Часть 17
https://t.me/ficbookyagodnaytart/138 — ссылка на коллажик 😛всё ещё прошу подписаться на наш канал, у нас очень весело и уютно.
«Наутро я один.
Где мой аминазин?
Не помню сколько лет,
и не помню сколько зим
Я догорал дотла,
она подливала бензин
Ну кто тебя просил?
Ну кто же тебя просил?
Как в последний раз, я падаю на пол
Казалось, что сейчас я играю в рок-н-ролл
Как в последний раз клянусь тебе в любви
Пока ещё заглушено чувство моей вины»
Три дня дождя — «Вина»
«болью на боль ответив, на рану — раной,
глупые дети — не ведаем, что творим мы.
я отпустил тебя, знаешь, чертовски рано.
мне не найти для тебя подходящей рифмы.
как оказалось, мы, сами того не зная,
сделали всё, что возможно, чтоб стать чужими.
Прошлое машет рукой на пустом вокзале.
голос внутри то срывается, то фальшивит.
слёзы — всего лишь остатки любви вчерашней.
наши слова растворились как сахар в чае.
я обещаю не помнить, как было страшно.
я обещаю не плакаться, что скучаю.
болью на боль ответив, на сердце — камень.
это так глупо — тоску превращать в искусство...
просто я думал, что я излечусь стихами.
просто мы всё потеряли.
и это грустно...»
— и.врублевский
Больно.
Горло душит тысячью слов, которые никто не услышит, которые некому выкрикнуть. Как будто всё вокруг сговорилось против него. Антон больше никому не верит.
— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.
Шаст не слушался, креня голову всё ниже, размазывая горячие слёзы, борясь с нахлынувшим головокружением. Его бросило в жар, ослабевшие потные руки задрожали. Антон ощущал себя тряпичной куклой, бессильной марионеткой в руках опытного кукловода, который управлял им, как хотел.
Было страшно. Всё вокруг стало давящим и тревожным. Казалось, будто сейчас сделаешь вдох, и он станет последним: лёгкие выйдут из строя, кислород кончится.
Это продолжалось долго. После первого раза Шаст подумал, что всё закончилось. Но нет. Никита придумывал разные изощрённые способы пыток: он свзывал безвольное тело Антона, зажимал его рот тряпкой, говорил грязные вещи и совал в него всё, что только можно. Один раз Шаст попробовал сопротивляться. В этот момент в его теле возник неожиданный прилив сил, который дал ему возможность оттолкнуть Никиту. Шаст вырывался, пытался бороться, но когда левую щёку обожгло адской болью от удара, сил на сопротивление не осталось. Шаст обмяк окончательно, поняв: это бесполезно.
Антон не знал, сколько прошло времени: час, два, пять. Для него минуты превратились в мелкие песчинки, в тугую массу, в что-то несуществующее. Наконец, Никита оставил его. Просто ушёл куда-то, а Антон так и продолжил лежать на диване, собирая горячие дорожки слёз.
Антон не заметил, как на улице рассвело. Он лежал, глядя в одну точку. Внутри он ощущал зияющую дыру, сквозь которую наружу вытекли все чувства, оставив его наедине с пустотой. Хлопнула входная дверь. Никита ушёл. Антон понял: нужно уходить как можно скорее.
Он собрал в себе все силы, которые только были, и приподнялся на локтях. Одно движение отдавало болью во всём теле, но Шаст удержатся и даже сумел поднять корпус. Садится было больно, поэтому, сделав глубокий вдох, Антон встал на трясущиеся ноги. Шатаясь из стороны в сторону, хватаясь руками за стены, пытаясь удержать равновесие, он брёл к входной двери. Его тело сопротивлялось, но Шаст всё равно надел куртку и кроссовки и кое-как покинул квартиру. Благо Никита забыл закрыть её. Это сыграло Антону на руку. Он медленно спускался по лестнице, держась за перила. Но тут понял: Никита может вернуться в любой момент. Антон ускорился. Шагать было больно, но страх, что все его ночные мучения повторятся вновь, был сильнее, и силы, которые возникли неизвестно откуда, пронесли парня прямо к выходу. Антон вышел из подъезда и понял, что он не знает, где находится. Он ищет телефон в надежде, что сможет воспользоваться навигатором, но, как назло, аккумулятор оказывается напрочь разряжен. Шаст матерится, а затем идёт прямо. Может, люди помогут и подскажут, где метро. Когда он спрашивает в первый раз, его попросту игнорируют. Во второй — шлют к чёрту. В третий говорят открыть навигатор и найти самому. Шаст отчаялся. Он один в незнакомом районе без связи и израненный скитается по улицам. Его вновь охватывает отчаяние: боль душит, а слёзы комом подступают к горлу. Шаст говорит себе, что справится, что он уже взрослый парень и давно не ребёнок, что расплакаться вот так на улице — максимально тупо. Но он ничего не может с собой сделать. Антон просто садится на бордюр и закрывает лицо руками.
— Эй, — кто-то тормошит его за плечо. — Всё нормально?
Антон поднимает взгляд. Перед ним стоит девушка в зимнем пуховике. Её пепельные волосы развевает ветер, а холодного зелёного цвета глаза с беспокойством смотрят прямо на Шаста.
— Нормально, — глухо отвечает Антон. Его голос, конечно же, говорит об обратном. Тихая и рваная фраза, которую очень сложно расслышать, вылетает из его губ.
— А чего тогда на асфальте сидишь?
— Хочу и сижу. Есть сигарета?
Девушка кивает и роется в кармане куртки, а спустя мгновение протягивает Антону пачку сигарет и зажигалку.
— На.
— Спасибо, — Шаст поджигает, прикрывая сигарету рукой от ветра, и закуривает. Он возвращает пачку девушке. Она садится рядом и тоже подносит сигарету к губам. Они сидят так несколько минут, просто глядя на город, думая каждый о своём. Этот момент кажется Антону каким-то особенным, и он чувствует неожиданное спокойствие. Будто всё, что тревожило и пугало его, отступило. Все страхи, проблемы, ужасы — испарились, улетели вместе с сигаретным дымом и растворились в воздухе.
— Антон, — говорит Шаст.
— Лиза, — кивает девушка, а затем мягко улыбается. Антон смотрит на неё и думает, что она красивая. В её внешности есть какое-то тепло, жизнь, которые уже давно ему недоступны.
— Так чего ты на асфальте сидишь?
— Не знаю как до метро дойти.
— Потерялся, бедный. Потеряшка. Ну ничего, сейчас найдёмся, — Лиза достаёт свой телефон и вбивает ближайшее метро. Спустя мгновение она протягивает смартфон Шасту. Он пустым взглядом смотрит на экран, а затем качает головой.
— Я нихуя не соображаю, — честно говорит он. Сейчас схемы дворов кажется запутанными чёрточками и линиями, которые кружат перед его глазами, образуя нескончаемый хоровод.
— Ладно, пошли, — Лиза легко встаёт с тротуара и отряхивает джинсы, которые выгодно подчёркивают её стройные ноги. Шаст тоже пытается встать, но морщится от боли, мгновенно прошибающей всё его тело. Эта боль не даёт ему забыть всего, что было ночью. Она словно кричит: кошмар ещё не закончился. Шастун понимает, что нужно как можно скорее бежать отсюда, от этого дома, от этого района. От Никиты.
Жаль, что от себя не убежишь.
Антон и Лиза идут к метро. Девушка бодро шагает по дороге, покрытой слоем снега. Шаст помнит, как ночью, пока они ехали в машине, он смотрел в окно и наблюдал за падающими снежинками, что тогда казались такими волшебными. Как же всё изменилось...
Лиза доводит его до метро. Они стоят у входа и разговаривают. Шаст думает, что наверняка нужно взять её номер и позже как-нибудь отблагодарить.
— Спасибо тебе, — искренне говорит Антон. Девушка лишь отмахивается и закуривает очередную сигарету. Её пепельные волосы перебирает ветер, взгляд устремлён вдаль. Шасту интересно, о чём она сейчас думает. У него даже предположений нету. Лиза кажется близкой, руку протяни — почувствуешь её кожу, но в то же время она и далёкая, словно не с этой планеты.
— Думаю, что же такое случилось, что ты сидел на тротуаре, — словно прочитав его мысли, говорит Лиза.
— Очень плохое, — туманно отвечает Шаст. — Если как-нибудь сходим куда-то, может, расскажу.
— Я только за, — кивает девушка.
— Только сразу учти, — предупреждает Антон. — Я не по девушкам.
— Оу, — смеётся Лиза. — Значит, среди нас двоих есть хоть один любитель мужиков.
— Что? — опешил Антон. Такого поворота он не ожидал. Правду говорят про Питер.
— Ты прав, о таком лучше договориться сразу, на горизонте, как говорится. Поэтому только дружба. Напиши свой номер, — Лиза вновь протягивает ему телефон, и Антону наконец удаётся сфокусироваться и набрать цифры своего номера.
Они прощаются, неловко машут друг другу, и Антон спускается в метро.
Он закрывает глаза и откидывается на твёрдую спинку сидения в вагоне метро. У него сто восемьдесят два глубоких шрама на коже, затянувшихся и совсем свежих, несколько из которых кровоточат и пропитывают кровью толстовку. У него поломана психика, спрятанное лезвие, несколько попыток суицида и одиночество. И он вроде бы взрослый человек, но противостоять всему не может.
Антон всё-таки появляется на пороге квартиры. Он нажимает на кнопку звонка, ждёт, нажимает ещё раз. Спустя несколько звонков дверь отворяется, и на пороге появляется Попов. Заспанный, помятый. Такой родной, но такой чужой в данную секунду.
— Что хотел? Вещи забрать? — холодно спрашивает он, включая режим «препода».
— Надо поговорить, — глухо говорит Шаст и нервно сглатывает. Он знает, что делает. Да, он всё подумал.
Да, так будет лучше.
Для Арсения так будет намного лучше.
А вот для него самого?
Всё равно, это ненадолго.
— Проходи, — Попов делает шаг в сторону и пропускает Антона в коридор. Шастун проходит на кухню, а Арс следует за ним по пятам, и Антон ощущает его пристальный взгляд, который впивается в спину.
Шаст садится на стул, а Арс облокачивается на столешницу, складывая руки на груди. Он выжидающе смотрит на Антона, и в его взгляде вызов, ненависть, презрение. Шаст делает глубокий вдох, собирается с мыслями и выдаёт на одном дыхании:
— Я тебе изменил. С Никитой.
Кажется, будто мир под ногами рушится. Рушится всё вокруг. Будто круговорот засасывает мебель, комнату, Арсения. И Антон чувствует, как он вновь падает. Он не смотрит в глаза Арса, не хочет видеть в них ничего, что могло бы вывести его из равновесия и заставить признаться во всём, что произошло. Шаст просто боится. Поэтому он продолжает медленно падать в бездну, тёмную и бесконечную, прямо как дыра в его душе, которую пробил Никита.
Попов молчит. Не ругается, не кричит, не бьёт посуду. И это пугает. Лучше бы он наорал, избил его, обозвал. Но нет же. Попов просто стоит, как будто его приклеили. И где же его взрывной характер, когда так нужно? Лучше бы он выгнал его, назвал предателем. Но Арс молчит. Молчит, не смея нарушить повисшую между ними гнетущую тишину.
— Почему ты молчишь?! — в отчаянии спрашивает Шаст и зарывается пальцами в свои волосы, потрошит их, а затем закрывает ладонями лицо. — Да скажи ты хоть что-нибудь! Не молчи!
Но Попов не произносит ни звука. Шаст наконец-то поднимает взгляд и смотрит в родные голубые глаза, которые всегда являлись для него поддержкой и опорой. Сейчас они пусты. В них нет абсолютно ничего, только беспросветная мгла, которая пугает до невозможности. Антону хочется кричать, хочется ударить Арса по лицу, избить его, а затем впиться в его губы поцелуем. Хочется заплакать и рассказать всю правду. Но он не может. Шаст знает, что Арс его не поймёт.
Может, оно и к лучшему.
Если бы Арсений хотел что-то сделать, то сделал бы. Но он, как всегда, выбрал просто молчать.
Иногда боль меняет людей до неузнаваемости. Она учит меньше доверять, больше погружаться в себя и свои мысли. И никогда никого к себе не подпускать. Так случилось с Антоном.
Иногда люди не меняются. Они на всю жизнь остаются такими, какими были всегда. Их поступки цикличны, их можно предугадать, ведь ты всегда знаешь, что будет. Таким был Арсений.
Антон знал, что Попов отреагирует именно так. Но маленькая надежда, что, может быть, Арс изменится, изменит свои привычки и причуды для него, всё-таки теплилась в сердце. Но нет. Арсений так и остался трусом.
— «Порой нужно принять решение, от которого будет зависеть наша судьба. И не только наша. Но иногда мы понимаем: чтобы сделать человека счастливым, правильнее будет его отпустить, как бы тяжело это ни было», — процитировал Антон. — Ты сказал мне это на выпускном, помнишь?
Он посмотрел на Арса, у которого нервно дёрнулся кадык. Секунды хватило, чтобы понять: Попов понимает, но делать ничего не собирается.
— Да, так будет лучше. Наверное, — говорит Шаст уже тише.
— Я изменил тебе с Шульгиным, — равнодушным и пустыми голосом произносит Арс.
Раз-два...
Вдох-выдох...
Что-то внутри ломается.
Антон дышать не может, сказать ничего — тоже, а сердце болит. И это не метафора.
Он чувствует реальную боль. Как будто кто-то взял и выжал его до последней капли.
— Ненавижу, — сквозь зубы шепчет Антон. Гнетущая тишина со звоном разбивается об эти слова. Взгляд Шаста полон ненависти. Мало того, что его предал Никита, так ещё и Арсений... Антон начинает задыхаться, судорожно хватать ртом воздух.
Он ненавидит Арсения.
Ненавидит, потому что любит.
Любит до боли в груди, до крика, до истерики. Это нездоровое, но Шаст знает, что Попов — причина всех его бабочек, его проблем и слёз. Никто больше не вызывает в нём такое количество эмоций, как этот человек. И даже сейчас, глядя в родное до боли лицо, которое размывается из-за пелены, застилающей глаза, хочется ударить его, забить до полусмерти, а затем поцеловать, крепко, до боли кусая его губы, касаться каждой раны и любить.
— Я тебя ненавижу, — шепчет Антон.
— Это взаимно, — отвечает Арсений.
Следующие минуты Антон помнит плохо. Только то, как запихнул все свои вещи в небольшую спортивную сумку, а Арс стоял, облокотившись на дверной косяк, и просто смотрел на него, сложив руки на груди.
Антон покинул квартиру. Он до последнего думал, что, может, сейчас Арс побежит за ним с криками, что любит его, с просьбой вернуться, скажет, что всё, что он наговорил — полнейший бред, чтобы сделать Шасту больнее. И тогда Антон не выдержит, расплачется, уткнувшись носом в любимое плечо, и расскажет ему всё: про вчерашний вечер, про Никиту, про свои мучения. Если бы Попов сейчас выбежал, то Антон сам был бы готов побежать ему навстречу. Лишь бы он появился здесь...
Но Попов не появился.
Он, как обычно, предпочёл молчание.
Трус.
***
Шаст появился на пороге Диминой квартиры с сумкой наперевес. Друг без вопросов пустил его, посадил за стол и налил горячего чая.
— Меня изнасиловали.
— Что?! — ужас отразился на лице Журавлёва.
— Никита.
Глаза Антона не выражали ничего. Лишь чернеющая пустота, которая казалась бесконечной.
— Ты меня осуждаешь?
— Боже, Антон, нет конечно! Что за бред?! Как ты мог такое подумать?!
Дима крепко обнимает Антона, и Шасту сразу становится немного легче. Чувствует, что он не один.
— Прости, что не был рядом. Я даже не представляю, что ты сейчас чувствуешь. Это же чудовищно.
Антон вываливает всё, что в нём накопилось. Рассказывает и про Никиту, и про свою боль, и про Арсения. Дима терпеливо выслушивает его надрывный вой, смешанный со всхлипами и взрывами истерии.
— Знаешь, мне говорили, что прошлое — это опыт. Но если ты позволяешь ему влиять на свои эмоции в настоящем, у тебя не будет будущего. Ты будешь ходить по кругу, пока не преодолеешь себя. Эмоции существуют в моменте. Когда ты пережил их, отпусти. Они не должны брать над тобой вверх, когда ситуация уже произошла и ты прожил её. Жизнь продолжается в любом случае. Это не прошлое делает тебе больно, а твоё отношение к нему. Ты сам делаешь себе больно. Шаст, я понимаю, что это всё очень сложно. Я даже на толику не могу представить себе, что ты сейчас чувствуешь. Но нужно это проработать и жить дальше. Пока тебя это тяготит — ничего не получится.
— Это сложно, — сказал Шаст, глядя в одну точку.
— Я понимаю, Шастик. Понимаю... — Дима погладил его по волосам, а затем похлопал его по плечу. — Я помогу. И буду рядом. Мы же друзья, Антон. А друзья должны помогать друг другу.
— Да... Ты прав, Дим. Спасибо тебе. За всё.
— Эй, не надо так говорить. Это звучит угрожающе. Как будто ты прощаешься.
Молчание.
— Антон. Я здесь. Я с тобой, — уже серьёзнее говорит Дима. — Не вздумай уходить.
Наконец, совершенно бессознательные зелёные глаза обратились на него. Погасшие. Отдавшие весь блеск Попову. Дима ещё раз крепко обнимает Антона, прижимает к себе как можно крепче, боясь, что если хоть на миллиметр разожмёт руки или ослабит хватку, то Шаст исчезнет, ускользнёт, словно тень.
В конце концов, всё можно исправить. И себя, и свой характер, и свои ошибки. И даже всё то хорошее, что вы подарили человеку, можно перечеркнуть одним глупым поступком, причинившим боль, после которого человек никогда больше не захочет вас видеть.
Совершая поступки, нужно понимать: готов ли ты потерять этого человека?
Вот Антон не был готов.