По ту сторону кроличьей норы | Чишия Шунтаро/ОЖП

В главе присутствует сцена насилия. Описание избегает физиологической детализации, сфокусировано на эмоциях и травме персонажа. Не мучайте себя, если не нравится такое читать, суть и так понятна. Оставлять негативных комментариев к этой сцене не стоит, метки к этой работе говорят сами за себя.

Уверяю, что НЕ прочитав этот эпизод вы ничего НЕ потеряете.

02:34, пятница.

Ночь тянулась невыносимо долго. Последняя игра, пусть и не самая сложная, вытянула все силы, мышцы ныли приглушенной болью. Но физическая усталость, вместо того чтобы погрузить в сон, лишь обострила сознание. Бессонница возвращалась, день за днем становясь навязчивее. Прямо как тогда, в детстве. Она смотрела в уже знакомый до мельчайших трещинок белоснежный потолок. В комнате стояла временная тишина. Ее в любой момент могли нарушить: сверху, снизу или сквозь стену доносились приглушенные звуки чужой жизни – смех, скрип кровати, невнятные голоса. Соседи, похоже, просто перенесли вечеринку в спальню. Раньше это ее не беспокоило, ведь Мидзуки умела отключаться и спать под любой шум. Но не сейчас.

За последние несколько дней сна не набиралось даже на полноценные сутки. Часы складывались в жалкие урывочные отрезки, после которых голова была тяжелой, а мысли неясными. С тяжелым вздохом, который потонул в притворном стоне из соседнего номера, Мидзуки перевернулась лицом к окну. За стеклом не было ничего, кроме собственного усталого отражения. Запах старой пыли от кондиционера смешивался с легкой сыростью от недавнего душа.

Бессонница казалась мелочью, просто фоном. Настоящая проблема была спрятана глубже – там, в душевой, замотана в темную ткань и засунута в узкий зазор между стеной и трубами. Карта. Зачем она солгала Шунтаро, что отдала её Агуни? Мысль кружилась по одному и тому же замкнутому кругу. Если отбросить его странные эксперименты, которые едва не зашли для них двоих слишком далеко, пока что он не сделал ей ничего плохого. Напротив, его методы, пусть и безжалостные, работали. Но это «пока» висело в воздухе тяжёлой, неозвученной угрозой. Именно это «пока» отдавалось в висках настороженным ритмом, совпадая с тиканьем часов на тумбочке.

Они не враги. Даже не в ссоре. Он говорил с ней сегодня утром как обычно – сухо, по делу, без тени подозрения. Так почему же ложь показалась тогда единственно возможным щитом? Простым инстинктивным движением, чтобы отодвинуть какую-то невидимую черту, которую она боялась пересечь. Лёгкий ветерок с улицы мерно раскачивал край занавески, заставляя по полу скользить призрачные тени. Может, стоит задернуть её наглухо? В полной темноте, возможно, сон придёт быстрее. Но мысль казалась пустой. Вряд ли это сработает. Лунный свет, просачиваясь в щель между тканью и стеной, ложился на пол длинной, холодной полосой. Сегодня было полнолуние. Комната тонула в призрачном серебристом сиянии, а по паркету тянулись чёткие тени от оконного переплёта.

Мидзуки подняла взгляд на небо. Оно было чёрным-чёрным и усеянным тысячами немигающих точек. Таких звёзд в Токио её прошлой жизни она не видела никогда – их размывали световой смог и вечное зарево мегаполиса. Она просто смотрела, позволив взгляду потеряться в этой россыпи. Это было невероятно красиво. В голове мелькнула кроткая, почти детская мысль: а стоило ли тогда, в той жизни, потратить хоть один вечер на изучение звёзд? Сейчас, в этой тишине, она могла бы различать созвездия, называть их.

Однако карта все еще была там, в своем темном укрытии. Что с ней делать? Глупый, импульсивный поступок. Но возвращать её теперь – признавать этот импульс, раскрывать слабину. Это было бы еще глупее. Тогда ею двигало чувство мимолетного контроля. У неё в руках была часть системы Шляпника, его правил. Сейчас, в холодном свете луны, эта иллюзия таяла, оставляя после себя лишь груз плохо обдуманного решения.

Самый логичный выход казался очевидным: уничтожить улику. Разорвать картонку на самые мелкие клочья, смыть в унитаз или развеять за окном. Стереть следы этого маленького преступления. Но мысль наткнулась на жесткое «вдруг». Вдруг, когда наступит её черёд, в колоде будет не хватать именно этой карты? Девушка зажмурилась, ощущая, как тихий ужас от этой мысли медленным, холодным потоком растекается под кожей. Карта стала миной замедленного действия, и Мидзуки теперь сидела на ней, не зная, тикают ли часы.

Посторонние звуки наконец-то стихли. Девушка прикрыла глаза, надеясь, что темнота под веками хоть как-то обманет сознание. Зачем Шунтаро вообще спросил про карту? Ему нужна была именно эта картонка для какого-то следующего шага? Или... он проверял её? Беспокоился, не вступила ли она в опасный союз с кем-то? Сама идея, что он мог беспокоиться именно за неё, вызвала усмешку. Очередная глупая мысль. Беспокойство Шунтаро было всегда стратегическим, словно расчёт вероятностей.

От недосыпа края реальности начали плыть. Раздражение подкатило к горлу. Мидзуки резко села на кровати, уткнув лицо в ладони. Пальцы давили на веки, выжимая из-под них искры. Иногда ей казалось, что она просто сошла с ума. Что весь этот мир с его играми, картами и безэмоциональным Шунтаро – лишь развернувшийся кошмар её собственного повреждённого сознания. Пока что это была самая логичная версия.

В памяти всплыли обрывки разговоров с Хикару, его туманные намёки на «Пограничье», на какую-то силу, к которой он пытался её «притянуть». Слова казались теперь не мистическим бредом, а зловещими инструкциями, смысл которых её воспалённый мозг отказывался складывать в целое. Мысли путались, цепляясь друг за друга и рассыпаясь, оставляя после себя лишь тяжёлый осадок бессмысленности.

«Пограничье»... Если копаться в самом значении слова, то это граница. Рубеж. В их случае между чем? Между жизнью и смертью, которая здесь ходила по пятам? Или между той прежней, мягкой человечностью и новой, холодной жестокостью, к которой тело и разум теперь вынуждены приспосабливаться? Хотя, второе часто служит инструментом для первого. Одно другому не мешает, а помогает выжить.

Может, Хикару – просто фанатик, начитавшийся мистического бреда и выдумавший себе пророческую роль? Но тогда крушение сейнера... оно было уж слишком «кстати», слишком грандиозно и ужасно, чтобы быть простым совпадением. Он не мог подстроить такое. Доступ к этим режущим небо лучам, разрезавшим стальной корпус, как бумагу, был явно выше его возможностей.

Мидзуки с силой выдохнула, будто пытаясь вытолкнуть из себя весь этот клубок неразрешимых вопросов, и резко откинулась на спину, раскинув руки в стороны. Взгляд снова упирался в безликий потолок.

«Стоит обсудить это с Шунтаро.»

И тут же, следом раздражённая волна:

«Ну почему всё в конце концов сводится к нему?»

Она недовольно цокнула языком, ощущая вкус собственного бессилия. Он стал точкой отсчета, осью, вокруг которой вращался весь этот безумный мир. И эта зависимость от его логики и рассудительности раздражала куда сильнее, чем любые его эксперименты. Мидзуки резко поднялась с кровати. В висках застучало, в глазах на секунду поплыло и потемнело – привычное головокружение от недосыпа и резкой смены позы. Она замерла, упершись ладонями в край матраса, пока комната не вернулась на свои места, а в поле зрения не перестали мелькать чёрные точки.

Сделав глубокий, немного дрожащий вдох, она ступила босиком на холодный пол и направилась к выходу. В голове стояла усталая пустота, будто после долгой работы. Но сквозь неё проступал один назойливый вопрос, накручивая вокруг себя легкое, тревожное напряжение: что же такое «Пограничье» на самом деле? И, что важнее, насколько глубоко кроличья нора уйдёт вниз, если потянуть за эту ниточку? Какую правду или какую бездну они вскроют?

Только остановившись перед его дверью, Мидзуки вдруг осознала во что одета. Не глядя, она провела ладонью по хлопковой ткани майки – той самой, что он дал ей в первый день, когда всё её прежнее было либо испачкано, либо порвано. Шоппингом она себя не утруждала, найдя пару практичных, почти одинаковых комплектов и прочую мелочь. О «домашней» одежде как-то не подумалось.

И теперь девушка стояла у его порога в его вещах. Смутная неловкость сковала плечи. Как он на это посмотрит? Заметит ли вообще? Увидит ли в этом практичность, наглость или... что-то ещё? Эта неожиданно личная мысль заставила слегка разнервничаться. Она потянула край майки, будто пытаясь расправить несуществующие складки.

Дотянувшись до ручки, Мидзуки замерла. Только сейчас до неё дошла вся абсурдность ситуации: глубокая ночь, за дверью, вероятно, спящий человек. Нормальные люди в такое время спят. Она остановилась на несколько секунд, опустив взгляд. И тогда заметила: из-под тонкой щели внизу двери пробивалась едва заметная полоска света. Тусклая, но недвусмысленная. Этот факт придал шаткой уверенности. Хотя мысль о том, обрадуется ли он её визиту, всё ещё вызывала сомнения.

Мидзуки резко встряхнула головой, сбрасывая нерешительность. Она пришла сюда не просто так, ведь был важный разговор. Эта внезапная целеустремленность была ей давно знакома: после долгих периодов вялости и усталости часто накатывала волна, когда хотелось всего, сразу, здесь и сейчас.

Внезапно где-то в районе солнечного сплетения ёкнуло – странное, трепещущее ощущение, не особо похожее на урчание пустого желудка. Мидзуки непроизвольно прижала ладонь к животу, слегка нахмурившись. Списав на голод, и, отмахнувшись от этого внутреннего сигнала, она потянула ручку на себя.

Номер встретил её узким коридором, ведушим в основную комнату, справа виднелась дверь в ванную. Подойдя к самому краю проёма, она замерла. В центре комнаты, под конусом жёлтого света от настольной лампы, сидел Шунтаро. Он был повёрнут к ней спиной – обнажённой до пояса, с чёткими контурами лопаток и позвоночника, напряжёнными под кожей. Он склонился над столом, полностью поглощённый предметом в своих руках. Вокруг, в хаотичном порядке, лежали разобранные механизмы, блестящие шестерёнки, пучки проводов и прочий технический хлам, в котором она не разбиралась, но который казался здесь единственно уместным пейзажем. Рядом с локтем стояла нетронутая чашка с кофе – пар от неё уже не поднимался, а поверхность жидкости покрылась матовой плёнкой.

Эта полная сосредоточенность была почти осязаемой, создавая вокруг него невидимый барьер тишины и внимания.

– Не спится?

Его низкий и совершенно бодрый голос прозвучал неожиданно, будто он всё это время знал, кто стоит у него за спиной. Мидзуки едва заметно вздрогнула.

– Как ты понял, что это я?

Шунтаро развернулся вполоборота. Он скользнул по ней быстрым взглядом – от босых ног до встревоженного лица, задержавшись на мгновение на знакомой ткани майки. Уголок его губ вытянулся в ухмылке. Конечно, он узнал. Но комментировать не стал.

– Ты единственная, кто приходит ко мне по ночам.

Мидзуки слегка поджала губы, а затем направилась к креслу у окна. Шунтаро, не дожидаясь её ответа, вернулся к разобранному механизму на столе, подкручивая что-то маленькой отвёрткой.

– Почему не пьёшь кофе? Заварил же зачем-то, – спросила она, глядя на остывшую чашку.

– Он невкусный.

– Сейчас бы тот, из кофемашины в моём кабинете... – мечтательно произнесла Мидзуки, уставившись на луну в его окне.

– Я бы не отказался, – неожиданно ответил мужчина.

Её взгляд резко метнулся к нему. И снова это странное, ёкающее чувство под рёбрами. Мидзуки вспомнила, что пропустила ужин, и теперь внутренне скривилась: готовить сейчас не было ни сил, ни желания. А пустой желудок напоминал о себе назойливым напряжением. Может, будь он полным, это наконец погрузило бы её в сон? Мысли проносились чередой, скача с темы на тему с лихорадочной скоростью.

– Что делаешь? – спросила она, чтобы перебить внутренний шум.

– Электрошокер, который я использовал сегодня, выдержал всего два разряда, – ответил Шунтаро, поднимая в руке странный агрегат, собранный из плат. – Ищу причину поломки.

– Понятно, – отстранённо сказала Мидзуки. Пауза затянулась. Она собралась, вдохнула. – Извини, что так поздно. Меня... не отпускает одна мысль. Да и бессонница в последнее время замучила. Ладно, не важно, – девушка махнула рукой, отбрасывая оправдания. – Я хотела обсудить с тобой Хикару.

Шунтаро не ответил, его пальцы продолжали спокойно разбирать механизм. Однако напряжённая тишина, в которой не прозвучало немедленное «не мешай» или «это не важно», была ответом сама по себе. Если бы ему было неинтересно, он давно бы оборвал разговор на корню. Воодушевлённая этим молчаливым допущением, Мидзуки продолжила, слова вырывались наружу быстрее, чем она успевала их обдумывать:

– Он свозил меня на пирс в промзоне. Показал людей, которые грузились на старое судно, пытаясь сбежать. А до этого... вместе с картой я нашла и другую – карту Токио с пометками и шифром. Видимо, я наткнулась на вещи тех самых беглецов. Тех, кто планирует... планировал побег.

Она говорила быстро, почти захлёбываясь, воздуха на вдохе не хватало, в груди возникло знакомое стеснение, будто после спринта.

– Кажется, их план был – добраться по воде до ближайшей страны. А пометки... могли означать что угодно: маршруты, укрытия, контакты. Мы уже не узнаем, – Мидзуки сделала паузу, чтобы перевести дух. – Потому что всех их стёрли лазерами с неба.

Шунтаро наконец поднял голову и развернулся к ней.

– Это было предсказуемо. Мир, который отслеживает каждый чих, просто так выпустит группу людей на корабле? Детские фантазии.

– Согласна. Но у меня остался вопрос насчёт карт, – Мидзуки сглотнула, переходя к главному. – В номере я нашла только одну. Думаешь, они могли унести с собой под воду другие? И если да... как Шляпник мог упустить такое у себя под носом? Есть ли шанс... собирать свою колоду? Я об этом думала. Это будет долго, муторно, но если действовать вдвоём, системно...

– Ты мыслишь слишком длинными путями, – перебил он, в его голосе прозвучала лёгкая усталость, будто уже видел финал этих долгих рассуждений.

Мидзуки подняла на него взгляд, не понимая.

– Есть более быстрый способ.

– Какой? – выдохнула она.

Шунтаро окинул её медленным, оценивающим взглядом с ног до головы и слегка приподнял бровь. В его глазах мелькнуло нечто похожее, будто у него уже был готовый план, в который он пока не собирался её посвящать. Мидзуки пыталась удержать взгляд на его лице, но глаза предательски скользили вниз, на его оголённый торс. Он сидел в одних шортах, в комнате горели только прикроватная лампа и та, что на столе. Тёплый, неровный свет мягко очерчивал рельеф мышц, ложился тенями в углубления ключиц, подчёркивая каждую линию. В щеках возникло лёгкое, покалывающее тепло, а внутри всё будто перевернулось и сжалось. Видеть обнажённые тела в аудиториях, на операционных столах – давно стало для неё обыденностью. Но сейчас, под этим интимным светом, этот конкретный мужчина в очередной раз заставил смущённо отвести глаза.

Шунтаро заметил эту секундную заминку. Прямо за ним, на спинке стула, висела его белая кофта, с которой уже смыли все следы прошлой игры. Но он даже не потянулся к ней. Напротив, ей показалось, что он намеренно чуть больше развернулся, будто принимая и даже используя её смущение, продолжая смотреть прямо в глаза своим изучающим взглядом.

– Вся эта поездка была слишком... спланированной, – продолжила Мидзуки, возвращаясь к главному, её голос приобрёл настойчивые нотки. – Я нахожу карты, узнаю о потенциальных предателях. И тут же появляется Хикару, чтобы наглядно продемонстрировать, как этот мир пресекает любое неповиновение, – она сделала короткую паузу, собираясь с мыслями. – Затем он предлагает сделку с неясными условиями и называет всё это... «Пограничьем».

– Пограничье? – Шунтаро повторил слово медленно. В его глазах мелькнул искорка интереса – не к спекуляциям Хикару, а к самому термину.

– Да. У тебя есть какие-нибудь мысли на этот счёт?

Мужчина откинулся на спинку стула, глубоко убрав руки в карманы шорт. Его поза стала расслабленнее, но внимание лишь обострилось.

– Думаю, всё очевидное ты уже передумала сама. Конечно, первым делом цепляешься за это слово, начинаешь копать, искать смыслы, – он слегка наклонил голову. – Но ты не рассматривала простой вариант? Что он просто водит тебя за нос. Или, на худой конец, что парень сам слегка не в себе?

Мидзуки, слушая, устроилась в кресле поудобнее, подтянув ноги к себе и обхватив их руками.

– Он мог следить за тобой и решить, что ты подойдёшь в ряды его... последователей. Одна из версий: сам планировал сбежать на том корабле, но сначала отправил вперёд своих людей под каким-нибудь благовидным предлогом, вроде «прикрытия». Чтобы проверить теорию, не рискуя собой. Твоя находка сделала тебя проблемой. Но твоё... отличие от типичного вояки могло заставить его увидеть в тебе потенциал. Однако корабль потерпел крушение.

Мидзуки слушала, прижав подбородок к коленям.

– И тогда два варианта, – продолжила она, подхватывая нить. – Либо он предложил мне сделку только потому, что большая часть его людей погибла и теперь ему нужны новые руки. Либо... он был уверен, что корабль уплывёт, и хотел наглядно показать мне, что побег возможен, чтобы через меня привлечь больше людей. Второе звучит гуманнее, но... во что-то такое я не верю, – девушка тяжело вздохнула, чувствуя, как логика заводит в тупик. – В любом случае, теперь я для него угроза. Хикару не может знать, как я распоряжусь этой информацией. Тогда почему он оставил меня в живых?

– Действительно интересный вопрос, – произнёс Шунтаро. – Вряд ли он не смог бы тебя устранить или хотя бы нейтрализовать, даже без оружия. Значит, ты для чего-то нужна живая. Или он хочет сделать это так, чтобы не привлекать лишнего внимания. Всё-таки военные на Пляже – не последние люди.

– Подстроить «несчастный случай» после игры, отравить, инсценировать самоубийство... Вариантов масса, – тихо сказала Мидзуки. – И что, мне теперь не выходить из номера? Оглядываться на каждый шорох?

Шунтаро замолчал. Его взгляд устремился куда-то в пустоту за её спиной, будто он перебирал в уме варианты, схемы, вероятности. Затем, спустя несколько томительных секунд, он медленно перевёл глаза обратно на неё.

– Ты всегда так поступаешь. Имея возможность устранить угрозу в зародыше, ты ищешь окольные, менее «кровавые» пути. Вместо того чтобы просто сдать Хикару с его тайнами, ты ломаешь голову, как обезвредить его, не причинив вреда.

– Он всё же человек, – возразила Мидзуки, но её голос звучал слабее, чем хотелось бы. – Даже если сошёл с ума или замышляет переворот. Пока он не направил на меня оружие... Какой смысл? Возможно, Хикару и правда обладает важными знаниями о «Пограничье».

– А военные выведали бы их из него куда быстрее и надёжнее, разве нет?

Мидзуки замолчала, сжав пальцы на собственных руках до побеления костяшек. Он мыслил с жестокой прямотой. В этом не было ничего нового, но сейчас, в тишине ночной комнаты, эта безжалостность отозвалась в ней тревожным эхом. Девушка подняла на него взгляд, следующий вопрос вырвался наружу почти против её воли:

– Шунтаро, скажи... если бы я перестала приносить пользу или отказалась участвовать в одном из твоих планов... ты бы поступил со мной в соответствии со своей логикой?

Они смотрели друг другу в глаза, в этот момент повисла та самая неудобная тишина, которую он всегда мастерски обходил. Мидзуки буквально спрашивала насколько полезной он её пока что считает. Шунтаро отводил подобные вопросы не из деликатности – он просто не тратил время на то, что не влияло на немедленный результат. Не отвечал ли он сейчас потому, что боялся потерять полезного союзника раньше времени? Или причина была в чём-то другом, более сложном и недоступном?

– К чему такой вопрос? Планируешь что-то?

Мидзуки вздохнула, ощущая, как последние остатки напряжения покидают её вместе с воздухом. Конечно, прямого ответа не будет. Даже пытаться вытягивать его было бессмысленно. На неё наконец навалилась усталость. Она отвела взгляд к окну. За стеклом небо на востоке уже размывалось первым холодным пеплом рассвета, а в приоткрытую створку врывался свежий, влажный воздух, неся с собой щебет ранних птиц.

– Неважно, забудь, – ответила она, отказываясь от спора, который не могла выиграть. – Давай лучше вернёмся к главному. Если отбросить вариант, что Хикару просто сумасшедший... если он действительно что-то знает... Что такое «Пограничье» и как мы здесь оказались?

Шунтаро молчал. Он отвернулся, взгляд упёрся в беспорядочное скопление деталей на столе, но было ясно – он видит не их. Мужчина обдумывал вопрос как задачу с неизвестными, а тишина наполнилась почти осязаемым напряжением его мыслительного процесса.

– Если рассматривать этот вариант, то первая и самая очевидная ассоциация – пространство между жизнью и смертью, – его голос приобрёл отстранённый, лекционный тон. Он откинул затылок на спинку стула, сложив руки на груди, и уставился в потолок, как будто читал с него невидимые тезисы. – Однако я не припоминаю, чтобы умирал месяц назад. У меня была рабочая теория о государственных экспериментах и проверке психотипов, пределов адаптации, выживаемости в искусственно созданной жестокой среде. Вся эта система с играми напоминает...

Он говорил размеренно, перебирая версии: заговоры, секретные программы, социальные теории. Но его голос, монотонный и ровный, в сочетании с глубокой усталостью, наконец одолевшей Мидзуки, стал действовать как мощное снотворное. Она боролась с тяжелеющими веками ещё несколько секунд, пытаясь уловить нить его рассуждений, но сознание мягко и необратимо погружалось в тёплую, тёмную пустоту. Его слова растворились в единый, убаюкивающий гул, а затем и вовсе сменились тишиной. Она уснула, сидя в кресле, в чужом номере, под мерный звук его голоса, который в этот раз заменил ей колыбельную. Сон пришёл без привычных кошмаров, будто сам факт того, что она заснула под его «охраной», на время отогнало все страхи.

Проснулась девушка от того, что первые яркие лучи солнца ударили прямо в глаза – окно так и осталось незашторенным. Мидзуки зажмурилась, потянулась, разминая закостеневшие мышцы плеч и спины, и медленно протерла ладонями лицо. Сознание возвращалось туманными клочьями. Где она? Как здесь оказалась? Привести в себя помог знакомый, бытовой звук – шорох переворачивающегося на другой бок человека и скольжение одеяла. Она резко опустила руки и перевела взгляд. На кровати напротив, тоже поморщившись от утреннего света, Шунтаро развернулся спиной к окну. Его фигура под простынёй была чётко очерчена, оставляя одно плечо обнажённым. Мидзуки замерла, в памяти всплывали обрывки вчерашнего разговора: бессонница, карты, «Пограничье»... И ничего после. Тишина. Монотонный голос. Она ведь так и не ушла.

Не только ворвалась к нему посреди ночи, но и бесцеремонно уснула в его кресле, заняв его пространство. Бесшумно вздохнув, девушка начала медленно подниматься, стараясь не скрипнуть пружинами, и уже обдумывала, как бы незаметно улизнуть, пока мужчина не проснулся. Мидзуки направилась к двери, но уже заходя за угол, на секунду обернулась. Шунтаро уже лежал к ней спиной. Ритмичное, медленное движение его спины под простынёй было гипнотическим. Утренний свет, падающий из окна, касался его светлых волос, которые обычно такие аккуратные, но теперь были растрепаны и казались невероятно невесомыми, мягкими. Её на миг заворожила эта картина – абсолютное, беззащитное спокойствие на его лице. Это было так непривычно и в то же время... бесконечно приятно видеть. Не этот насмешливый взгляд, а просто человека, спящего глубоким, мирным сном. Воздух в комнате словно потеплел, наполненный этой удивительной сценой, которую нарушал только спокойный звук дыхания.

За последний месяц они стали какой-то странной формой близости. Настолько, что он спокойно лег спать, пока она оставалась в его комнате. Шунтаро мог бы разбудить её, вежливо или не очень выпроводить. Но вместо этого просто принял её присутствие как факт и отошёл ко сну сам. Это ломало все её представления о личных границах, особенно его, таких достаточно чётких. Сколько он ещё работал за столом? Почему позволил остаться? Мидзуки заставила себя отвернуться, словно разрывая невидимую нить, и так же тихо выскользнула в коридор, прикрыв за собой дверь. На её лице застыла лёгкая улыбка.

***14:48, пятница.

– Есть успехи?

– Нет. За месяц – ни единой зацепки, – отозвалась Анн, не отрываясь от тела.

Мидзуки вздохнула, поставила недопитую чашку чая на стол и легко спрыгнула на бетонный пол. Звук её шагов отдался эхом в полупустом помещении, загромождённом приборами и стеллажами.

– Может, нужна помощь? Хоть какая-то? – предложила она, стараясь звучать не слишком навязчиво.

Анн наконец оторвалась от своего занятия, сняла резиновые перчатки и одним точным движением отправила их в мусорную корзину. На её лице, обычно сосредоточенном, мелькнула тень разочарования.

– Не думаю, что здесь есть чем помочь. Но спасибо за предложение, – сказала она, в её тоне прозвучала не грубость, а скорее усталая отрешённость человека, зашедшего в тупик.

Мидзуки лишь пожала плечами, принимая этот ответ. После их вылазки в город месяц назад они так и не познакомились поближе. Девушка заглядывала в этот подвал всего пару раз, а их общение сводилось к коротким, деловым репликам. Анн, кажется, не была против её присутствия, но вглубь своих исследований, своих догадок и разочарований пока что не пускала.

В этот момент позади, со стороны лестницы, послышались чьи-то размеренные шаги. Не громкие, но отчётливые на фоне подвальной тишины. Обе девушки невольно повернули головы к источнику звука.

– Вы тут чай пьёте? Среди всего этого? – Куина скривилась, выразительно окинув взглядом стеллажи с образцами и оборудование. Её бровь изогнулась в насмешливую дугу. – Привет.

Мидзуки молча махнула ей рукой, ответив лёгкой улыбкой.

– Анн, у исполнителей через полчаса внеплановый сбор. Наверху, – сообщила Куина, не сходя с нижних ступенек лестницы.

Она оперлась о перила, а в её зубах, как обычно, покоилась тонкая белая пластмассовая палочка. Знакомая как-то упоминала, что пытается бросить курить, и эта палочка, которую она бесконечно перекатывала, видимо, была частью практики по замене одной привычки другой.

– Поняла. Приду, – кивнула Анн. Затем, после секундной паузы, она добавила: – Может, чаю всё-таки хочешь?

– Нет, спасибо, – Куина фыркнула, в её глазах блеснул знакомый сарказм. – Я предпочитаю наслаждаться напитком либо в столовой, где нет этого жуткого запаха, либо на свежем воздухе. Если такой ещё остался, – она перевела взгляд на Мидзуки. – Встретимся после собрания?

– Да, конечно, – согласилась девушка, кивая.

Куина хмыкнула в ответ, развернулась и, не прощаясь, засеменила вверх по лестнице, её дреды мягко колыхнулись за спиной. В подвале снова воцарилась тишина, теперь оттенённая лёгким напряжением после её визита. Мидзуки снова повернулась к телу на столе – неизвестному мужчине, лежавшему обнажённой спиной к потолку. Кожа в месте разреза была аккуратно отвернута. Анн уже месяц искала в телах погибших микрочипы, предположительно объясняющие контроль этого мира, но все её усилия пока упирались в молчаливую плоть. Сколько бы тел ни прошло через её стол, сколько бы раз скальпель ни вскрывал черепную коробку, ни намёка на инородный объект. Только обычная, смертная анатомия.

– Ты так и не сказала, кем была в прошлой жизни, – нарушила молчание Мидзуки.

– Судмедэксперт, – ответила Анн, не отрываясь от своей работы.

– Понятно. Это объясняет твою... стойкость. Я вот больше предпочитаю работать с живыми. Всё-таки.

Она поймала на себе быстрый, оценивающий взгляд Анн из-под опущенных ресниц.

– А ты? – спросила та, на секунду задержав скальпель в воздухе.

– Кардиохирург.

– Престижно. Значит, ты привыкла бороться за жизнь до последнего. Интересный контраст.

– Контраст? – переспросила Мидзуки, прислонившись к холодному стеллажу.

– Ты спасаешь. Я – констатирую. Вскрываю, чтобы понять причину, но уже не могу помочь. Здесь, впрочем, границы размываются. Мы обе пытаемся понять причину.

Мидзуки промолчала, глядя на аккуратные, безнадежные разрезы. В её практике был «ужас» – дрожание экрана монитора, аритмия, липкий от пота хирургический халат. Но это был ужас, за которым следовала надежда. Здесь же, в этом подвале, надежды не было. Только любопытство и мысль о том, что это может стать твоей собственной участью.

– И что говорят тебе твои «пациенты»? – наконец спросила она. – Почему мы здесь?

– Пока ничего внятного. Ни чипов, ни признаков генной модификации, ничего, что объяснило бы систему этого мира с биологической точки зрения, – девушка провела рукой в перчатке по реберной дуге на трупе. – Только обычные травмы, полученные в играх. И одна общая черта.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

– Истощение. Не просто физическое. Как будто... жизнь из них вытянули не игры, а что-то другое. Что-то, что началось задолго до смерти.

Мидзуки почувствовала, как по спине пробежал холодок. Эти слова странным образом перекликались с её собственной изматывающей бессонницей, с тем чувством пустоты, которое иногда подступало после особенно жестких испытаний.

– Ты думаешь, организаторы игр не просто наблюдают за нами? А «питаются» нами?

Анн пожала плечами, но жест был напряженным.

– Не знаю. Это метафора. Но если искать механизм, а не мистику... возможно, этот мир целенаправленно истощает наши ресурсы: психологические, физические. Доводит до предела, чтобы наблюдать, что останется, – она запнулась, впервые за весь разговор показав неуверенность. – Если такой уровень истощения – это и есть «граница», то за ней может быть только одно. Полное опустошение. Или превращение во что-то, что уже нельзя назвать человеком.

Мидзуки кивнула на пластмассовую палочку, которую Анн теперь вертела в пальцах, отложив скальпель.

– А это что? Я видела, у Куины похожая, только она её грызёт.

Анн посмотрела на предмет в своей руке, как бы впервые его замечая.

– Это? – девушка слегка покрутила гладкий стержень. – Это стилус от старого КПК. Бесполезная вещь. Но... приятно вертеть в руках. Помогает думать. У Куины, кажется, зубочистка. Говорит, помогает не курить. Хотя, по-моему, она просто сменила одну зависимость на другую.

Девушки едва заметно улыбнулись.

– У меня была такая же привычка с хирургическим зажимом. На дежурствах, между операциями, часто крутила его в пальцах. Прямо до блеска сточила за два года. Потом пришлось купить новый, – она замолчала, поймав себя на воспоминании, которое теперь казалось сном. – Интересно, где он сейчас...

– Скорее всего, лежит на каком-нибудь столе в опустевшей больнице, – без эмоций констатировала Анн. – Ждёт, пока пыль покроет его навсегда. Как и всё остальное.

Этот комментарий мог бы снова погрузить их в мрачные мысли, но Мидзуки не позволила.

– А у тебя было что-то подобное? Не стилус, а какая-нибудь своя странность на работе.

Анн задумалась, её взгляд стал более заинтересованным.

– Блокнот. Не электронный, а бумажный, в кожаном переплёте. Я записывала туда не результаты вскрытий, их я вносила в компьютер. А... несостыковки. Детали, которые не влияли на вердикт, но казались мне важными. Ссадина не той формы. Микрочастица ткани под ногтем, не соответствующая месту происшествия, – девушка вздохнула. – Начальник называл это «болезненным перфекционизмом». А я просто не могла оставить вопрос без хотя бы гипотезы. Кажется, эта привычка мне и здесь пригодилась.

– И где этот блокнот теперь?

– Неизвестно...

– Жаль, – сказала Мидзуки.

– Да, – согласилась Анн. Затем добавила, уже почти шёпотом: – Иногда мне кажется, что если бы он уцелел, я бы уже всё здесь поняла.

Девушка снова взяла в руки стилус и, больше не глядя на Мидзуки, вернулась к столу, откидывая простыню. Разговор был окончен, но в воздухе осталось что-то новое – не просто молчаливое союзничество, а слабый мостик взаимного понимания между двумя людьми, потерявшими свои привычные инструменты и смыслы. Мидзуки попрощалась с Анн и вышла из подвала. Резкий переход от прохладной тишины к яркому дневному свету и гулу жизни на Пляже на мгновение оглушил её. Она направилась в сторону импровизированного тира, пробираясь сквозь оживлённую толпу. Мимо неё, смеясь и болтая, прошла группа людей в ярких купальниках и парео, направляясь к бассейну. Их беззаботность казалась почти издевательской на фоне её собственных тяжёлых мыслей и зловещих образов из подвала.

На зелёной лужайке, застеленной шезлонгами, две девушки с трудом надували огромный розовый плавательный круг, смеясь над своими неуклюжими движениями. Неподалёку расположилась компания парней. Один из них что-то эмоционально рассказывал, размахивая руками, а затем все громко и искренне рассмеялись, запрокинув головы. Этот простой, заразительный звук радости на секунду заставил Мидзуки замедлить шаг. Он был таким настоящим, таким далёким от игр, страха и вскрытых тел.

Но привычка – сильная штука. Ноги сами понесли её дальше, к тиру. Там, в чётком звуке выстрела, в отдаче оружия в ладони, в сосредоточенности на мишени, был свой, более знакомый ей вид покоя. Это был контроль. Предсказуемость. В мире, где смыслы рухнули, а инструменты потерялись, хотя бы прицел и спусковой крючок продолжали работать по старым, неизменным законам. Мидзуки в своей прошлой жизни никогда не понимала этой тяги к шумным вечеринкам, к безудержному веселью и алкогольному угару. Её мир был тихим, подчинённым ритму дежурств и сосредоточенной работе. Но сегодня... сегодня было иначе. День выдался на удивление лёгким и безмятежным. Яркое солнце, стоявшее в зените, щедро лило свет и тепло, припекая макушку и прогревая плечи. И этот шум... Смех, музыка, плеск воды... Который обычно резал слух, сегодня сливался в единый, живой шум.

Она остановилась посреди пути, закрыла глаза и глубоко, полной грудью вдохнула этот странный, праздный воздух. И случилось невероятное: из головы, будто подхваченные свежестью, вылетели все навязчивые мысли. Исчезла тягостная забота о картах, о Шунтаро, о «Пограничье», о бессоннице. Осталось только ощущение тепла на коже, привкус чего-то сладкого на губах и непривычное, почти головокружительное чувство покоя. На мгновение ей даже показалось, что она могла бы снять обувь, почувствовать траву под ногами и просто... шагнуть в этот сияющий бассейн, раствориться в этой беспечной толпе и в этой удивительной, простой радости от того, что солнце светит, а ты жив. Это было иллюзией. Но какая разница? Прямо сейчас это чувство было единственной настоящей вещью во всём этом странном мире.

«Дождусь Куину, одной туда не очень хочется приходить.»

Она подошла к своему «любимому» месту на территории. Обычно это было пространство, куда она приходила с тяжёлыми мыслями, чтобы сбросить напряжение в грохоте выстрелов. Но сегодня это чувствовалось иначе. Больше как старое хобби – привычка, от которой не ждёшь ни катарсиса, ни облегчения. Просто действие ради самого действия. Мидзуки расстегнула кобуру, достала пистолет, ловким движением высвободила магазин и проверила его вес на ладони. Патронов оставалось всего шесть. Она негромко цокнула языком, мысленно корила себя: должна была пополнить запас у Агуни ещё вчера вечером, но практические мысли вылетели из её головы.

Шесть патронов. Этого хватит на один короткий сеанс. Решение пришло само собой: ограничиться этим, а к Агуни подойти уже завтра утром, после планового собрания. Идти к нему одной, на склад, который находился в отдалённом крыле отеля, ей совсем не хотелось. Путь туда вёл как раз мимо того самого места, куда Масато когда-то притащил её, почти не оставив выбора. От этого воспоминания по спине пробежали холодные, неприятные мурашки, на мгновение развеяв дневное умиротворение. Нет, сегодня она обойдётся без этого. Сегодня будет только солнце, шесть выстрелов и тишина после.

«Где сам Масато? Утром его же не было на собрании...»

Встряхнув головой, будто физически стряхивая с себя тень того воспоминания, Мидзуки твёрдо решила не портить себе этот редкий, ясный день. Солнце было слишком тёплым, а тишина в ушах после шума толпы – слишком ценной. Девушка встала в стойку, её поза стала собранной и автоматически правильной. Она прищурилась, совместила мушку с прорезью прицела, а затем медленно, на выдохе, перенесла фокус на мишень вдалеке. Всё остальное – шум праздника где-то за спиной, тревоги, лица – расплылось и исчезло. Осталась только чёткая чёрная точка, кончик мушки и едва ощутимая вибрация собственного пульса в подушечке указательного пальца на спусковом крючке.

***18:22, пятница.

Мидзуки сидела на остывающей траве, прислонившись спиной к прохладной стене. Она закинула голову назад и подставила лицо последним редким лучам, пробивавшимся между зданиями. Солнце уже скрылось, окрасив небо в сиреневые и оранжевые тона. Она приоткрыла глаза, и из её груди вырвался долгий, облегчённый выдох – не от усталости, а от странного опустошения после стрельбы.

Шесть патронов закончились слишком быстро, оставив после себя лишь запах пороха да лёгкий звон в ушах. Теперь ей оставалось только ждать Куину, которая всё не приходила. Мидзуки предположила, что та могла забыть или задержаться на собрании, что ж, бывает. Она не стала переживать, позволяя редкому ощущению безразличия к чужой непунктуальности обволакивать себя, как тёплое одеяло.

Такие вот псевдосчастливые, тихие дни в её жизни всегда чередовались с другими – когда тоска и уныние накрывали с головой тяжёлой волной. Её всегда швыряло из крайности в крайность: от вспышек почти детской радости до глухих провалов отчаяния. Замкнутый круг, выход из которого ей помогли найти лишь в химическом равновесии – в эсциталопраме. В той плоской, бесцветной пустоте, где не чувствуешь вообще ничего: ни боли, ни счастья, только тихий гул собственного существования.

Мидзуки не знала, сколько у неё ещё времени до следующего сдвига, до того, как внутренние качели качнутся в другую сторону. Поэтому она просто сидела, впитывала последнее тепло заката и пыталась удержать это хрупкое, текучее мгновение покоя, наслаждаясь им до последней секунды.

Эсциталопрам... В номере у Сэны был целый стратегический запас её жизненно необходимого лекарства. Но подруга ни разу не заикнулась, не протянула ни одной блистерной упаковки. Мидзуки как-то проронила о своём недуге вскользь, во время шумного разговора, но тут же сменила тему, утопив признание в потоке других слов. Сэна точно была в курсе. Почему же молчала? И главное – зачем ей, психически устойчивой и собранной девушке, такое количество антидепрессантов?

Острая и соблазнительная мысль о том, чтобы незаметно пробраться в её номер и взять пару упаковок, мелькнула, как внезапный приступ старой боли. Но тут же, почти инстинктивно, Мидзуки остановила саму себя. Она осознавала всю искусственность своего прежнего состояния – той плоской, безопасной пустоты, которую создавал препарат. И почему-то, здесь и сейчас, ей больше не хотелось заглушать боль. Этот жестокий, честный мир, эта новая жизнь, где каждый день был борьбой за выживание, учили другому – жить с тем, что есть. Чувствовать всё, даже самое неприятное, потому что это единственный способ остаться настоящей.

Она даже на миг задумалась о том, чтобы перестать скрывать свою болезнь и начать с ней бороться в открытую. Возможно, первым шагом было бы спросить Сэну. Но прежде чем решимость успела окрепнуть, внутренний защитный механизм дёрнул её назад, на привычное, изолированное место:

«Пора уже заканчивать с этим.»

Как бы ни было невыносимо тяжело – морально, физически, чего бы это ей в итоге ни стоило – зависимость от таблеток слишком сильно связывала её с той сломленной девушкой из прошлого. А ей отчаянно хотелось наконец отпустить ту жизнь. Всю, целиком. Мидзуки позволила себе на минутку помечтать. Как бы выглядела её жизнь, переверни она её с ног на голову? Без химического щита, без постоянной оглядки на таймер между приёмами, просто... живая. Внутри зародилось что-то новое, непривычное, робкое воодушевление, смешанное с детской, забытой мечтательностью.

В мыслях, конечно, всё было легко и героично. Но отказаться от «ног», от привычного средства передвижения по жизни, означало на деле ползти к цели, сдирая в кровь колени и локти о суровую реальность этого мира. И она ещё не была готова сказать, стоит ли эта новая, хрупкая надежда такой цены. Она сидела на траве, это воодушевление медленно оседало, оставляя после себя трезвую, немного горькую ясность. Мечтать было безопасно. Действовать – страшно.

«Отказаться от ног», – повторила она про себя эту странную, точную метафору. Значит, придётся заново учиться ходить. Падать. Подниматься. И каждый раз, когда накатит та самая знакомая, сдавливающая виски пустота или, наоборот, леденящая паника, не тянуться к спасительной упаковке в кармане, а искать опору в чём-то другом. В чём?

Её взгляд упал на пистолет, лежащий рядом на траве. Холодный металл, грубая сила – плохая замена. В прицельной стрельбе? Временное сосредоточение, да, но не исцеление. В работе с Шунтаро? Там был только холод, который мог заморозить чувства, но не дать им здоровый выход... Хотя на этой мысли она задержалась чуть дольше. Может, в этом и была подсказка. Не найти одну новую «костыль», а научиться распределять вес. Стрельба – для контроля. Разговоры с Куиной – для понимания. Даже эти осторожные, полные недоверия взаимодействия с другими – для проверки реальности, чтобы не уйти полностью в себя.

А что с Сэной? История с таблетками висела в воздухе неразрешённым вопросом, крючком, цепляющим за прошлое. Спросить напрямую... Это значило признать свою слабость вслух, выставить её на свет. Но разве не в этом теперь заключался её новый, безумный план – перестать прятаться?

Мидзуки глубоко вздохнула и поднялась. Солнце почти село, отбрасывая длинные синие тени. Воодушевление сменилось не решением, а намерением. Шатким, неуверенным, но намерением попробовать. Не украсть таблетки про запас «на всякий случай». Не делать вид, что всё в порядке. А найти Сэну. И начать с одного-единственного, самого трудного разговора.

Девушка снова вышла к бассейну. Шум вечеринки, казалось, окреп и уплотнился, превратившись в физическую преграду. Музыка била тяжёлым басом, оглушительные всплески хохота и крики вырывались из общей какофонии, а запах свежего дня замешан на сладковатом дыме и терпком аромате разлитого алкоголя.

Мидзуки встала на краю этой суеты, чувствуя себя чуждым элементом в этом бурлящем механизме веселья. Её взгляд методично прочёсывал толпу. Но знакомого силуэта, короткой стрижки и внимательного взгляда Сэны не было. Нигде. Она начала свой обход, двигаясь словно против течения. Её плечи цеплялись за чужие плечи, локти натыкались на бокалы. Девушка проверяла каждую группу, каждое лицо, склонившееся над столом или застывшее в танце. Бар, где напитки лились рекой. Лужайку, где на шезлонгах теперь лежали не только загорающие, но и спящие. Тот самый тихий уголок у раскидистой пальмы – там целовалась какая-то парочка. Беспокойство, сначала похожее на лёгкое недоумение, начало расти внутри, превращаясь в холодный комок где-то в районе солнечного сплетения.

Осознав, что уже провела в этих бесплодных поисках, наверное, больше получаса, Мидзуки направилась к отелю, оставляя за спиной оглушающий праздник. Её шаги, сначала быстрые, а затем перешедшие почти в бег, гулко отдавались в пустом, освещённом теплым светом коридоре. Она остановилась перед нужной дверью. Рука на мгновение замерла над ручкой, в груди кольнуло что-то вроде суеверного страха. Затем она резко надавила.

Дверь, как и почти все здесь, моментально поддалась. Свет из коридора ворвался внутрь широким лучом, выхватывая немыслимую картину. Стол, который она видела буквально недавно заваленным картонными коробками, блистерами и медицинскими инструментами, теперь сиял пустотой. Поверхность дерева отражала свет абсолютно ровно, без единой царапины, без малейшего намёка на пыль. Полки, ломившиеся от медикаментов, стояли голые. Даже мусорное ведро было пустым и чистым, будто только из магазина. Сэны по-прежнему не было.

Игры ещё не начинались. Никаких тревожных сирен, никаких сборов. Ничего, что могло бы объяснить такое стремительное исчезновение. Что-то здесь шло не так. Мидзуки отшатнулась из комнаты, притворила дверь за собой. Она прислонилась спиной к бетонной стене, чувствуя, как её тело начинает мелко подрагивать. Ладони стали влажными и липкими, а в ушах забился её собственный, участившийся пульс, словно кто-то колотил кувалдой изнутри по грудной клетке.

Мысль о том, чтобы спуститься в тот самый притон, где царил Масато, тускло мелькнула и тут же утонула в волне физического отвращения. Мидзуки глубоко, судорожно вдохнула. Нет, не туда. Она отчаянно надеялась, что там её нет. Она спокойно спустилась в фойе, где всегда было многолюдно перед играми. Взгляд метался по толпе, выискивая, вылавливая знакомые черты. До начала игр, по её ощущениям, оставалось около двух часов. Если Сэна ещё на Пляже, она обязательно появится здесь, на обязательном сборе. Надо просто ждать.

Девушка прикрыла глаза, пытаясь хоть на секунду заглушить внутренний гул, и в наступившей темноте за веками, начали прокручиваться кадры сегодняшних поисков. И тогда её осенило, как удар чем-то тяжёлым по затылку. Помимо Сэны, она за весь вечер... вообще не встретила ни одного другого знакомого лица. Ни Куины после их условленной встречи у тира. Ни Шунтаро, он, конечно, также не разделяет радостей остальных находящихся здесь людей, но его иногда видели в это время на территории отеля. Ни одного из военных, чьи холодные взгляды она научилась узнавать в толпе. Ни Агуни у его импровизированного склада, ни даже его подручных. Ни тени, ни шёпота, ни намёка.

Фойе жило своей обычной вечерней жизнью, гудело голосами, но это была безликая, чужая масса. Ни одной точки опоры в этом внезапно враждебном пространстве. Вдруг где-то за спиной, из глубины одного из коридоров, послышались нарастающие, перекрывающие любой шум звуки. Мидзуки резко развернулась, инстинкт самосохранения на мгновение заглушил внутреннюю панику. Она увидела, как небольшая группа людей вываливается из арки коридора и несётся прямо в её сторону, расталкивая всех на своём пути.

Она прищурилась, пытаясь разглядеть причину этого хаоса. И тогда из этой мешанины тел наконец появился хоть кто-то знакомый. Нираги. Его обычно невозмутимое лицо было искажено пьяной, мрачной решимостью. Он шёл не бегом, а тяжёлой, уверенной походкой охотника, грубо расталкивая тех, кто мешался у него на пути. Его взгляд был прикован к одному из убегающих в панике парней.

– Тебе всё равно уже не сбежать! – проревел Нираги.

Мидзуки застыла, как вкопанная, всё ещё не понимая сути происходящего. Она наблюдала за этой сценой со стороны, с оцепенением, не ожидая и не желая, чтобы это как-то коснулось её. Мозг, перегруженный поисками Сэны и исчезновением остальных, отказывался обрабатывать ещё один кризис. Она машинально отвернулась, пытаясь сделать вид, что просто не заметила происходящего, что это просто ещё один эпизод жестокости, ставшей здесь обыденностью.

Но сцена развивалась стремительно. Нираги догнал парня, схватил его за шиворот. Тот захлёбывался мольбами, слова «пощади» и «я ничего не» терялись в общем шуме. Ответом был резкий, чёткий удар чем-то тяжёлым по затылку. Это прозвучало отчётливо даже на расстоянии. Тело парня обмякло и рухнуло на пол. Кто-то из наблюдавших рядом вскрикнул, а оставшиеся зеваки в ужасе разбежались, растворяясь в коридорах отеля.

Нираги, тяжело дыша, отпустил безвольную руку жертвы. И затем, медленно поднял голову. Его взгляд, мутный от алкоголя, но невероятно острый, нашёл Мидзуки через пространство фойе. Он не улыбался, а просто смотрел. Лёд пробежал по её спине. Вмешательство не требовалось. Сам факт того, что она это видела, теперь делал её частью происходящего.

Мидзуки, сохраняя остатки показного спокойствия, медленно оттолкнулась от колонны. Её движения были нарочито плавными, будто она просто решила сменить местонахождение. Не поворачиваясь к нему спиной, девушка начала отступать в сторону, противоположную от Нираги и лежащего тела, стараясь раствориться в пространстве.

– Не так быстро, – прозвучало за её спиной.

Мидзуки замерла, а затем, преодолевая сопротивление каждого мускула, медленно развернулась.

– Что такое? – спросила она, вкладывая в эти два слова всю возможную нейтральность.

Нираги рассмеялся низким, неприятным смехом, полным презрения. Этот звук заставил её невольно выгнуть бровь в искреннем непонимании. Что здесь могло быть смешного?

– Слушай, прекрати. Я не понимаю твоего веселья и уже собиралась в номер, – сказала она, пытаясь показать усталость и раздражение, маскируя нарастающий страх.

Мужчина сделал шаг вперёд, затем ещё один, пока не оказался почти вплотную. Он был намного выше и Мидзуки пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд. Нираги сверлил её глазами, в его взгляде читалось не просто пьяное буйство, а какая-то целенаправленная, жестокая игра, правила которой она ещё не знала. А затем мужчина резко, без предупреждения, схватил её за голову с двух сторон, сильные пальцы впились в виски.

– Это я тебя так вдохновил нашим разговором? Ну тогда спасибо за развлечение.

Мидзуки искренне, до глубины души не понимала, о чём он говорит. Паника, смешанная с болью, сжала горло. Она инстинктивно вцепилась обеими руками в его запястье и горло, пытаясь оторвать эту хватку.

– Ты обкурен? Прекрати!

В ответ Нираги лишь фыркнул, а затем грубо швырнул её на пол. Удар о холодный мрамор отозвался болью во всём теле, выбив воздух из лёгких. Руки даже не успели оттолкнуться, чтобы встать или отползти, как над ней возникла тень. Он занёс свою винтовку не для выстрела, а как дубинку и с коротким замахом ударил прикладом прямо в лицо. Мир взорвался ослепительной, белой вспышкой боли. Она была настолько всепоглощающей, что на секунду отключились все остальные чувства. Затем пришло ощущение тепла, разливающегося по лицу.

Прежде чем сознание окончательно уплыло в чёрную, беззвучную пустоту, её затуманенный взгляд успел зафиксировать картину: тёмно-алая кровь, капля за каплей, падала с лица на идеально отполированную, дорогую плитку фойе, растекаясь маленькими, ужасающе яркими лужицами. И в последней, отчаянной вспышке мысли, она поймала себя на безумной надежде: чтобы это был всего лишь очередной кошмар. Чтобы боль была чернильной, а кровь – всего лишь тушью из сломанной ручки, которую можно стереть и начать всё заново.

***21:06, пятница.

Голоса. Они врезались в сознание извне нестройным, давящим хором. Не речь, а какофония звуков, в которой тонули отдельные слова, оставляя лишь интонации: металлический звон команды, визг ужаса, рокот чего-то тяжёлого. Они наслаивались, как плёнки грязного целлофана, застилая мысль и усиливая пульсирующую боль в висках.

Через этот шумовой водопад прорывались рваные крики. Не боли, а крики чистой, животной паники, короткие и обрывистые, будто их обрубали на полуслове. А под ними, как фундамент этого кошмара, гудел низкочастотный гул. Не похожий на голос толпы – это был грохот, словно где-то рядом обрушивалась гора бетона и стали, и её эхо долго не могло улечься.

И сквозь всё это, отбивали ритм отрывистые хлопки. Мозг, медленно оттаивая от беспамятства, безнадёжно пытался схватить эти обрывки, сложить их в осмысленную картину. Но они ускользали, рассыпались, как песок сквозь пальцы, оставляя только инстинктивное понимание опасности и хаоса, в котором она оказалась. Выстрелы. Это могли быть только выстрелы.

Голова была раскалённой наковальней, по которой гигантским молотом бил её собственный пульс, разрывающий череп изнутри. Нос пылал отдельным, сконцентрированным адом, и любая попытка сморщиться или просто напрячь мышцы лица отзывалась режущей вспышкой, заставляющей темнеть в глазах. Через эту пелену по капле просачивалось сознание. Оно пробивалось наверх, как утопающий сквозь толщу мутной воды. Первым чётким осознанием стало положение: она сидит.

Инстинкт самосохранения заставил попытаться пошевелить руками – найти опору, оттолкнуться, защититься. Ответом было жёсткое сопротивление, впившееся в запястья острыми жгутами. Верёвка. Грубая, волокнистая, затянутая так туго, что кожа под ней онемела, а в пальцах уже начинало покалывать. Преодолевая сопротивление собственного тела, будто веки весили центнеры, она заставила их разомкнуться. Свет, даже приглушённый, ударил в глаза, смешиваясь с болью и рисуя в воздухе плывущие тени. Мидзуки моргнула, пытаясь сфокусироваться.

– Милая, я от тебя такого не ожидал, – прозвучал голос почти у самого её лица. Такой ласковый и оттого в тысячу раз более жуткий.

Перед ней, размываясь и снова обретая чёткость, возникла фигура. Он сидел на краю массивного стола, одной ногой опираясь на пол, другой слегка покачивая в воздухе. На нём были яркие, нелепые пляжные шорты, перехваченные на худощавых бёдрах. Плечи покрывала тонкая, воздушная шаль с пёстрыми, словно детскими, узорами. Но эта карикатурная небрежность лишь подчёркивала абсолютную власть, исходящую от мужчины. Лицо тонуло в глубокой тени, но из этой чёрной бездны на неё был направлен взгляд. Физически ощутимый и невероятно тяжёлый. Он изучал её. Не как человека, а как интересный, сломанный механизм, причину поломки которого предстоит выяснить.

Девушка не видела никого больше. Свет, казалось, концентрировался только на них двоих. Но кожей всё-таки чувствовала присутствие. Не видя, она знала – комната не пуста. В темноте за пределами их маленького светового круга стояли или сидели другие. Она ощущала их дыхание. Слышала скрип мебели, тихий стук костяшек пальцев по дереву.

Ситуация обладала всеми признаками кошмара, но тупая, невыносимая боль в сломанном носу, жжение верёвок на коже и эта знакомая тревога от присутствия Шляпника говорили об обратном. Это была отчётливая, абсолютно настоящая реальность. И она, связанная и избитая, сидела в самом её эпицентре.

– Знаешь, я считал тебя одной из нас, – голос Шляпника лился плавно, с почти отеческой печалью. – Ты была таким... ярким примером. Сосредоточенная. Молчаливая. Просто делала свою работу, не привлекая лишнего внимания, не высовываясь... – мужчина сделал паузу. – Но ты разбила мне сердце своим поступком, Мидзуки.

Такэру встал со стола и начал медленно расхаживать перед ней, размахивая руками с театральным изяществом. Каждое его слово заставляло внутреннюю панику нарастать и пульсировать где-то в горле, сжимая его так, что не хватало воздуха. Она не могла пошевелиться, не могла издать звук – только слушать.

– Я принял тебя в семью, – продолжал он разыгрывать свой спектакль. – Попросил всего о двух простых правилах. И даже сделал поблажку. Разрешил примкнуть к военным, дал право носить оружие и ту форму, в которой тебе комфортно, а не купальники. Я доверял тебе. А ты... так меня предала.

Мидзуки молчала. Слова застряли где-то в горле, перекрытые комом ужаса и медленного осознания. Замутнённый взгляд беспомощно скользил по стенам, потолку, пытаясь зацепиться за что-то нейтральное, что не было бы лицом Шляпника или его пронзительным взглядом. И тогда он спустился вниз и упал на пространство у её собственных ног. Девушка инстинктивно дёрнулась всем телом, пытаясь отпрянуть, отодвинуться, но верёвки, впившиеся в запястья и, как она теперь поняла, в лодыжки, резко напомнили о себе. Движение лишь сильнее приковало к месту.

Прямо перед ней, почти касаясь ступней, лежала куча. Неуклюжая, бесформенная, составленная из тел. Десять? Пятнадцать? Сознание отказывалось складывать их в число, воспринимая лишь непонятную массу. Все они были в ярких, пёстрых купальниках и плавках – той самой «униформе» Пляжа, которая теперь выглядела жутко. Позы были неестественными, конечности переплетены. И на каждом теле, контрастируя с загорелой кожей и весёлыми расцветками ткани, были маленькие, не особо аккуратные тёмные отверстия. На лбу. В виске. Над сердцем. Из некоторых всё ещё сочилась тёмная жидкость, растекаясь по глянцу пола и сливаясь в одно огромное, неправильной формы пятно.

Противный запах, который витал в воздухе всё это время, наконец прорвался сквозь боль в её сломанном носу. Он ударил в нёбо, спустился в лёгкие, желудок сжался мучительным спазмом. То, что заполнило её теперь, было иным – всепоглощающим, бездонным ужасом. Он медленно разливался по венам, сковывая изнутри. Он заморозил не только тело, но и сам процесс мысли. Разум, пытавшийся анализировать, искать выход, цепляться за логику, просто остановился.

И в пустоте сознания, глядя на это безмолвное, пёстрое месиво из тел: на ту девушку с розовым кругом для плавания, на того парня, что громче всех смеялся у барной стойки... Её пронзила кристально ясная мысль. Это было не очередное жестокое испытание на ловкость или смекалку. Той беспечной, хоть и смертельной, иллюзии больше не было.

Это была такая знакомая ей зачистка. И Мидзуки сидела связанная в центре комнаты, живая метка на мишени, следующая в очереди за этой грудой у своих ног.

– Но спрятать от меня карту... – голос Шляпника вернул к реальности. Он остановился прямо перед ней, в его пальцах замелькала знакомая картонка, которую теперь она возненавидела. Мужчина крутил её с отстранённым любопытством. – Это, милая моя, уже выше всего. Это личное оскорбление. Предательство не только правил, но и... моего доверия.

Бессилие. Каждая попытка напрячь мышцы, чтобы порвать верёвки, заканчивалась лишь болью и осознанием тщетности. Она была насекомым, приколотым к доске, вынужденным наблюдать, как коллекционер медленно подносит увеличительное стекло. Шляпник, закончив свой монолог, плавно развернулся от неё к другим присутствующим в комнате.

– Чишия, – его голос прозвучал тепло и благодарно, – спасибо за наводку. Информация о том, что в потёмках Пляжа завелись крысы, прячущие от меня карты, была весьма кстати. Я мог ожидать чего угодно, но точно не того, что в этом списке окажется «мой» человек. Тот, кому я доверил безопасность своей утопии.

Шляпник, закончив свою тираду, плавным, танцевальным движением бёдер отступил в сторону, как дирижёр, уступающий место солистам. Он открыл для неё полную панораму комнаты. И тогда картина встала на свои места. В центре помещения стоял длинный овальный стол из тёмного дерева, тот самый, за которым проходили собрания. И за ним, в высоких креслах, сидели исполнители. Со второго по десятый. Весь цветной ряд, вершина иерархии Пляжа. Её лихорадочный взгляд, затуманенный болью и шоком, метнулся от одного лица к другому, выхватывая лишь знакомые черты.

Куина сидела, откинувшись на спинку кресла, но её обычная расслабленность была неестественной, натянутой. Взгляд, обычно такой насмешливый и острый, был прикован к гладкой поверхности стола перед ней. Её губы были сжаты в тонкую, белую линию. Она не смотрела вверх. Не смотрела на Мидзуки. И в этом упорном избегании контакта глаз читалось что-то невыносимое – то ли вина, то ли страх. Мидзуки не могла понять: знала ли Куина заранее о её вине, или сейчас, сидя за этим столом, просто боялась взглянуть в глаза осуждённой на смерть.

Руки Анн лежали на столе ладонями вниз. Но её лицо... было лишённым всякого выражения. Бледным, как гипсовая маска, с восковым, неестественным блеском кожи. Глаза были пусты, смотрели куда-то в пространство перед собой, но не видели ничего. Она выглядела так, будто её сознание покинуло тело, оставив лишь оболочку. Будто эта сцена – связанная знакомая, груда тел, вершащий суд Шляпник – была для неё не шоком, а повторяющимся ночным кошмаром, в который она научилась уходить, стирая себя из реальности.

Их молчание, их позы, их отведённые взгляды были красноречивее любых слов. Они были частью этого суда, соучастниками. И от этой мысли ужас внутри Мидзуки достиг новой, невыразимой глубины.

И... Шунтаро. Он восседал не за общим столом, а чуть в стороне, прямо напротив неё, так, что между ними зияла пустота, наполненная лишь запахом крови и тишиной. Мужчина сидел в своей привычной, скульптурной позе откинувшись на спинку стула, руки глубоко погружены в карманы белой кофты, ноги вытянуты и скрещены в лодыжках. Его лицо было лишено даже намёка на какую-либо интеллектуальную деятельность. Оно было абсолютно пустым.

В этот миг внутри Мидзуки, нечто сокровенное и хрупкое, что она, сама того до конца не осознавая, лелеяла в глубине души – призрачная надежда на взаимопонимание, на молчаливый союз в этом безумии – рассыпалось в мелкую пыль, унося с собой последние остатки тепла. Доверие оказалось односторонней иллюзией.

Это было предательство на порядок выше того, какое ей приписывал Шляпник. Он знал. Шунтаро знал о карте с самого начала, но не знал о её лжи, и теперь наблюдал за логическим завершением цепочки событий, которую Мидзуки сама и запустила. Он не предавал её умышленно, со злостью или обидой – в этом и заключалась суть происходящего. Мужчина просто использовал ситуацию.

Призрачная, едва ощутимая нить молчаливого понимания, что, как ей казалось, тянулась между ними сквозь общие ночные дежурства и обмен взглядами, полными невысказанных мыслей, просто испарилась, как утренний туман под палящим солнцем, обнажив голую, неприкрытую правду: между ними не было ничего, кроме временной полезности, а теперь и её срок истёк.

Что бушевало за этим непроницаемым фасадом сейчас? Таилась ли в нём злость за этот глупый, эмоциональный поступок, поставивший под угрозу его планы? Или это было раздражение на самого себя за просчёт, за то, что не смог предсказать ход её иррациональных действий? А может, за его взглядом не скрывалось ровным счётом ничего, лишь полная, абсолютная отрешённость наблюдателя? Быть может, он и вовсе планировал нечто подобное, а её бунт стал всего лишь удобным катализатором для более масштабных процессов?

Она не знала. И именно в этой бездне, в этом лишённом всякой эмпатии взгляде, который он даже не пытался скрыть, заключался самый ужасающий ответ. Ему было безразлично. Её боль, её страх, сама её жизнь, балансирующая на краю, всё это было для него просто фоновым шумом, не заслуживающий даже мимолётной эмоциональной реакции.

– И в связи с этим печальным инцидентом, – голос Шляпника снова заполнил комнату, вернув её внимание, – на Пляже отныне появляется третье правило. Всех предателей... убивают. Без исключений. Чтобы другим неповадно было играть в свои маленькие игры с моей колодой.

Мидзуки застыла не в силах оторвать взгляд от Шунтаро. Она смотрела ему прямо в глаза, пытаясь найти там хоть искру, хоть намёк на что-то человеческое – на раскаяние, на сожаление, на молчаливую просьбу о прощении. Ничего.

– За что? – прошептала она.

И тогда случилось нечто, что поразило её сильнее всего. Шунтаро, выдержав её взгляд несколько секунд, отвёл глаза. Не в страхе, не в стыде... а так, будто переключил внимание на более важный объект. Его взгляд скользнул к Шляпнику. В этот момент последние остатки надежды в ней погасли. Мидзуки не понимала, что он сейчас чувствует. Сомневалась, чувствует ли он вообще что-либо. Но поняла главное: Шунтаро отчётливо осознаёт, что её сейчас убьют. Прямо на его глазах. И это, кажется, его совершенно не волнует.

Девушка уже почти смирилась. Словно паралич, вызванный ужасом и предательством, медленно сменился безразличным принятием. Смерть казалась теперь не самой страшной перспективой. Хуже была эта комната, эти лица. Она опустила голову, ожидая финального приказа, звука выстрела, чего угодно, что положит конец всему этому. Искать оправдания или молить о прощении своего идиотского проступка было бессмысленно.

И вдруг на её плечо легла тяжёлая рука.

– Такэру, – раздался низкий, узнаваемый голос прямо над её ухом. Голос, от которого по спине всегда пробегал холодок. – Позволь оставить в живых. Из иерархичных побуждений.

Шляпник медленно повернул голову, его взгляд скользнул с Мидзуки на огромную фигуру позади неё.

– О? – произнёс Такэру с лёгким, заинтересованным удивлением. – И на каком основании, Масато? – а затем повысил голос до крика. – Она нарушила правило! Предала доверие!

– Она наша подчинённая, из числа военных. Значит, и наказание должна понести от нашей руки. По нашим внутренним законам.

Взгляд Шляпника, скользнув по застывшим лицам исполнителей, остановился на дальнем конце стола, где сидел Агуни. Тот, кто отвечал за всех «военных» на Пляже, чьим солдатом считалась и Мидзуки. Агуни сидел неподвижно, он не поднял глаз, не изменил выражения своего обычно невозмутимого лица. Это молчание повисло в воздухе тяжёлым облаком. В нём не было ни намёка на защиту, ни попытки вступиться за свою подчинённую, попавшую в беду. Но в нём не прозвучало и согласия, одобрения, готовности выдать её на расправу. Агуни снял с себя ответственность, не произнеся ни слова.

Шляпник наблюдал за этой немой сдачей полномочий, в его глазах мелькнуло что-то похожее на лёгкое презрение, смешанное с удовлетворением. Он задумался всего на секунду, кончики его пальцев с их идеально подстриженными ногтями отстукивали неторопливый, безразличный ритм по полированной поверхности стола. Казалось, он взвешивал не столько судьбу Мидзуки, сколько удобство момента и чистоту жеста.

Затем, словно придя к очевидному и незначительному выводу, он махнул рукой – ленивым, пренебрежительным жестом, каким отмахиваются от надоедливого насекомого, решив не давить его тут же, а позволить улететь, зная, что его век и так короток.

– Что ж, раз уж твой командир не видит в тебе больше ценности... – голос Шляпника прозвучал уже более спокойно. – Тогда с днём рождения.

Мидзуки оцепенела. Только сейчас она заметила, что руки и халат Такэру были полностью окровавлены. Это он убил игроков, он вершил этот страшный суд. Мужчина выругался, опрокинул что-то со стола и вышел из помещения, громко захлопнув дверь за собой. И в этот миг ужас, который под действием шока и безысходности начал было меркнуть, внезапно прорвался наружу с такой силой, что ей показалось, будто сердце разорвётся на части. Смерть от пули Шляпника внезапно предстала перед ней как милосердный дар. Она тускнела в сравнении с тем, что теперь маячило впереди – с тёмным, неопределённым будущим, которое готовил Масато. Будущим, в котором не было места быстрому финалу, а лишь затяжная, изощрённая агония.

Её дикий взгляд, полный немой мольбы, в последнем, отчаянном порыве снова метнулся через пустоту зала. К нему. К Шунтаро. Он снова смотрел. Неотрывно, как и прежде. Но в этот раз, когда их взгляды сошлись она уловила нечто. Микроскопическое отклонение от абсолютного нуля. Почти невидимую рябь на поверхности неподвижного озера его безразличия. Его брови сошлись к переносице. Совсем чуть-чуть.

Это не было сочувствием, но и не тенью сожаления о том, во что превратился этот цирк по его же вине. Мельчайшая, точечная трещина в безупречии его самообладания, возникшая не от жалости, а от внезапного осознания непредвиденного осложнения. И для Мидзуки, видящей в этом едва уловимом движении свою последнюю надежду на проблеск человечности, это означало, что даже в момент её величайшего ужаса он оставался там, в своей башне, наблюдая за гибелью давно знакомого ему человека и всё равно не предпринял ничего, что могло бы спасти.

По грязным, запачканным кровью щекам, смешиваясь с ней, потекли горячие слёзы. Мидзуки хотела что-то крикнуть, что-то сказать ему, но горло было сжато такими тисками ужаса и отчаяния, что не издало ни звука. Масато даже не наклонился. Он просто обхватил её талию одной рукой и с лёгкостью взвалил себе на плечо, как мешок с песком. Мир перевернулся, ударившись головой о его спину. Боль в сломанном носу вспыхнула с новой силой, сознание поплыло. Она слабо дёрнулась, попыталась ударить его свободной ногой, но движения были жалкими, как у пойманной рыбы на крючке. Сопротивление было бессмысленным.

И её, беспомощную и разбитую, с рыданиями, вырывающимися из сдавленного горла, вынесли из зала. Девушку уносили как вещь под тяжестью взглядов, что давили со всех сторон: равнодушных, отстранённых, а в иных, быть может, и с налётом скрытого удовлетворения от того, что система работает исправно. Номера со второго по десятый просто наблюдали.

Последнее, что проплыло в её залитых слезами глазах перед тем, как дверь с глухим стуком отрезала свет зала, была его спина. Шунтаро уже отвернулся. Не к столу с коллегией палачей, а к огромному тёмному окну, за которым клубилась ночь. Он сидел, глядя в чёрное зеркало стекла, вся его поза сквозила полной отрешённостью. Будто только что в этом помещении не вершили кровавый суд и не выносили приговор. Будто ничего значительного и не происходило. А та микроскопическая трещина уже бесследно сгладилась, затянулась холодной гладью льда, не оставив даже намёка на внутреннее движение.

Мидзуки плакала. Не от раздирающей лицо боли в сломанном носу, не от животного, всепоглощающего страха перед тем, что готовил ей Масато. Она плакала от иного, более сокрушительного открытия. Потому что в глазах Шунтаро, того самого, что когда-то молча сидел с ней под первыми редкими снежинками, делил тяжёлое молчание после её первой неудавшейся операции, поддерживая своим сухим, безэмоциональным, но всё же присутствующим способом, она наконец увидела беспощадную правду.

Там не было ничего. Не вражды, не сочувствия, связанного с ней лично. Там была абсолютная пустота. И в этом «ничего» растворилась, перестала существовать и она сама. Её боль, её страх, её воспоминания, сама её сущность – всё было аннулировано и стёрто этим взглядом. Она плакала по самой себе, потому что в тот миг поняла: для единственного человека, чьё молчаливое присутствие хоть как-то скрепляло её внутренний мир в этом мире, она уже умерла. Мидзуки исчезла, не оставив в нём ни малейшей царапины.

***21:54, пятница.

Тишина. Слёзы, казалось, выжгли на щеках дорожки, которые теперь стягивали кожу. Руки Мидзуки, тщетно бившие по каменным мускулам его спины, бессильно упали вдоль собственного тела. Горло саднило, будто её рвало битым стеклом после того истошного крика, в который выплеснулось всё: ярость, отвращение, животный ужас. Ей казалось, этот вопль должен был разорвать ночь и долететь до самого края территории отеля. Но, вероятно, это была лишь иллюзия. Большинство обитателей уже погрузились в ад сегодняшних игр, а те, кто остался, глушили в баре остатки сознания, неспособные отличить крик боли от визга пьяной истерики.

Дверь с резким скрипом подалась, он переступил порог, втащив её за собой. Захлопнувшаяся створка окончательно отрезала путь к бегству, которого и не существовало. Воздух в номере был спёртым, с затхлым запахом вперемешку с противным парфюмом. Масато даже не потянулся к выключателю.

Сегодня снова была полная луна. Холодный, мертвенный свет заливал пространство, выхватывая из мрака не уют, а хаос. Когда-то шикарный номер на верхнем этаже, символ статуса, теперь походил на логово. По полу разбросаны предметы одежды, пустые бутылки, обёртки. Где-то в углу темнела груда непонятного тряпья. Мебель стояла криво, будто её отшвыривали в порыве ярости. Лунные лучи ложились на бардак длинными тенями, превращая комнату в сюрреалистичную чёрно-белую гравюру, посвящённую распаду. В этом серебристом сиянии каждая пылинка, каждая грубая складка на простыне выглядела отчётливо и уродливо. Мидзуки оказалась выставленной на сцену ночного светила, которое стало немым свидетелем её окончательного падения.

Масато швырнул её на пол, как мешок с тряпьём. Наклонившись, он грубым рывком сорвал с её пояса кобуру – последний, уже и так бесполезный символ прежней, иллюзорной защищённости. Та с глухим стуком ударились о стену, безнадёжно затерявшись в тенях. Инстинкт самосохранения, заглушённый, но не добитый окончательно, дёрнул её вверх. Мидзуки попыталась вскочить, оттолкнуться, но его ладонь обрушилась на плечо, снова пригвоздив к полу. Весь этот порыв, всё напряжение разбилось о его непреодолимую силу. Над ней раздался хриплый, довольный смех. Масато смеялся не над какой-нибудь шуткой, а над самим фактом её беспомощности, упиваясь абсолютностью своей власти.

Неспешно, наслаждаясь моментом, он достал из кармана смятую пачку, вытянул одну сигарету, зажал её в губах. Вспыхнула зажигалка, на мгновение осветив мрачное лицо прежде чем он затянулся, а кончик сигареты заалел в полумраке. Пока мужчина курил, Мидзуки, не вставая, поползла. Не к двери – это было самоубийственно. Она поползла в ближайший тёмный угол. Её движения были похожи на раненого зверя: неуклюжие, порывистые, направленные лишь на поиск хоть какой-то щели, где можно спрятаться. Глаза, широко открытые от адреналина, лихорадочно шарили по полу, выискивая знакомый силуэт уже родного оружия.

– Оказывается, это было так просто, – его мерзкий и довольный голос прозвучал сквозь облачко дыма. – Такая идиотка. Я даже не думал, что тебя можно обвести вокруг пальца настолько легко. А мы-то головы ломали...

Мидзуки стиснула зубы. Она не хотела ничего слышать. Не хотела вникать в его бредовые, извращённые умозаключения. Её слух был настроен на другое – на скрип половицы под его ногой, на поиск слабого места в этой ловушке. Всё её существо, каждая клетка, которая ещё не сдалась, сосредоточилась на одном: выжить. Сейчас. Ещё минуту. Ещё секунду. Его монолог был для неё не угрозой, а возможностью – пока он говорит, пока он уверен, он может совершить ошибку. И она должна быть готова её заметить.

– А вышло-то что? – Масато присел на корточки, приблизив своё лицо, искажённое гримасой презрения, к скрюченной в углу фигуре. – Вышло, что тебя сдал твой же дружок. Вы ведь вместе сюда притащились?

Он выдержал паузу.

– Чи-ши-я, – протянул он с сладострастным ударением на каждом слоге. – Он сам пришёл и всё рассказал. Про предателей, про факт скрывания карт. Про угрозу Пляжа. И знаешь, что самое смешное? – Масато усмехнулся, его дыхание, пахнущее табаком и перегаром, обдало её лицо мерзкой завесой. – Он был абсолютно прав. А сейчас посмотри на себя. Сидишь тут, в углу, как затравленная крыса. Какая уж тут угроза. Ну хоть посимпатичнее тех бестолочей в купальниках.

Мужчина выпрямился, снова возвышаясь над ней непроходимой стеной из мышц и злобы.

– Так что не на меня злись, милая. Всё, что с тобой случилось и случится, это твоя собственная вина. Вина за то, что поверила, что здесь осталось что-то человеческое. И вина за то, что оказалась настолько слабой, что твой «гений» счёл тебя мусором, от которого нужно избавиться. Он просто утилизировал тебя, понимаешь?

Каждое его слово – новый аккуратный надрез, цель которого была не просто причинить боль, а разобрать её на части, доказать полную бессмысленность сопротивления, существования здесь.

– Прекрати. Масато, прекрати это делать.

Он медленно повернул к ней голову, сигарета дымилась в углу рта. В его взгляде читалось раздражение.

– О? У тебя ещё есть голос? Думал, он у тебя кончился вместе со всеми этими криками, – мужчина провокационно затянулся.

– Это... это не имеет смысла, – продолжила она, пытаясь вложить в слова остатки логики. – Ты уже всё доказал. Ты сильнее. Я сломлена. Что тебе даст продолжение? Удовольствие? Но это... это уже не оно. Это просто... бессмысленно.

Мидзуки сделала паузу, глотая ком в горле, пытаясь найти аргумент, который мог бы проникнуть сквозь толщу его ярости и самомнения. Масато стряхнул пепел с сигареты на пол и усмехнулся.

– О, милая, ты так трогательно пытаешься мыслить. Но всё ещё не понимаешь простой вещи. Ты для Такэру уже никто. Ему всё равно, живая ты или нет. Так что никакие разговоры тебе не помогут. Расслабься и получай то, что заслужила.

Его слова похоронили последние попытки найти разум в этом безумии. Её логика, попытки договориться, были лишь жалким лепетом на языке, который он отказывался понимать. Она пыталась апеллировать к рассудку в мире, где царила только грубая сила. И эта попытка провалилась, оставив после себя лишь более горькое, более полное ощущение ловушки.

Масато выбросил окурок, который, описав тусклую дугу, угас на грязном полу. Он просто смотрел на неё, в его взгляде читалось намерение довести начатое до конца. Сломить окончательно. Он сделал шаг. Пол под его тяжестью слегка скрипнул. Мидзуки инстинктивно вжалась в угол, но отступать было некуда. Шершавые обои щекотали ей спину.

– Хватит разговоров.

Девушка инстинктивно отпрянула, спиной ударившись о стену. Затылок болезненно отдался в черепе, но это было не так важно. Главным был этот медленный, неотвратимый жест, сокращающий последние сантиметры её личного пространства. Она видела, как каждый миллиметр его приближения стирает границу безопасности.

– Пожалуйста! Не надо!

Слова вырвались не из горла, а из самого нутра, хриплым, надорванным воплем. По щекам, уже исчерченным ссадинами и запекшейся кровью, потекли новые горячие реки, смешиваясь с пылью и солёной горечью на губах. Она не позволяла себе таких слёз, кажется, уже очень давно. Это самое настоящее отчаяние. Её руки, не слушавшиеся от дрожи, забились по его предплечьям, по скуле, покрытой щетиной. Беспорядочное барахтанье ни к чему не привело. Он даже не морщился, не отворачивался. Его внимание было полностью сосредоточено на своей цели, а её сопротивление лишь разжигало в нём раздражённое нетерпение.

Масато обхватил её за талию и грудную клетку, сдавив так, что рёбра защемило, и с силой швырнул на кровать. Удар о твёрдый матрас вышиб из неё остатки воздуха, а старые пружины, скрытые под тканью, взвыли так пронзительно, будто сами испугались. В этот миг, сквозь оглушающий гул страха в ушах и давящую тяжесть в груди, в сознании вспыхнула одна-единственная, ослепительно ясная картина: окно. Большое, тёмное, заляпанное дождевыми разводами стекло. Инстинкт загнанного зверя, для которого стремительная смерть в ночной пустоте стала единственной доступной формой свободы и каплей контроля над своей судьбой.

Мидзуки оттолкнулась от смятой простыни и рванула к этому прямоугольнику. Ноги, подкашиваясь, несли её по скользкому паркету. Пять этажей вниз – достаточно. Она уже не думала, не взвешивала высоту, не представляла боль от удара. Её мозг, отключив все стандартные функции, выдавал единственную команду: беги, умри, но не сдайся так просто.

Ей не хватило три шага. Всего каких-то три шага до свободы. Масато настиг сзади, схватив волосы у самого затылка. Боль заставила тело по инерции вернуться назад. Мир кувыркнулся, пол и потолок поменялись местами. Следующее, что она ощутила – жёсткий удар лопатками о деревянное изголовье кровати, в глазах на мгновение потемнело. Мужчина продемонстрировал, что даже этот последний, отчаянный рывок был всего лишь иллюзией, которую он может оборвать одной своей лапой.

Прежде чем туман в голове рассеялся и боль в затылке обрела чёткие границы, на неё рухнула новая тяжесть. Мужчина завалился всем своим весом, пригвоздив её к продавленному матрасу. В тот же миг его ладонь обхватила её горло. Пальцы впились в тонкую кожу шеи, сдавливая сонную артерию. В ушах взревел нарастающий звон, заглушающий все другие звуки. Поле зрения сузилось до туннеля, по краям которого заплясали чёрные, пульсирующие пятна. Её тело, повинуясь инстинкту, задёргалось в судорожных попытках вдохнуть. Пересохшие губы ловили пустоту, язык запрокинулся, но в лёгкие не поступало ничего, кроме жгучего, раскалённого вакуума. Они горели изнутри, требуя того, чего не могли получить.

Разница в силе была невероятной. Мидзуки могла только биться в немой агонии – слабые толчки бёдер, беспорядочные движения ног, которые он даже не пытался блокировать. Её сознание, зажатое в тисках нарастающей гипоксии, зафиксировало его лицо, плывущее в сгущающемся мраке над ней.

Какая ирония. Смерть, которую она сама искала секунду назад в стремительном падении, теперь подбиралась к ней совсем иначе – медленно, удушающе близко, вонзившись в горло грубой рукой. Последним осознанным ощущением стал запах его кожи, табака и всепоглощающий гул в ушах, за которым уже не было ничего.

– Просто наслаждайся.

Мужчина ослабил хват. Воздух только начал с хрипом наполнять грудь, когда он, не дав опомниться, перевернул её одним резким движением. Мир кувыркнулся, лицо уткнулось в прохладную, пропахшую пылью и чужим потом ткань простыни. Руки, не успевшие сгруппироваться, были грубо заведены за спину. Его пальцы сомкнулись на запястьях. Суставы хрустнули, боль пронзила руки до плеч. Мидзуки попыталась вскрикнуть, но звук застрял в горле, вырвавшись наружу лишь сдавленным, хриплым стоном, который впитала ткань матраса.

Резкий рывок и давление лицом в простыню сделали своё дело. В сломанном носу, где боль до этого тлела тупым огнём, что-то хрустнуло снова, и тёплая, густая волна хлынула из него. Девушка почувствовала солёно-медный привкус, заливший губы, увидела, как тёмное пятно мгновенно расползается по серой ткани под её лицом.

И тогда началось то, от чего сжималось всё внутри даже после всего пережитого. Его грубое лицо с колючей щетиной, прижалось к затылку, затем к виску. Она услышала его тяжёлое, сопящее дыхание прямо у уха. Масато с протяжным всхлипом втянул воздух у корней её волос. От этого интимного, но абсолютно лишённого человечности жеста по коже побежали мурашки омерзения. Его свободная рука легла на её спину. Она прошлась по напряжённым мышцам лопаток, ощупывая позвонки под тонкой тканью майки. Спустилась на бок, скользнула по ребрам, к талии, затем вниз, к бедру. Мидзуки лежала, не двигаясь, затаившись. Мысли, которые ещё пытались цепляться за рациональность, теперь окончательно отступили. Удары можно было перетерпеть, с болью можно было бороться, уйти в себя. Но это... это было вторжением в саму её суть, попыткой стереть границу между «я» и «не я», превратить тело в продолжение его воли, в объект.

Он пытался строить из этого нежность, имитировать утешение, которое должно было сломить дух иначе, чем боль. Его пальцы попытались провести по её плечу якобы успокаивающим жестом. Этот жест возымел эффект, противоположный ожидаемому. Горький, жгучий ком подкатил к самому горлу. Её тело взбунтовалось на физиологическом уровне. Оно отказалось принимать эту реальность.

Мидзуки зажмурилась так сильно, что перед глазами появились искры. Зубы заскрипели, челюсть свела судорога. Она кое-как повернула голову набок и уставилась в потолок, в потрескавшуюся штукатурку, подсвеченную холодным лунным светом. Сознание, ища хоть какого-то спасения, начало отключать периферийные каналы. Все мерзкие звуки стали доноситься приглушённо, будто из-под воды. Всё её внимание сузилось до одной случайной детали: тонкого луча света, пробивавшегося через щель в шторах. В этом луче медленно кружились тысячи пылинок. Они танцевали свой бесконечный, безмятежный танец, абсолютно не ведая о том кошмаре, что разворачивался в сантиметрах ниже. Она ухватилась за этот танец, впилась в него взглядом, пытаясь раствориться в нём, стать одной из этих невесомых, бесчувственных частиц, чтобы хоть как-то отсоединиться от того, что продолжало происходить с её неподвижным, осквернённым телом.

Мидзуки больше не боролась. Она лежала, уткнувшись лицом в матрас, в пятно собственной крови, и наблюдала за тенями на стене. Сознание, окончательно отделившись, зависло где-то под потолком. Оно бесстрастно наблюдало. Это было не с ней. Это происходило с неким объектом, оболочкой, которую когда-то называли её именем. А та хрупкая сущность, что звалась Мидзуки, растворилась, испарилась, оставив после себя только эту холодную, всевидящую точку наблюдения и дыру там, где раньше билось сердце, кипели мысли и жил страх. Возрождение, если оно было возможно, лежало где-то там, по ту сторону. Сейчас же было только уничтожение последних следов человеческого в ней, совершаемое с наслаждением.

А в центре, там, где ещё недавно бушевали адреналин, ярость и ужас, теперь разворачивалось нечто иное. Пустота. Она возникла не внезапно, а просочилась, как ядовитый газ, вытесняя собой всё остальное. Абсолютное отсутствие каких-либо чувств. Будто кто-то нашёл главный распределительный щит её нервной системы и одним движением опустил все рубильники в положение «выключить».

Тело больше не было тюрьмой из боли и страха, потому что перестало быть её. Разум, тот самый острый скальпель интеллекта, что всегда вскрывал проблемы, искал слабые места даже в безвыходных ситуациях, замер. Мысли пытались родиться на краю сознания, но рассыпались в прах, едва возникнув, словно сделанные из песка. В голове не осталось ничего, кроме устойчивого, монотонного белого шума вселенского масштаба, в котором тонули все остальные звуки.

Она не могла видеть. Глаза были открыты, уставленные в одну точку на смятой простыне, но они ничего не понимали. Свет, тени, блики – всё слилось в размытое серое пятно. Веки были слишком тяжелы, чтобы моргнуть. Мир вокруг прекратил своё существование. Он получил то, чего хотел – не столько её тело, сколько полное, безоговорочное исчезновение воли, которое было для него слаще любой физической победы. Каждое его действие теперь было закреплением этой победы, жёстким стиранием границ её личности. Он делал то, что делал, не для того, чтобы причинить боль, а чтобы доказать себе, комнате, всему миру, что здесь, в этом пространстве, существует только одна воля. Его. И больше ничего.

И так же внезапно, как всё началось, всё закончилось. Давление исчезло. Она лежала там, где он её оставил, неспособная пошевелиться, смотрящая в красное пятно простыни. Масато не посмотрел на неё. Его интерес похоже, иссяк в тот самый момент, когда её внутреннее сопротивление превратилось в ничто.

Он схватил Мидзуки под мышку и за бедро, а затем, не утруждая себя, поднял с кровати. Тело болталось, как тряпичная кукла. Он протащил её несколько шагов по полу, не обращая внимания на то, как ступни волочатся по ковру и осколкам каких-то бутылок. Дверь распахнулась с грохотом. И прежде чем сознание успело что-либо обработать, девушка ощутила толчок, невесомость, и резкий удар спиной о твёрдый пол коридора. Воздух вырвался из лёгких, но она даже не закашлялась. В проёме двери возникла его массивная фигура, заслоняя лунный свет из комнаты. Масато стоял, поправляя одежду, и смотрел на неё не со злобой, а с усталым, пресыщенным равнодушием.

– Всё, – он в очередной раз закурил и бросил остатки от её одежды вслед. – Надоела. Будь благодарна за такую милость.

Он не стал ждать ответа, которого и не могло быть. Просто развернулся, шагнул назад в своё логово, дверь захлопнулась перед её безжизненным взглядом. Мидзуки осталась лежать на холодном полу. Опустошённая оболочка, из которой выпотрошили всё, что делало её человеком, включая самую способность чувствовать, что с ней что-то не так.

Она не думала о спасении. Не думала о мести. Не думала вообще. Она просто лежала, глядя в потолок, и слушала, как в полной тишине внутри неё медленно оседает пыль небытия.

Дно было достигнуто. Дальше только вверх.

Или смерть.