к моей игре?
Один мёртв. Но двое других ещё дышат. Их наказание ещё впереди. Но почему-то вместо торжества я чувствовала лишь пустоту.
Я вернулась в особняк на рассвете, вся в крови и въевшемся запахе смерти. Я думала, что меня ждёт тишина и покой. Я ошиблась.
Едва я переступила пород своей комнаты, из темноты на меня обрушилась тень. Меня с силой прижали к стене. Воздух выбило из груди. Передо мной был он. Массимо.
Он тяжело дышал, его глаза горели в полумраке каким-то первобытным огнём. От него пахло дорогим виски и дикой, необузданной яростью.
— Где ты была? — его голос был низким, хриплым, от него по коже бежали мурашки.
Я попыталась вырваться, но его хватка была стальной.
— Какая тебе разница? Ты мне никто, чтобы я перед тобой отчитывалась! — я выплюнула слова, сама удивляясь своей дерзости. — Я была с мужчиной. Доволен?
Я хотела вывести его из себя, добиться хоть какой-то реакции, кроме этой ледяной, всепоглощающей собственничности.
Он не закричал. Не ударил. Он схватил меня за шею одной рукой — не чтобы задушить, а чтобы ограничить, подчинить, заставить смотреть на него. И прежде чем я успела что-то сказать, его губы грубо прижались к моим.
Это был не поцелуй. Это было нападение. Захват. Наказание. Я пыталась оттолкнуть его, но он был сильнее. Он прикусил мою нижнюю губу до крови, заставив меня ахнуть от боли, а затем начал посасывать её, словно зализывая рану, но делая это с такой яростью и страстью, что у меня перехватило дыхание. Он целовал меня так, словно хотел поглотить, стереть, присвоить. В этом не было нежности. Только голод, злость и безумное, неконтролируемое желание.
Когда он наконец оторвался, нам обоим не хватало воздуха. Бездумно, на чистом адреналине, я отвесила ему звонкую пощёчину.
Он лишь нахально ухмыльнулся, провёл пальцем по своей растрепанной губе, посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, полным обещаний и угроз, и вышел, хлопнув дверью.
Я осталась стоять посреди комнаты, одна. С опухшими, окровавленными губами, взъерошенными волосами, в одежде, пропахшей дымом, кровью и смертью. Сердце бешено колотилось. Я тяжело дышала, пытаясь осмыслить то, что только что произошло.
Я только что убила человека. Я только что была поцелована так, как никогда прежде. И оба этих действия оставили на мне одинаково неизгладимые, шокирующие следы.
Война была объявлена со всех сторон. И я понимала, что это была только первая битва.