Конец
Британия проснулся не сразу. Сначала — знакомый гул улицы за окном, потом — слабое поскрипывание мебели где-то в комнате, лёгкий сквозняк, играющий с краем занавески, и влажный, почти липкий воздух, наполненный смесью пыли и цветов с подоконника. Свет за окном был приглушённый, едва пробивавшийся сквозь плотную ткань штор, заливая комнату тусклой серой дымкой.
Он медленно открыл глаза: веки казались тяжёлыми, а разум всё ещё цеплялся за остатки сна. Моргнул раз, другой, привыкая к полумраку, распознавая очертания. Он вдохнул и тут же почувствовал: рядом кто-то был, кто-то смотрел. Взгляд мужчины наткнулся на чужой — прямой, сосредоточенный. Россия сидел рядом, не двигаясь, будто боялся вспугнуть. Лёгкий наклон головы, длинные пальцы, сцепленные в замок на коленях, и эти глаза… Глубокие, непроницаемые. Он не просто смотрел — он изучал: внимательно, почти жадно, как человек, который пытается что-то вспомнить по чертам знакомого лица или как тот, кто ищет ответ, прежде чем осмелится задать вопрос.
Преподаватель не выдержал первым.
— Что? — голос его был хриплым от сна.
Юноша молчал ещё пару секунд. А потом тихо, почти шёпотом, спросил:
— Почему вы пришли?
Брит застыл. Мир вокруг словно замер. Воздух в комнате стал тяжёлым, вязким, будто наполненным чем-то невидимым, давящим на грудную клетку изнутри. Старший отвёл взгляд. Ответа не было. Или он прятался, как зверь, затаившийся в тени. Он сидел глубоко внутри, под слоями страха, сомнений, привычных оправданий и холодной маски ироничного равнодушия. Мужчина ощущал его — расплывчатую тень ответа, догадку, которая болела при каждом ударе сердца. Он знал, что мог бы сказать. Возможно, знал. Или, по крайней мере, чувствовал. Но это невозможно было произнести, не разрушив всё, к чему он привык. Оно не терпело огласки, не поддавалось контролю.
— Я… — начал старший и осёкся.
Губы сжались в тонкую линию. Он медлил, будто взвешивал: сказать — или нет. Честность — это всегда боль. Особенно когда не уверен, чего хочешь. Когда чувства пугают своей силой и необратимостью. Когда страх потерять вдруг становится сильнее страха признаться.
— Я не знаю...
Великобритания не поднимал взгляда. Боялся увидеть в глазах парня... Что? Разочарование? Ожидание? Надежду?
И в этот момент русский подался вперёд. Резко, как вспышка молнии среди ночного неба. Британия не успел ни отпрянуть, ни сказать хоть слово. Сердце на мгновение сбилось с ритма, а дыхание перехватило, когда дрожащие пальцы схватили его за ворот рубашки. Всё произошло за секунды, но каждая из них потянулась, как замедленный кадр. Мужчина почувствовал, как ткань натянулась у горла, как жалобно скрипнула старая кровать, поддавшись под весом сразу двух тел. И в следующую секунду он уже лежал на спине, вдавленный в матрас, уткнувшись затылком в сбившуюся подушку. Над ним навис силуэт — высокий, с лихорадочно растрёпанными волосами. Россия смотрел на него пристально. От его дыхания пахло жаром и лекарствами.
— Знаете, но просто не хотите говорить.
Вел хотел оттолкнуть его. Сказать: «Ты перегибаешь», «Отстань!», «Мне нужно подумать». Но вместо этого лежал, широко распахнув глаза, чувствуя, как быстро стучит сердце.
— Я люблю вас. — Сказал юноша спокойно, глядя прямо в глаза. — Если вы не испытываете того же, то почему пришли?
Слова прозвучали тихо, но в тишине комнаты они грохнули, как пушечный выстрел. Брит замер. Грудная клетка сжалась, будто её изнутри туго стянули стальной проволокой. Он не мог ни вздохнуть, ни отвести взгляда. Три слова — простые и искренние. Они как будто рассекли воздух, обнажив глубоко личное. Взгляд России не дрогнул. Он не попытался обернуть признание в шутку или неловкость. У преподавателя пересохло во рту. Мысли смешались, как обрывки страниц, сдутые ветром. Он хотел сказать: «Ты был болен», «Я волновался», «Я не мог не прийти». Но ни одна из этих фраз не звучала правдиво. Он отвернулся, глядя в сторону — на сбившееся одеяло, на тонкую трещину в штукатурке, лишь бы не в эти глаза.
— Не знаю, что со мной. — Выдохнул мужчина. — Я преподаватель, вы студент, ты... — он сбился, уже не мог говорить формально. — Ты… ты появился, и всё пошло не по плану. Ты младше, слишком дерзкий, слишком навязчивый. Мне с тобой… сложно.
Русский чуть склонил голову, не прерывая молчания.
— Это не просто. — Продолжил Брит. — Я не из тех, кто… Кто говорит об этом. Кто чувствует, так открыто. У меня на это нет инструкций, нет плана, нет правил.
— А разве так неправильно жить как чувствуешь? — наконец тихо спросил Росс. — Вы ведь тоже чувствуете. Я это видел. В каждом взгляде. В том, как вы говорили со мной, даже когда старались держаться строго.
Молчание. Сердце Британии билось в усиленном темпе.
— Я боюсь. — Признался он. — Потому что если скажу… это уже не отменить.
Он смотрел в глаза юноши. Мужчина протянул руку медленно, будто проверяя, можно ли. Касание — едва уловимое — к щеке парня.
— Но, возможно я тоже… — Брит осёкся, будто не мог выговорить, будто слово «люблю» прикипело к горлу. Он попробовал снова. — Я тоже что-то чувствую...
Росс улыбнулся нежно. Он немного осел, прижался лбом к плечу старшего и прерывисто выдохнул.