The 100| Крах Азгеды

  «Самая страшная ложь – не та,
                        что причиняет боль другому,
                        а та, благодаря которой
                        ты просыпаешься утром и
                        не можешь вспомнить какого
                        это – не бояться.»

Вы когда-нибудь уходили глубоко в свои мысли?

Доверие — это валюта, которую мы тратим не глядя, будучи уверенными, что её запас в другом человеке бесконечен. Оно похоже на воздух: пока он есть, мы не замечаем его присутствия. Мы дышим им полной грудью, строим на нём города, клятвы и будущее. И лишь когда он внезапно исчезает, когда мир сжимается в тиски вакуума, мы понимаем, что всё это время шли по тонкому льду.

— Отпусти её. — просит Кларк, и я безразлично смотрю на своё запястье, на котором точно останется синяк. — Ты вообще в своём уме?

Предательство пахнет не серой и не кровью. Оно пахнет страхом. В тот момент, когда мы предаём другого — выдаём тайну, нарушаем клятву, подставляем под удар — мы чаще всего не хотим зла. Мы хотим спасти собственную шкуру. И это самое страшное осознание: граница между подлостью и инстинктом самосохранения почти прозрачна: ты лжёшь не из жестокости, а из паралича ужаса перед последствиями правды.

Они начинают спорить, и я, не слушая их перепалку, медленно шагаю вглубь леса, оглядываясь по сторонам.
Нет, я не собираюсь сбегать. Я просто...

— Эй, далеко собралась? — снова грубо хватает меня Беллами, разворачивая к себе.

Я не выдерживаю. Злобно вырываю свою руку, отвешивая ему звонкую пощёчину.
Я не боюсь его — наоборот, с вызовом делаю шаг вперёд, смотря на него со всей ненавистью, которую могу вместить.

— Ещё раз тронешь меня — я сломаю тебе руку, придурок! — кричу я, разворачиваясь, чтобы уйти.

Но проблема в том, что ложь во благо — всегда ложь себе. Она ржавеет изнутри. Ты врёшь сегодня, завтра, а послезавтра уже не помнишь, каким было твоё настоящее лицо до того, как ты надел маску «примерного человека».

Парень снова ловит меня, притягивая к себе ближе, и угрожающе шепчет мне на ухо:
— Ещё раз ударишь меня — я сверну тебе шею, принцесса. — он медленно отстраняется, хмурясь мне в лицо. — Я думаю, мы будем в расчёте.

Так доверие умирает не в грохоте скандалов, а в тишине недомолвок. Оно рассыпается в прах не от удара кинжалом, а от медленного разъедания фальшивой заботой. И когда обман вскрывается, мы понимаем, что нас лишили не просто фактов — нас лишили права на нашу собственную жизнь. Потому что жизнь, прожитая под стеклянным колпаком лжи, пусть даже «доброй», — это не жизнь. Это всего лишь хорошо охраняемая тюрьма.

Вопрос лишь в том, сможем ли мы, увидев трещину на этом колпаке, захотеть вырваться на свободу, или же предпочтём сделать вид, что ничего не случилось, лишь бы не дышать разреженным, холодным воздухом правды?

Я его ненавижу.

— Садись в машину. Для начала поедем в Аркадию и заберем ребят. Октавия говорила что-то про дневник Линкольна. — обращаясь то ли к Кларк, то ли ко мне, кидает брюнет, захлопывая дверь с водительской стороны.
Мне не остается ничего иного, кроме как сесть следом.

Запястье ноет, голова раскалывается.
И единственное, что можеь спасти меня сейчас, — это сон. Уход от реальности.

Поэтому я, поджав под себя ноги на неудобном сиденье, проваливаюсь в беспокойный сон.

— Мой брат — мудак. Ты знала это? — шепчет мне Октавия, и я сдерживаю улыбку.

С тех пор, когда я видела её последний раз у челнока, она сама не своя. Кларк сказала мне, что умер кто-то очень близкий для Октавии, и Беллами сыграл в этом не последнюю роль.
Я не удивлена.

По дороге, пока я спала, к нам присоединились остальные, и сейчас мы на пути в Аркадию, чтобы забрать дневник Линкольна.
Я не знаю, кто такой Линкольн, но это не важно.

— Соберите всё необходимое, будьте на связи. Через двадцать минут встречаемся здесь же. — громко командует Беллами, заходя в помещение. — И разверните джип. Возможно, придётся быстро уезжать.

Ему отвечают кивками, и все начинают расходиться, очевидно хорошо зная это место.

— Я заберу карту. — кивает Октавия, хватая за собой ещё одного парня, имя которого я ещё не запомнила.

Я нервно осматриваюсь по сторонам и делаю шаг навстречу Кларк, чтобы пойти с ней, но меня тут же хватают за предплечье.

— Не так быстро, принцесса. Ты идёшь со мной. — шепчет Беллами, притягивая меня ближе.

Я молча сглатываю, подавляя желание стереть эту ухмылку с его лица, и плетусь за ним. Он не отпускает моё предплечье, и поэтому я едва поспеваю за его широкими шагами, морщась от стальной хватки, которой этот мудак схватил меня, словно я могу убежать.

Мы заходим в одну из множества железных дверей, ведущих внутрь этого странного корабля. Здесь я ещё не была, но коридор ничем не отличается от остальных.
Коридоры тянутся бесконечной чередой — ржавые стены, облупившаяся краска, провода, свисающие с потолка, как мёртвые лианы. Воздух здесь тяжёлый, пахнет металлом, машинным маслом и чем-то ещё — старым, забытым, почти мёртвым. Каждая дверь, мимо которой мы проходим, выглядит одинаково: массивная, с круглыми иллюминаторами, за которыми ничего не видно. Где-то вдалеке мерцает тусклая лампа, отбрасывая длинные, искажённые тени на пол. Я чувствую себя муравьём, забредшим в гигантский механический муравейник. Масштаб этого места пугает. И всё же что-то в этом месте меня завораживает, заставляет смотреть по сторонам, жадно разглядывать эти места

— Октавия сказала, что пойдёт за картой. Какая карта находится в дневнике Линкольна? — спрашиваю я, очевидно зная, что он мне не ответит.

Беллами молча хмурится, вероятно, думая, как бы погрубее мне ответить. Но, к удивлению, он отвечает мне спокойно:

— Карта, которая приведёт нас к Луне. Последней Найтблиде помимо тебя.

— Луне? — переспрашиваю я, резко затормозив.

Беллами толкает дверь, заходя в помещение, и тянет меня за собой. Передо мной открывается небольшая кладовка, битком забитая оружием. У меня разбегаются глаза. Стены увешаны винтовками, на полках рядами лежат пистолеты, ножи, гранаты. В углу — ящики с патронами. Я никогда не видела столько оружия в одном месте.

— Ага. Я же сказал, что позабочусь о том, чтобы Азгеда не взошла на трон. А я не бросаю слов на ветер, принцесса. — кидает мне брюнет, ковыряясь в нижних полках.

— Я не...

— Ребята, у меня отличные новости. Через десять минут встречаемся во дворе. Не задерживайтесь. — включив рацию, сообщает Беллами, нагло меня перебивая.

Я наклоняю голову, чтобы посмотреть, что там у него, и в этот момент звучит щелчок. Свет выключается, оставляя нас в душной кладовке в полной темноте. Я перестаю дышать на пару секунд.

Ноги сами несут меня к двери, и я бешено дёргаю за ручку, пытаясь выйти на свет.
Здесь слишком темно.

— Чёрт, Беллами, закрыто! — кричу я, подзывая его к себе.

Парень дёргает ручку следом, а затем пытается выломать дверь своим весом, но все попытки безуспешны, словно нас закрыли с внешней стороны специально, а не просто заклинило дверь.

— Рейвен, Кларк, Октавия. Вы слышите меня? Всё в порядке? Приём. — никто не отвечает. — Меня слышно? Приём.

В рации раздаётся шуршание, а затем спокойный голос Рейвен:

— Я тут. Сейчас проверю, что с выключателями. У вас всё нормально?

— Дверь в оружейной заклинила, не можем выйти. Как закончишь там, вытащите нас отсюда. — отвечает парень.

Я снова несколько раз дёргаю ручку, пытаясь выйти. Я едва различаю предметы, всё во тьме. Мои глаза размывают слёзы, и мне кажется, я задыхаюсь.

— Хватит! — Беллами дёргает меня за руку, оттаскивая от двери.

— Беллами, здесь слишком темно. Не могу дышать. Я не могу дышать! — быстро тараторю я, пытаясь выбраться из его хватки.

Мозг дорисовывает страшные образы, и вот я вновь оказываюсь маленькой девочкой, которая прячется под одеялом от выдуманных монстров под кроватью. Я всегда до жути боялась темноты, и когда свечи в моей комнате сгорали, я пряталась под одеяло, не желая никому рассказывать о своей слабости перед тьмой.

Эта картина у меня перед глазами — мне безумно страшно, и я пытаюсь отпихнуть от себя Беллами, видя вместо него того самого монстра.

— Эй, эй, успокойся! — Парень хватает меня за плечи, прижимая к одной из стен, а затем касается руками моего лица. Его ладони грубые, тёплые, и этот контраст с ледяным металлом за спиной выбивает меня из паники на мгновение. — Чего ты боишься? Здесь никого нет.

— Я не могу, слишком темно. Я ничего не вижу. Ничего не вижу...
Я хватаю воздух ртом, пытаясь высмотреть лицо парня перед собой.

— Цветочек, тебе не обязательно видеть, чтобы дышать. Успокойся. Ты в безопасности. — пытается утешить меня Беллами, и от этого мне ещё дурнее. Почему он меня успокаивает?

Я мотаю головой в разные стороны, правда пытаясь успокоиться, но у меня паршиво выходит. В голове то и дело всплывают образы маленькой версии меня, плачущей под одеялом. По щекам катятся слёзы, и я громко всхлипываю.

— Чёрт. Рейвен, ты скоро там? — говорит в рацию Беллами, но ему никто не отвечает. Кроме Рейвен вообще никто не выходил на связь. — Рейвен?

В голову продолжают лезть плохие мысли, и я судорожно вытираю слёзы, злясь на себя за эту слабость.

Парень вдруг делает то, что я меньше всего от него ожидала. Он притягивает меня к себе, некрепко обнимая, и гладит мои волосы, пытаясь успокоить. Я всхлипываю, обнимая его в ответ, хватаясь за него как за спасательный круг, который был мне так необходим тогда, в детстве. Его пальцы скользят по моим волосам, и я чувствую, как дрожь постепенно отступает.

— Успокойся, Калитея, никто тебя не тронет. Здесь никого нет. — шепчет Беллами, и я закрываю глаза, постепенно успокаиваясь.

Я знаю, что это неправильно. Знаю, что не должна снова находить утешения в объятиях врага. Но сейчас мне так страшно, что я опускаю все эти мысли на задний план. Потом. Я подумаю об этом потом.

Спустя недолгое время парень отстраняется, холодно разглядывая моё лицо. Глаза уже привыкли к темноте, и я соображаю куда более чётко и спокойно. Он отпускает меня, и я чувствую, как холодный воздух заполняет пространство между нами.

— Подождём, пока нас выпустят отсюда.

Словно ничего и не было. Отлично, мне это тоже по душе. Притвориться и забыть куда легче, чем признать, что только что обнимала своего врага.

Я скатываюсь по стене, усаживаясь на холодный пол. Беллами делает то же самое, закрывая лицо рукой. Я слышу его дыхание — ровное, спокойное. Моё — сбивчивое, ещё не пришедшее в норму.

— Почему ты уехала из Полиса?

— О, так теперь ты готов меня послушать? — с иронией в голосе отвечаю я.

Беллами не отвечает. Вместо этого он поворачивает голову в мою сторону — я чувствую его взгляд в темноте. Он молчит, но этот молчаливый жест говорит больше, чем любые слова. Он слушает. Просто слушает. И это почему-то пугает меня сильнее, чем его крики.

— Я сбежала, Беллами. — начинаю я, тяжело вздыхая. — Думаешь, идея быть марионеткой в руках Азгеды мне по душе? Я никогда не хотела и до сих пор не хочу править кланами. Единственное, что у меня осталось, – это надежда. Я никогда не жила тихой жизнью, будучи принцессой. Никогда не была свободна и счастлива, как вы все думаете. — я нервно перебираю свои тёмные пряди волос, стараясь не смотреть в сторону, где сидит он. — То, что я принцесса, не означает, что я живу как в сказке.

Когда он не отвечает, я продолжаю:

— Я сбежала, чтобы отыскать Луну. Если бы я нашла ее, мне бы не пришлось становиться командующей.. Поэтому я помогу вам чем смогу.

То, что говорит мне Беллами, задевает меня куда больше, чем мне бы хотелось:

— Откуда мне знать, что то, что ты говоришь, – правда, а не просто желание произвести впечатление и снова обвести меня вокруг пальца?

Его голос тихий, но в нём нет привычной насмешки. Только усталость. Только вопрос, на который он сам боится услышать ответ.

Дверь щёлкает.

Беллами вскакивает с места и тянется к заднему карману, доставая пистолет, а затем хватает меня за руку, заводя за спину. Я чувствую, как его тело напрягается, готовое к бою.

В проходе стоит Кларк. Я облегчённо выдыхаю, но лишь на долю секунды.

— Беллами! — Блондинка кричит, забегая внутрь. Она тяжело дышит, словно задыхается. — Эмерсон здесь.

______________________________

Ребята, привееет!!
Я все еще с вами, постараюсь выпускать главы чаще;)