Глава 10. Утешение с привкусом яда.
Парень за соседним столиком громко спорил с кем-то по телефону, его голос резал слух, но Мидзуки старалась не обращать внимания. Она смотрела в окно, зачарованная картиной: первые снежинки спускались с непроглядной ночной темноты. Одни тут же таяли, едва коснувшись мокрого асфальта, другие задерживались на мгновение дольше, цепляясь за холодное стекло.
Это было гипнотизирующе. Суета города – неоновые вывески, шум моторов, отдаленный гул поезда, будто бы приглушилась, уступив место этому зрелищу.
– Он бы назвал это самокопанием, – сказала она, не оборачиваясь. – Бесполезной тратой времени.
– А вы как считаете?
Девушка сжала в кармане пальто запутанные наушники. Тонкие провода сплелись в тугой, непослушный узел – точная метафора её собственных мыслей.
– Я не знаю, что считаю. Я... не умею с этим работать. С этими мыслями. Они просто есть, – Мидзуки обернулась и указала на вазочку посреди стола. – Это печенье вкусное?
Женщина напротив слегка улыбнулась и придвинула вазочку.
– Вы много жестикулируете. Хотите сегодня обсудить что-то конкретное?
Мидзуки посмотрела на свою руку, сжимавшую край стола, и разжала пальцы.
– Знаете, я ведь не знаю, каково это – чтобы тебя ждали, – слова вырвались неожиданно.
К столику в самом углу, затерянному в полумраке, подошла официантка. Она беззвучно расставила две дымящиеся чашки, мило улыбнулась и, бросив стандартное «Хорошего вечера», растворилась так же быстро, как и появилась. Мидзуки машинально ответила той же монетой – натянутой, дежурной улыбкой. Пальцы сами обхватили теплый фарфор, она сделала глоток. Горечь мгновенно разлилась по языку, заставив чуть сморщиться. Зачем она снова заказала кофе, если теперь всегда пьет только чай?
– В последнее время со мной часто такое случается. Сначала тишина. Пустота. А потом... прорывает. И всегда невпопад. Не с теми людьми. Не в то время.
– А с кем бы это было «впопад»?
Минуту назад ответ был бы готов сорваться с губ: «С ним». Но сейчас одно лишь воспоминание о нем отозвалось в груди чем-то колючим. Именно он, сам того не желая, разрушил плотину её самоконтроля, и теперь сквозь пролом хлынуло всё, что она так тщательно подавляла.
– Не знаю, – девушка снова сжала наушники в кармане. – Наверное, ни с кем.
За окном замигал неоновый знак аптеки. Красный, зеленый, снова красный.
– Я всегда обходилась без этого. Без ожидания. Без... этой потребности в другом человеке. Это ведь ненормально, да? – она вдруг посмотрела на женщину прямо. – Так долго жить и не понимать, каково это.
– Что именно вы хотите понять?
– Как это – когда тебя встречают у двери. Когда засыпаешь и знаешь, что утром увидишь его лицо. Когда ссоришься, а потом миришься... – её голос дрогнул. – Я не умею мириться. Я умею уходить. Или меня бросают.
– Вы сейчас говорите так, будто это уже случилось. Будто вы уже ждёте кого-то у двери. Может ответ есть в самой мысли об этом?
Мидзуки резко вдохнула. Да. Именно так. Где-то в глубине уже рождался образ: она стоит у двери и на той стороне слышатся шаги. От этой картины свело живот. Ей было до тошноты страшно. И так же, до головокружения, хотелось, чтобы эта дверь открылась. Этот живой, режущий страх был самым острым чувством, которое она испытывала за все эти серые годы.
***
Этот взгляд заставил Мидзуки замереть на месте, лишив последних остатков воли. О чём он думает? Недоволен её поведением? Или, напротив, видит в этом возможность? Но сейчас девушке уже всё равно. Где-то внизу живота тянет с такой силой, что бессмысленно отрицать: он её привлекает. Хотя бы в эту минуту. Её губы коснулись его с нервной неуверенностью, будто это прикосновение могло стать первым и последним. По коже побежали мурашки, но причина была не в химии, пляшущей в крови, а в нем. Только в нем.
Шунтаро не двигался. Он позволял делать всё, что угодно. Но инициативу не перехватывал. Скорее всего, он позволит случиться всему, чего она захочет, но сам не приложит ни малейших усилий. Правила просты: хочешь – бери. Не хочешь – как знаешь. Мидзуки отстранилась, пытаясь прочесть в краешках его губ одобрение или насмешку. От осознания его внутренней и внешней красоты воздух перестал поступать в лёгкие.
Где-то под рёбрами отчаянно и неровно бился крошечный, перепуганный моторчик, чей стук отдавался в висках глухими ударами. Влажность ладоней стала вдруг таким же очевидным фактом, как и дрожь в коленях, которую она бессильно пыталась скрыть. Куда подевалась вся смелость, стоило ей лишь так приблизиться к нему? Всего один взгляд Шунтаро и от былой уверенности не осталось и следа. Всё ещё стоя на коленях перед ним, она чувствовала себя в западне. В клетке, сплетённой из желания, адреналина и самой сути этого номера. И что бы там ни кричал рассудок где-то на краю, она и не думала искать выход.
Шунтаро протянул руку и пальцы вплелись в её волосы у затылка, слегка натягивая их и заставляя запрокинуть голову. Он изучал каждый рваный вздох, каждую мельчайшую эмоцию на её лице, делая свои безмолвные выводы. Внезапно его глаза сузились, а на губах дрогнула короткая усмешка. Под этим взглядом Мидзуки охватила странная неловкость и она потупила взор. Но вторая рука мужчины мягко приподняла её подбородок, возвращая взгляд к себе. Затем ладонь скользнула к шее, Шунтаро аккуратно провёл большим пальцем по линии её челюсти.
Его непредсказуемость всегда была главным козырем. Он молчал и от этой неизвестности по телу Мидзуки пробежала горячая волна, сжимая низ живота тугим узлом желания и готовности подчиниться всему, что он скажет. Голова шумела и, чтобы ненадолго перевести дыхание, чтобы заставить его наконец заговорить, она выдохнула:
– Ну что, каков вердикт, учёный?
Шунтаро ответил не сразу. Его глаза неспешно скользнули по ее лицу: задержались на расширенных зрачках, затем перешли к приоткрытым губам, по которым она тут же провела языком, и намертво зафиксировались на пульсирующей точке на ее шее – прямо под его ладонью. Он прищурился.
– Метамфетамин. Скорее всего, рацемат. Дешёвый в производстве, но эффективный для подавления ингибиторов, – его голос был спокойным. – Обрати внимание на тремор кончиков пальцев и сухость во рту, несмотря на гипергидроз ладоней. Это принуждение лимбической системы к поиску вознаграждения. Ты не чувствуешь удовольствия, а чувствуешь его острую, биологическую необходимость. И твой мозг ищет самый короткий путь к нему. Всё складывается в слишком характерную картину для самого популярного наркотика в подпольных клубах Токио.
Мидзуки медленно кивнула, будто рассматривая его слова изнутри своего затуманенного сознания.
– Я кажется поняла, что могли использовать в качестве афродизиака... йохимбин, – прошептала она, глядя в пространство за его плечом. – Обостряет всё. Любое прикосновение...
Голос девушки прервался, когда руки мужчины с шеи скользнули на талию. Он легко поднял её и усадил к себе на колени. Новое положение заставило остро ощутить каждую деталь: твёрдые мышцы бёдер под ней, тепло рук сквозь тонкую ткань майки и спокойное дыхание, которое она чувствовала невероятно близко. Шунтаро наблюдал, как медлительно работает её сознание, и казался доволен, когда от такой неожиданности с губ Мидзуки сорвался тихий, непроизвольный стон.
– ...доводя до абсурда, – выдохнула она, уже не понимая, о чем говорит.
Её собственные руки обвили его шею, чтобы не потерять опору, а может, чтобы стереть и без того несуществующую дистанцию. Теперь она смотрела на него сверху вниз, но это не давало власти – лишь делало зависимой от каждого его движения. Дыхание сперло, когда Шунтаро наклонился, губы обожгли кожу у самого уха.
– Значит, эксперимент можно считать удачным. Теперь мы в курсе о том, чем травят игроков.
Мидзуки застыла, уперев взгляд в картину, что висела над кроватью Шунтаро. Она смутно понимала эту абстракцию, от лёгкого смущения горели щеки. Девушка слегка отстранилась на расстояние в несколько сантиметров от его губ.
«О чём же он всё-таки думает?»
Терпение лопнуло. Пальцы, будто жившие своей собственной волей, потянулись к замку его кофты. В ответ ладони Шунтаро легли на её бёдра, заставляя прижаться ближе к себе, не оставляя и сантиметра для отступления. Где-то на краю сознания, словно сквозь туман, мелькнула слабая искра: это была не она. Та, что позволяла вести себя как марионетка, чьё тело реагировало на чужие прикосновения огнём, а разум покорно отступал в тень, была незнакомкой. И самое ужасное, что в этом самоуничтожении была сладость. Сжечь двадцать пять лет сдержанности своего характера в топке одного вечера. Быть не профессиональной коллегой для него, а просто набором реакций – на его взгляд, на его прикосновения. Быть свободной от самой себя, даже ценой собственного уничтожения. Но его рука скользнула по спине и последние проблески здравого смысла исчезли, сметенные новой волной нахлынувшего желания.
Шунтаро резко перехватил её запястья и завёл за спину, лишая возможности двигаться. Мидзуки замерла, всё тело на мгновение стало одеревеневшим и напряжённым. Он играл с ней, заставляя то расслабляться, то снова сгорать от желания. Поймав туманный взгляд девушки, он лишь коротко ухмыльнулся.
– Такая покорность... Совсем не в твоем характере.
– Нет сил на сопротивление. Да и желания.
Мидзуки так тянуло к его губам, но Шунтаро был непоколебим. Железной хваткой он удерживал запястья, создавая дистанцию, от которой её тело выгибалось в дугу, а мышцы живота напрягались. Девушка бессознательно заёрзала у него на коленях в тщетной попытке сократить эти несколько сантиметров, отделявших от обжигающего тепла его тела.
Это сводило с ума. Его губы скользнули по её шее, едва касаясь кожи, и медленно спустились к ключице. Тихий стон вырвался вместе с дыханием. Мысли путались: неужели тот самый сон станет реальностью? Оценивать ситуацию было невыносимо – всё её существо требовало одного: продолжения. Это была продуманная пытка. Он намеренно доводил Мидзуки до того края, где гордость рассыпается в прах, и всё, чего хочется, – это молить его о большем.
В этот момент, когда его губы были в сантиметре от её, а всё тело кричало о необходимости этого прикосновения, дверь бесшумно отворилась и в комнату вошла Сэна. Девушка замерла на пороге, а её лицо, обычно сияющее подобранной улыбкой, было пустым. В широко раскрытых глазах, лишённых всякой театральности, отразилось не просто удивление, а медленное, невыносимое крушение целого мира. Она видела всё: позу Мидзуки, полузакрытые глаза, руки Шунтаро на её талии. И этот образ, словно кислотой, протравил в её сознании последние остатки надежды.
Мидзуки с трудом заставила себя повернуть голову. Движение было замедленным, пьяным. Когда взгляд наконец сфокусировался на подруге, она увидела не гнев, а катастрофу. Стыд, предательство, совершённое собственным же телом и слабость. И адресатов этого недоразумения было двое: и Сэна, и та, прежняя Мидзуки, которая бы скорее умерла, чем причинила боль единственному другу.
– Сэн... – имя застряло в горле.
Шунтаро не дрогнул и не изменил позы, продолжая сжимать запястья девушки за спиной одной рукой, а другой обвивать её талию. Мидзуки даже на мгновение показалось, будто его хватка стала чуть сильнее. Он наблюдал, как личная драма накладывается на химически инициированное влечение. Сэна, сама того не ведая, преподнесла ему в постель раскрепощённую Мидзуки и устроила этот спектакль. Ирония заключалась в том, что главная роль в нём была уготована ей самой.
– Я... я просто хотела... – голос подруги был едва слышным. В нём не было прежней сладости, только растерянность и детская беспомощность. Она сделала шаг назад, рука сама собой потянулась к дверному косяку, будто ища опоры.
Прозрение накрыло Мидзуки волной ужаса. Сэна пришла не «кстати». Она не могла не прийти. Её, вопреки всему, по-прежнему слепо и неотвратимо тянуло к нему. Вся её напускная уверенность рассыпалась в прах, и теперь она, как подраненный зверь, искала спасения у того, кто причинил ей боль. И нашла это спасение в объятиях своей лучшей подруги.
На последнем издыхании сил Мидзуки рванулась прочь от Шунтаро. Ноги не держали, и она с грохотом обрушилась на колени перед потрясённой Сэной. Сквозь дурманящую пелену в сознании выжглась одна-единственная чёткая мысль:
«Нет. Только не это. Только не с ней».
Позади раздалась тихая усмешка Шунтаро. Сэна не сводила с них глаз. Слёз ещё не было, но в них таилось полное и безучастное непонимание. Она медленно покачала головой, губы беззвучно шептали что-то в пустоту. И тогда её взгляд, остекленевший от неизмеримой боли, медленно оторвался от Мидзуки и тяжело поднялся до лица Шунтаро.
– Извините, что помешала, – прошептала девушка.
Она развернулась и вышла. Звук закрывающейся двери отрезал Мидзуки от мира, в котором ещё минуту назад существовала их дружба. Теперь она сидела на полу, парализованная и физической немощью, и стыдом, накрывшим с похмельной силой. Девушка неотрывно смотрела на дверь и чувствовала, как по щекам струятся слёзы. С огромным усилием Мидзуки отвела взгляд от двери и перенесла его на Шунтаро. Он продолжал сидеть на краю кровати, руки были безучастно спрятаны в карманах.
– Ты... знал, что она всё-таки придёт?
– Это было абсолютно предсказуемо, – ответил Шунтаро.
Его тон был спокойным, без единой ноты злорадства или сожаления. В этот миг что-то внутри Мидзуки словно проснулось. Не химия, нет, нечто глубже. Что-то, что годами спало под слоями профессионального безразличия и личной тоски, под грузом прошлого, которое учило её не чувствовать вообще ничего.
– Она же человек, Чишия! Ты ей нравился! Сэна приносила тебе кофе и верила каждому твоему слову.
– Значит я виноват в том, что случилось?
Мидзуки поднялась на ноги. Тело, ещё недавно дрожавшее от слабости, теперь было напряжено, как струна. Слова Чишии пролетели мимо, совершенно не задев слух.
– Знаешь, что самое неприятное? Не то, что ты использовал меня. Я сама сделала этот глоток. А то, что ты использовал её. Её чувства. Её боль. Ты все эти годы наблюдал за Сэной, прекрасно понимая её натуру, и даже не подумал остановить. Потому что её страдания для тебя... просто удобны.
Шунтаро молчал. И впервые за весь вечер его пронзительный, анализирующий взгляд стал просто пустым. Он не понимал вектора этой атаки и по всей видимости считал этот спор пустым.
– Я не испытываю к тебе ненависти, – продолжила она. – Мне тебя жаль. Потому что ты – единственный настоящий подопытный в этой комнате. Ты сам себя загнал в клетку собственного интеллекта и теперь не способен видеть ничего дальше.
– С каких пор ты начала придавать такое значение чувствам? – он едва заметно приподнял бровь. – Это просто последствие интоксикации. Завтра станет лучше.
Она сделала шаг к двери.
– Сегодня я впервые за долгие годы почувствовала что-то настоящее. И знаешь, что это было? Не тот бред, что ты с таким интересом наблюдал. А боль. И стыд. Я почти забыла, что вообще способна на это.
Мидзуки остановилась на мгновение.
– Хотя знаешь, забудь. Твой поступок, моя глупость... Всё это станет просто ещё одним неприятным воспоминанием. Для меня. А для тебя... Чёрт знает, что вообще творится в твоей голове.
Она выскочила из номера и побежала по коридорам, будто спасаясь от самой себя. Червовая игра с вынужденным раскрытием тайн, странное влечение к Чишие, ссора с лучшей подругой – всё это сплелось в один вязкий клубок, давящий изнутри. Мидзуки чувствовала себя грязной и глупой, словно её собственная жизнь стала чужой маской. Слёзы текли сами собой, оставляя солёные дорожки на щеках. Руки дрожали, колени подкашивались. За окнами коридора вспыхивали неоновые огни вечеринки, их резкий свет больно резал глаза. Басовая музыка, доносившаяся с улицы, будто била по мозгу, превращая мысли в пережёванную кашу.
Она остановилась, прижалась к стене и закрыла глаза. Но вместо облегчения пришёл страх. Дыхание стало прерывистым, грудь сжало так, будто воздух исчез. Сердце забилось слишком быстро, руки онемели, а в голове закружился ураган из огней, звуков и воспоминаний. Смертельные игры – как рваные кадры, мелькающие в памяти. Лица тех, кого она сама лишила права на дыхание. Пустые номера, зачищенные после «выбывших», пахнущие забвением. Всё это складывалось в калейдоскоп, где новые чувства перемешивались с давно забытыми, как старые фотографии, внезапно найденные в ящике. Влечение к Чишие – телесное или душевное? Она не знала. Его холодность, его бессердечность, словно стена, за которой скрывалось что-то недосягаемое. Предательство подруги – как нож, воткнутый в спину, но больнее было то, что она сама позволила этому случиться.
Мысли роились, как насекомые, не давая покоя. Что происходит? Кто она теперь? Боль... Она была везде: в груди, в висках, в пальцах, в дыхании. И всё же именно эта боль делала её живой. Живой, но какой ценой? Каждый вдох превращался в испытание, каждый удар сердца – в напоминание о том, что жизнь не принадлежит ей самой. Она ощущала себя куклой, которую дёргают за невидимые нити. Мидзуки захлебнулась собственным паническим ужасом. Мир вокруг распался на вспышки света и гул басов, а внутри – пустота и ощущение, что она падает в бездонную яму. Паническая атака накрыла с головой, лишая сил и возможности сопротивляться.
Она сдалась. Тело обмякло, руки бессильно скользнули вдоль стены, девушка сползла на холодный пол коридора. Слёзы текли без остановки, дыхание сбивалось, превращаясь в короткие судорожные вдохи. Внутри не осталось ни сил, ни воли – только пустота и желание исчезнуть. Минуты тянулись бесконечно. Но постепенно, словно сквозь мутную воду, до неё начали доходить звуки: шаги где-то вдали, собственное учащённое дыхание. Она сосредоточилась на нем – вдох, выдох, ещё один. Мир всё ещё был рядом.
Слёзы иссякли, оставив на лице стянутые следы. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но уже не рвалось наружу. Мидзуки подняла голову, оперлась ладонями о пол и заставила себя встать. Колени дрожали, но ноги сами сделали шаг. Затем ещё один. Она чувствовала себя сломанной, но именно это ощущение слабости и уязвимости стало странным источником силы. Нельзя останавливаться. Где-то впереди была душевно раненая Сэна, и только разговор с ней мог вернуть ей смысл.
Мидзуки обошла несколько коридоров, то и дело натыкаясь на случайных игроков и задавая один и тот же вопрос о девушке с короткими чёрными волосами. Но все лишь пожимали плечами, никто не видел её. Она даже не знала, в каком номере жила Сэна, поиски превращались в бесконечное блуждание по одинаковым этажам. Наконец, на пятом, взгляд зацепился за фигуру в полумраке. Коридор освещали всего две лампы, их тусклый свет рвал пространство на куски, оставляя длинные тени. Сэна опиралась спиной на гипсовое ограждение, голова была опущена на колени, словно пытаясь спрятаться от мира. Рядом валялась пустая бутылка дешёвого алкоголя, её стекло ловило редкие отблески света и отражало их, как холодные искры. Сцена выглядела так, будто время остановилось: тишина, полумрак, и фигура девушки, растворённая в собственном отчаянии.
– Сэна...
Подруга даже не подняла головы.
– Натрахались? – слова срывались с её губ, язык заплетался. – На что я вообще всё ещё надеюсь? Понравилось? Разбивать мне сердце и ложиться под Чишию?
Мидзуки застыла. Внутри всё перемешалось. Она никогда не видела Сэну такой злой, сломанной и чужой. Перед ней сидела не та тихая и добрая девушка, которую она знала, а кто-то другой, захваченный яростью и болью.
– Мы не...
– Не ври! – голос Сэны сорвался на крик. – Я видела, как он держал тебя, какими глазами смотрел! Ты что, совсем дура, если ничего не понимаешь? Прекрати! Прекрати строить из себя бесчувственную ледышку!
– Хватит! Давай спокойно поговорим!
Мидзуки сделала шаг вперёд, сердце колотилось так, что казалось оно вот-вот вырвется наружу. Она пыталась подобрать слова, но мысли путались. Вина жгла изнутри: да, её поступок был не случайностью, да, она знала, что рискует. Но разве всё было только её ошибкой?
Вдруг Сэна, вся в слезах, схватила с пола бутылку. Мидзуки успела лишь заметить движение и мир замедлился. В голове вспыхнула мысль: она бросит. И действительно бутылка полетела прямо в неё. В последний миг девушка вырвалась из оцепенения, резко отскочила в сторону. Стекло разлетелось вдребезги о стену позади, осыпав коридор осколками. Звук удара был оглушительным будто кто-то выстрелил из дробовика. Она медленно повернула голову обратно к подруге. Сэна сидела на коленях, глядя на свою руку с недоумением, словно сама не верила, что это сделала.
«Она могла меня убить...»
– Прости... я... – сорвалось с её губ, и Сэна снова расплакалась.
Мидзуки медленно подошла, опустилась на колени и осторожно обняла её. Подруга вцепилась в неё, будто в единственную опору, и несколько минут они сидели так, пока Сэна рыдала навзрыд, захлёбываясь собственным отчаянием.
– Где твой номер? – тихо спросила Мидзуки, когда слёзы немного иссякли.
Девушка вяло махнула рукой на дверь за их спиной. Мидзуки облегчённо вздохнула, идти далеко не придётся. Она подняла ослабевшее, опьянённое тело и медленно открыла дверь. Свет включать не стала: тьма казалась более уместной. Аккуратно уложила её на кровать. Сэна свернулась калачиком, обняла колени и замерла, словно пытаясь исчезнуть. В полумраке угадывались очертания дорогой мебели: массивный стол из тёмного дерева, телевизор, мягкие кресла. Но взгляд сразу притянул хаос на столе.
Флаконы, шприцы, какие-то медицинские инструменты – всё это лежало вперемешку, словно после поспешной работы. Сердце сжалось: это было не просто «аптечка для выживания» обычной медсестры. Здесь чувствовалась системность. Она вспомнила слова Чишии. Всё сходилось. Сэна занималась чем-то неправильным. И теперь, глядя на этот стол, Мидзуки впервые ощутила не только тревогу, но и страх, предчувствие беды.
– Прости... я вспылила, – послышался тихий шёпот из-за спины.
– Я всё понимаю, но дай мне объясниться...
Тишина. Никаких возражений.
– Сэна... ты единственная моя подруга. Единственный человек, кто был рядом и в прошлом, и теперь, в этом аду. За тебя я переживаю больше всего, и именно тебя я ценю. Но ты изменилась... и не в лучшую сторону. Я не понимаю, ты всегда была такой, или что-то случилось? Я знаю Масато давно, и он принесёт только неприятности. Не знаю, в какие игры вы играете, но я не хочу, чтобы в итоге тебе было больно.
Она сделала паузу, вдохнула, и слова сами прорвались наружу:
– Между мной и Чишией ничего нет. То, что ты видела... это последствия моих глупых ошибок. Та бутылка воды... она предназначалась не мне. Я поняла это слишком поздно. Я не оправдываюсь, но...
«Скажи хоть что-то... пожалуйста...» – пронеслось в голове Мидзуки. Она чувствовала, как сердце сжимается: если Сэна отвернётся сейчас, то всё рухнет окончательно.
– Не надо, Мидзуки. Я всё понимаю, – наконец произнесла девушка.
Она перевернулась на спину и уставилась в потолок, будто пытаясь найти там ответы, которых не существовало. Мидзуки медленно подошла и села на край кровати. Внутри всё дрожало: страх потерять её, страх остаться одной.
– Я слишком долго была его марионеткой... глупой дурочкой, которая пыталась верить, что между нами может быть хоть что-то. – голос Сэны дрожал, в нём звучала горечь. – Это было безумие – пытаться соблазнить его афродизиаком. Но, если честно... я просто отчаялась. Увидев тебя на его коленях, там, где по праву за все мои страдания долгие годы должна была оказаться я... – она горько усмехнулась. – Но судьба всегда играет по своим правилам.
Мидзуки чувствовала, как слова подруги оседают внутри, оставляя следы, похожие на ожоги. Сэна действительно верила, что всё это было её местом... её правом. А её подруга – случайная ошибка.
«Как же глубоко она застряла в этом аду...»
Сэна резко поднялась, достала из маленького шкафчика бутылку неизвестного алкоголя и разлила по двум стаканам. Один протянула Мидзуки, но та покачала головой. Девушка лишь пожала плечами и залпом осушила оба.
– Не стоит. Утром тебе будет очень плохо.
– Поверь, хуже, чем сейчас, уже не будет.
Она прошла к окну и замерла. За стеклом раскинулся мёртвый Токио, освещённый полной луной и россыпью звёзд. Город выглядел чужим, вымершим, но в его тишине было что-то завораживающее. Мидзуки смотрела на её силуэт, очерченный холодным светом.
– Я скучаю по нашей работе... по совместным сменам, – сказала Сэна чуть мягче, уголки её губ вытянулись в слабой улыбке. – Я злилась, когда ты уволилась. Но в то же время... испытывала гордость. За то, что хотя бы один из нас решился пойти против начальства и его грязных схем.
Мидзуки ответила ей тёплой улыбкой.
– Я всё думала о том, куда мы попали... Что это за мир, где каждый день приходится проживать как последний? – уставше произнесла Сэна. – Мидзуки, ты не думала о том, что мы, возможно, уже мертвы и находимся где-то на пороге? Слишком часто приходится думать о жизни и смерти. В чём наш смысл, какая у нас цель? Прожить полноценную жизнь, полную хороших воспоминаний? Только вот это даже не от нас зависит, а от обстоятельств и положения в обществе.
Мидзуки некоторое время молчала, глядя на подругу. Внутри всё сжалось от её слов, но она заговорила шёпотом:
– Я тоже думаю об этом. Иногда кажется, что мы уже перешли ту грань, где жизнь и смерть различаются. Но знаешь... даже если мы мертвы, даже если это какой-то порог, у нас всё равно остаётся выбор. Мы можем прожить эти дни как мучение, а можем прожить их как возможность – пусть короткую, но всё же нашу.
Она сделала паузу, вдохнула и продолжила:
– Смысл не в том, чтобы собрать «правильные» воспоминания. Смысл в том, чтобы хотя бы один раз почувствовать, что ты жива. Пусть это будет смех, слёзы, боль или даже страх. Всё это – доказательство, что мы ещё здесь. И пока мы можем чувствовать, мы не потеряны.
Сэна опустила взгляд, её пальцы нервно теребили край одежды.
– Ты говоришь так, будто всё ещё веришь в надежду...
– Не знаю, верю ли я, – ответила Мидзуки, – но если мы перестанем это делать, то этот мир окончательно нас проглотит. А я не хочу, чтобы он забрал у меня тебя.
Подруга повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза. Взгляд был тяжёлым, чуть затуманенным от алкоголя. Сэна пошатывалась, но всё же пыталась держать себя в руках.
– Ты изменилась.
– В смысле?
– Стала... добрее, что ли. Сложно провести параллель между той Мидзуки, которую я знала, и той, что сидит сейчас передо мной и толкует такие морали.
Девушка напряглась, не понимая, к чему ведёт Сэна. Та сделала ещё один глоток, прошла к кровати и, не раздеваясь, забралась под одеяло, отвернувшись.
– Я хочу, чтобы ты знала: мне действительно жаль.
– Ты о чём?
Сэна рвано вздохнула.
– Кажется, я уже начинаю бредить... слишком много выпила. Иди в свой номер, мне нужно отдохнуть. Сегодня был тяжёлый день.
– Ладно... Тогда до встречи. Надеюсь, у нас наконец появится возможность поговорить. Я... скучала.
Сэна не ответила, вероятно, уже уснула. Мидзуки поднялась и направилась к выходу, но взгляд снова зацепился за стол, утопающий в беспорядке. Среди хаоса вокруг него выделялась коробка, набитая одинаковыми флаконами. Она приблизилась и остолбенела: возле ножки стола стояла коробка, доверху заполненная эсциталопрамом.
– Что за...
Сердце забилось в бешеном ритме. Когда‑то она обыскала все ближайшие аптеки в поисках этого антидепрессанта, отчаянно боролась с симптомами, с пустотой и безразличием, с тремором, вялостью и тревожностью. А здесь – целая коробка.
Это открытие несло в себе не только неожиданность, но и тревогу. Вопросы возникали сами собой – почему именно здесь, в номере Сэны, оказалось такое количество препарата? Случайность ли это или часть чего‑то большего? Девушка пошевелилась на кровати, и это движение заставило Мидзуки поспешно выйти из комнаты.
Внутри росло чувство опасности. Ей хотелось поговорить с Чишией, но их последний разговор оставил неприятный осадок. К тому же, его вряд ли волновало бы состояние Сэны. А напрямую признаться в собственной проблеме она не решалась.
***
Бесконечная комната была застольем для одного. Стены, выцветшие до цвета старой чайной заварки, хранили призрачный узор из тех самых крошечных цветочков с кухни её детства. Воздух пропах мёдом и пылью на консервах джема. Словно кто-то устроил чаепитие для призраков, заставив стол горами леденцов, марципановых роз и печенья с пророчествами, которые крошились, не успев быть прочитанными.
И посреди этого сахарного забвения – стул. А на нём – мать, сидящая спиной, в том самом, до боли знакомом, потертом домашнем платье. В её руке – фарфоровая чашка с позолотой. Она напевала странную, рваную мелодию, а затем её пальцы обхватили рукоять длинного ножа. Лезвие плавно вошло в кремовую гладь торта, возвышавшегося в центре, как розовый замок из безе. Металлическая лопатка с скрежетом перенесла идеальный кусок на её тарелку.
«Что за праздник? День рождения? Чей?»
В их доме такое не праздновали. Сладости были не лакомством, а знаком чужой жизни, которую Мидзуки видела только по телевизору. Всплыла обрывочная картинка: день рождения, она сама, с комком надежды в горле, купила на скопленные мелочи маленький, корявый торт. Жест отчаяния: «Вот она, я! Посмотрите на меня! Я есть!»
Чем же закончился тот день? Память, как разбитое зеркало, показывала осколки. Пятница. Скрип ключа в замке. Голоса, нарастающие, как эхо. Глухой удар – не тарелки, нет. Что-то тяжелее. Хрустальная ваза, давний подарок кому-то? Или это было тише?
– Опять ты слишком медлительная, Мидзуки. Все кролики уже разбежались, а ты всё стоишь на краю и заглядываешь в нору. Но в нашей норе, малышка, не найдешь ничего, кроме плесени да осколков кривых зеркал.
Мидзуки не могла пошевелиться. Сквозь тонкую ткань домашней рубашки запылал старый шрам на спине, будто по нему провели раскаленной кочергой.
– Я всего лишь хотела, чтобы мы были... нормальной семьей.
Мать тихо рассмеялась. Ее пальцы судорожно сжали рукоять железной лопатки, белые от напряжения костяшки проступили сквозь кожу.
– Нормальной? – она медленно подняла голову. – Если бы не ты, мы, возможно, и смогли бы притвориться ими. Сыграть в счастливую семью. Но ты вошла в наш мир и всё рассыпалось.
– Я ничего тебе не сделала, – прошептала Мидзуки, чувствуя, как подкашиваются ноги.
– Ничего? – мать резко развернулась, в ее глазах плясали отражения адского пламени. Ее голос сорвался на шипящий, ядовитый шепот, обжигающий кожу. – Ты – мое растянутое белье на животе. Мои расплющенные сны. Из-за тебя отец потянулся к той, что не пахнет детской присыпкой и молочной отрыжкой. Ты выгрызла из меня всё: амбиции, силы, саму душу. Твой первый крик я встретила не умилением, а волной чистой, животной ненависти. Меня заставили! Заставили родить тебя в тридцать шесть, когда моя карьера наконец взлетела! У меня были планы, чертовка! А ты... ты стала темным пятном на всех чертежах моего будущего. Лунная красавица... – ее губы искривились в гримасе. – Зачем ты принесла в дом тот торт? Чтобы напомнить мне о долге, который я ненавижу?
Девушка инстинктивно сделала шаг назад, по спине пробежали ледяные мурашки. Она промолчала, закусив губу.
– Ты до сих пор не понимаешь? Этот мир требует действий, а не вопросов. Здесь все должны бежать, чтобы оставаться на своем месте! А ты вечно стоишь в раздумьях, уткнувшись в свои книжки. Ты была неправильного размера с самого начала.
Мать поднялась и начала медленный, хищный круг вокруг дочери, проводя острием лопатки так близко от ее кожи, что та чувствовала исходящий от металла холод.
– Какого же размера я должна быть? Чтобы, наконец, стать для тебя «правильной»?
– Все задают один и тот же глупый вопрос: «Кто ты?», – пропела мать, словно колыбельную. – Но никто не спросит: «Как глубоко нужно разрезать, чтобы докопаться до ответа?»
– И что же я найду в этих порезах? – Мидзуки смотрела прямо перед собой на выцветшие обои. – Ответ? Или просто вечное наказание за то, что я осмелилась его не знать? Скажи, в чем разница между болью, что исцеляет, и болью, что просто уродует?!
Мать замерла у неё за спиной, став воплощением тишины перед бурей. И снова накатил тот самый ужас – парализующий, вышибающий разум и волю, оставляющий лишь первобытный страх. Женщина наклонилась, ее губы почти коснулись уха девушки.
– Королева кричала: «Наклонись, и я отрублю тебе голову!» – ее шепот был сладок и ядовит. – А я шепчу: «Не двигайся, не дыши. Или я помогу тебе наконец-то что-то почувствовать». Ведь ты же ничего не чувствовала, моя маленькая, бесчувственная девочка?
– Может быть... Я не чувствовала потому, что вся «любовь», что ты предлагала, была лишь формой боли?
Хрустальная слеза скатилась по щеке и упала на пол, исчезнув без следа. В ответ воздух рассек знакомый свист. Острая, обжигающая боль пронзила спину. Но из разреза хлынула не алая кровь, а что-то густое, черное и вязкое – чернила, темные, как ночь без звезд, как из опрокинутой чернильницы. Они струились по ее спине, капали на бледные половицы и растекались, складываясь в слова: «Слишком медленная», «Никогда не достаточно», «Пустышка».
Мидзуки рухнула на колени, захлебываясь не криком, а гнетущей, всепоглощающей тишиной. Мать наблюдала за своей работой, вращая в пальцах запачканную чернилами лопатку с удовлетворением садовника, подравнивающего увядший бутон.
– Вот. Теперь и у тебя есть своя улыбка. Глубокая, по самую душу. Только смотри не оборачивайся. Не смей видеть свое отражение в этой луже. А то поймешь, насколько оно... безобразно.
Мир поплыл.
– И запомни раз и навсегда, – голос матери уже растворялся, уносясь в небытие, но каждое слово впивалось в сознание. – Одни шрамы – просто память о боли. А другие... другие – это дверь. В темноту. Или к свету. Реши, в какую сторону ты ее откроешь. Ибо в следующий раз... в следующий раз я вырежу тебя целиком.
Комната растаяла, как сахарок на языке. И она осталась одна на коленях, в липкой, чернильной луже, что была не кровью, а вывернутой наизнанку, облепившей душу историей. Историей, которую ей предстояло или принять, или сжечь.
Сознание вырвало ее из бездны, как утопающую. Мидзуки подскочила с матраса, опираясь на трясущиеся руки. Грудь вздымалась в сбивчивом, прерывистом ритме, сердце колотилось о ребра, словно птица, попавшая в капкан. Инстинктивно и почти неосознанно, ладонь рванулась за спину, скользнула по влажной от холодного пота коже, выискивая знакомую, отвратительную выпуклость шрама. Не сочится ли? Не горяча ли она на ощупь? Под пальцами лишь гладкая, давно зажившая кожа, но по ней, словно от прикосновения невидимого пера, бежали мурашки.
В ушах, заглушая звон тишины, все еще звучал тот металлический, отчужденный голос, повиснув в воздухе: «...некоторые – это дверь». Ноги сами понесли по холодному полу. Девушка остановилась перед большим зеркалом в темноте, не решаясь включить свет – боялась увидеть в яркости не себя, а ту, другую, из кошмара. Отражение было призрачным: лицо – бледная маска, под глазами – фиолетовые тени усталости и страха. Она всматривалась в свои собственные глаза, в их глубину, пытаясь разглядеть в них ту самую «неправильную» девочку – ту, что была «слишком медлительной», «слишком слабой», «не того размера». Но находила лишь пустоту. Отстраненность. Будто смотрела не в зеркало, а в заброшенное окно чужого дома.
Мидзуки вошла в душ и откинула голову, позволив воде бить прямо в лицо, затопляя глаза, рот, нос. Попытка стереть с кожи невидимую грязь воспоминаний, смыть с губ привкус тех слов, что стекали по ней чернильными реками. Она хотела почувствовать кожу заново. Свою, а не ту, что принадлежала матери в ее кошмарах.
Поворот. Спиной к потоку. Вода устремилась вниз по позвоночнику, и ее прикосновение к шраму было не болью, а ключом, повернувшим замок в памяти. Не сама боль от удара, не свист лопатки, а одно-единственное слово, брошенное ей вслед, как камень, но преобразившееся в нечто иное. «Дверь».
Вошла бы она в нее, если бы та вела в новую боль, в продолжение этого ада? Или... что скрывалось за ней? Что осталось от нее самой, Мидзуки, под всеми этими слоями страха и чужих определений? Она медленно сжала кулаки. Ногти впились в влажную кожу ладоней, и это маленькое, осознанное усилие боли, своей собственной, а не навязанной, успокоило. В туманном от пара отражении в стекле душевой кабины что-то изменилось. Плечи расправились. Взгляд, еще мгновение назад пустой и потерянный, встретился с ее собственным и в его глубине, сквозь пелену воды и усталости, вспыхнула крошечная, но твердая искра решимости.
***
Солнце слепило, отражаясь от водной глади. Воздух звенел от смеха и беззаботных голосов. Девушки у бассейна щебетали, их загорелые тела отсвечивали золотом, но Мидзуки стояла в тени, пытаясь, как обычно, выцарапать из себя хоть что-то – привычное раздражение, спасительную пустоту. Обычно это срабатывало.
Но не сегодня. Вместо привычного онемения внутри клубилось что-то тяжёлое. Ком подкатывал к горлу, сжимая его, мешая сделать вдох. У этого кома было имя – Сэна. Внезапно, с новой силой, накатило воспоминание: её взгляд, вчерашняя истерика, та самая коробка... Мидзуки моргнула, на ресницах выступили слёзы. Она коснулась влаги пальцами, застыв на мгновение. Это было что-то новое. И оттого пугающе странное.
Двери лифта с тихим шелестом раздвинулись, выпустив её в прохладную, залитую светом пустоту лобби. Мидзуки шла, не видя ничего вокруг, увязнув в потоке своих мыслей, и потому столкновение оказалось внезапным. Она едва не натолкнулась на Масато. Мужчина, казалось, возник из ниоткуда, нарушив хрупкую изоляцию её мира. Его взгляд, скользнув по её фигуре, задержался на лице, выхватывая из теней следы недавних слёз. И тогда он медленно улыбнулся, но в уголках его глаз собрались лучики любопытствующих морщинок.
– Собрания не будет. Агуни отменил. У тебя другое задание.
Он сделал паузу.
– Номер 317 нужно зачистить. Предыдущие жильцы... выбыли. Нужно разобрать их вещи, что ценное – сдать. Весь хлам – утилизировать. И побыстрее, новых игроков всё больше с каждым днём.
Девушка нахмурилась.
– Ты всегда говоришь так, будто речь идёт не о людях, а о мусоре.
– А что, по-твоему, остаётся от человека после того, как он выбывает? – Масато чуть склонил голову, в голосе прозвучала насмешка. – Пара тряпок, украшения, пустые бутылки. Всё это не имеет значения.
– Удивительно, как легко ты обесцениваешь чужую жизнь.
– Я? – он рассмеялся. – Ты всё время лепишь из меня карикатурного злодея.
– Хочешь сказать, ты невероятно доброй души человек?
Масато осмотрел её с ног до головы, скользнув по изгибам, задержался на лице, а затем взглядом упёрся куда-то в сторону, в пыльные настенные часы, которые давно остановились. Можно было заметить, как мужчина едва сжал кулаки, но быстро расслабился, а затем положил ладонь Мидзуки на плечо.
– Часы встали, – произнёс он задумчиво. – Интересно... их время вышло, или они просто снова досчитали до чьего-то конца?
***
И что это было? Бесконечный коридор «Пляжа» поглощал звук. Каждый раз, выполняя эту работу, она чувствовала, как грязь въедается в кожу. Но сегодня было иначе. Сегодня внутри происходила какая-то неизвестная борьба. Мидзуки остановилась перед дверью в номер 317. Глубокий вдох был уже не попыткой успокоиться, а подготовкой к погружению в чужие руины. Пальцы сами потянулись за спину и провели костяшками по шраму сквозь ткань. Осознанный жест. Прикосновение к старой боли как к единственному источнику силы.
Она нажала на ручку, дверь поддалась с тихим скрипом, будто сопротивляясь чужому вторжению. Воздух внутри мгновенно ударил в лицо – спертый, холодный, с привкусом пыли и застоявшейся влаги. Комната была не просто пустой. Она казалась выжженной изнутри, лишённой тепла и следов присутствия. Опустошённость ощущалась в каждой детали: распахнутые дверцы шкафа висели неловко, словно их вырвали в спешке; торчали вывернутые ящики комода; вещи валялись на полу, потеряв значение и порядок. На тумбочке стоял наполовину пустой стакан воды – прозрачный, с тонкой полоской осадка на дне. Казалось, кто-то собирался сделать глоток, но внезапный зов или страх сорвал его с места, оставив недосказанность в стекле. Мидзуки застыла на пороге, словно сама стала частью этой сцены. Глаза медленно скользили по хаосу, впитывая атмосферу, и в этот миг она почувствовала, что комната говорит с ней без слов. Лицо девушки постепенно стало каменным, лишённым выражения – так легче было выполнять свою работу.
Она шагнула внутрь и механически начала перебирать вещи. Мягкая ткань брошенной кофты ещё хранила тепло тела, но теперь казалась чужой и ненужной. Холодный осколок разбитого бокала будто напоминал о внезапности произошедшего. Каждый предмет был молчаливым свидетелем трагедии, застывшим в этом помещении. И Мидзуки понимала: её роль здесь не была ролью спасителя. Она была могильщиком – той, кто собирает остатки чужой жизни, фиксирует следы исчезновения и закрывает дверь за теми, кто уже не вернётся. Девушка двинулась дальше вглубь комнаты, подчиняясь давно заученному алгоритму. Черный мусорный пакет шелестел в руке, она наклонилась, чтобы подобрать с пола бесформенную темную кофту, и в этот момент слишком резко развернулась к комоду, чтобы проверить еще один ящик. Острый край стола с размаху вонзился в бедро обжигающей молнией боли и перехватывая дыхание. Тело, предательски подкосившись, отбросило ее на кровать. Пружины жалобно взвизгнули, а подушки подпрыгнули и мягко обрушились на девушку, словно пытаясь утешить. Мидзуки лишь зажмурилась, вжимаясь спиной в одеяло, пока волны горячей боли медленно отступали, оставляя после себя лишь ноющую ломоту в кости.
Она лежала на чужой кровати, втиснутая в подушки, и смотрела в потолок, уставившись в одну точку. Утренние размышления снова закружились в голове. А что, если бы? Что, если бы Сэна не зашла? Они бы закончили начатое? И что потом? Утро. Неловкость. Или, наоборот, простота физиологии, без обязательств. Это был бы всего лишь один вечер, который она теперь пыталась бы с тем же усердием запихнуть в черный мусорный пакет, как эти вещи? Или что-то иное? Девушка провела ладонью по лбу, словно это помогло бы очистить голову от лишних мыслей.
Мидзуки с силой оттолкнула разметавшиеся подушки и поднялась, загоревшись желанием поскорее покончить с этим. Она потянула за рукав смятую кофту, и та безвольно скользнула на пол, прямо в пасть черного пакета. Каждый осколок, падая в пакет, отзывался безразличным стуком. Потом пошли вывернутые ящики комода: одинокая серьга, флакон духов с остатками терпкого аромата, куча пустых бутылок. Всё это летело в черную бездну, теряя форму и историю.
«Заниматься порядками в безумном мире... Масато никогда не был таким педантом. Он точно это придумал лишь для того, чтобы чем-то меня занять. А может он рассчитывает, что мне будет противно, и я прибегу умолять дать другое задание?»
Наклонившись, чтобы подобрать рассыпавшиеся журналы, Мидзуки почувствовала знакомый жесткий упор кобуры на пояснице. Автоматическим жестом пальцы скользнули по рукояти, проверяя надежность крепления. И в этот миг её пронзила странная, почти кощунственная мысль: хорошо, что не придется сегодня его использовать. Не надежда, а скорее усталое облегчение, похожее на то, что испытываешь, избежав очередной аварии на скользкой дороге. Не нужно будет чувствовать отдачу, слышать оглушительный хлопок, видеть то, что бывает после. Сегодня её работа была тихой и спокойной.
«Глупо полагать, что я, имея за спиной опыт работы в медицине, буду брезговать чужими тряпками... Конечно, на себя не надену... Но уборка – это просто уборка.»
Она выпрямилась, взгляд упал на наполовину пустой стакан на тумбочке. Прозрачный, с тонкой полоской осадка на дне. Кто-то собрался сделать глоток, но его сорвали с места. Мидзуки резко опрокинула стакан в пакет. Вода брызнула на темный пластик, оставив мокрое пятно, и тут же впиталась в ткань кофты. Она затянула пакет, воздух с шипением вырвался наружу, словно последний вздох.
«Может я всё-таки была с ним резка? Может не стоило говорить последнюю фразу... Чишия ни в чём не виноват, да и у меня своя голова на плечах есть...»
Пальцы скользнули под первую подушку, нащупав лишь холодную простыню. Затем под вторую и там, вмятые в перья, они наткнулись на нечто твёрдое и угловатое. Сердце на мгновение замерло, и она инстинктивно оглянулась на дверь. Под подушкой лежали две карты. Первая – потрёпанная двойка бубен, с надрывом на уголке. Вторая – туристическая карта Токио, сложенная в несколько раз. Прятать что-то здесь, в последнем убежище, куда ты доверчиво кладёшь голову... В этом жесте сквозило отчаянием.
Она развернула карту. Ее поверхность была исчерчена тонкими стрелками, маршрутами, проложенными от «Пляжа» вглубь города и за его пределы. Крошечные крестики отмечали здания, на полях ажурным почерком были выведены символы и цифры. Взгляд перешел на игральную карту. Самая младшая. Мысли закрутились, прорывая апатию запретным интересом. Она вгляделась в комнату. Следов крови не было. Ни пятен, ни разводов, ни запаха. Ничего. И тогда родилась новая, почти нереальная мысль, от которой сердце ёкнуло.
«Он не убит. Он... сбежал?»***
Мидзуки искала уединения, уголка, где можно было бы спрятаться от всевидящих глаз и обдумать находку, что жгла карман. Именно поэтому она замерла на краю газона, увидев знакомую фигуру. Куина. Она сидела в позе лотоса на прохладной траве, спина была идеально пряма, а руки лежали на коленях раскрытыми ладонями вверх. Знакомая казалась неотъемлемой частью этого пейзажа и у Мидзуки возникло стойкое ощущение, что она ждала именно ее.
– Нашла что-то, что не входило в твои обязанности? – голос Куины был тихим. Она не поворачивала головы, глядя куда-то вдаль, в глубь аллеи, где сливались тени кленов.
Мидзуки непроизвольно вздрогнула, пальцы в кармане инстинктивно сжали заветный прямоугольник. Сердце забилось тревожным перезвоном.
– ...Что ты имеешь в виду? – выдавила она, пытаясь погасить дрожь в голосе.
Только тогда Куина медленно повернула голову. Солнечный свет упал на ее лицо, подсветив безмятежные и в то же время пронзительно-четкие черты.
– Судя по тому, как ты задумчиво плетешься по аллее... Ты нашла что-то, что не должна была.
В этой фразе и прямом, но не навязчивом взгляде Куины, пошатнулась уверенность Мидзуки в своей осторожности. Она долго держала всё в себе, и теперь не была уверена – это усталость, желание наконец выговориться или то, что именно Куина казалась сейчас единственным человеком, которому можно довериться полностью?
Мидзуки колебалась. Слова уже подступали к губам, но она боялась, что, произнеся их, потеряет контроль над собой. Стоило ли открываться? Стоило ли рисковать тем, что её тайна станет кому-то известной? Движимая внезапным импульсом, она сделала шаг вперёд. Голос стал тише, превратившись в доверительный шёпот.
– Допустим... кто-то оставил после себя не просто мусор.
Она внимательно следила за лицом Куины, выискивая малейшую реакцию, но та оставалась невозмутимой.
– И тот, кто «это» оставил, исчез, – подбирая слова, стараясь говорить спокойно. – И я не понимаю. Я чувствую, что держу в руках не просто «что-то». А что-то опасное. И от этого не по себе. Потому что если это то, о чем я подумала... то это значит, что здесь возможны вещи, о которых мы мечтали. И это значит, что за эту надежду... можно заплатить той самой ценой, которую заплатили предыдущие жильцы.
Она выдохнула, исчерпав запас своей смелости, и ждала. Ждала осуждения, предупреждения или отстранения. Но Куина лишь медленно кивнула, взгляд стал еще более пристальным.
– Страх указывает не только на опасность. Но и на то, что действительно важно. Если то, что ты нашла, вызывает в тебе такой страх... значит, ты на верном пути.
Затем, одним плавным, без малейшего усилия движением, Куина поднялась с земли.
– Но чтобы дойти до определённой точки, нужна не только цель. Нужно уметь постоять за себя. Твое тело... – знакомая сделала легкую паузу, – все еще замирает, когда должно действовать. Исправим это.
Не дав Мидзуки опомниться, Куина мягко взяла ее за запястье, явно что-то задумав.
– Прежде чем что-то решать с этой находкой, тебе нужно перестать бояться собственной тени. Начнем с самого простого – с падения. Слабый удар лишь разозлит противника. Сначала ты должна научиться тому, без чего любой бой самоубийство.
– Падать я хорошо умею. Но к чему это всё?
Куина усмехнулась, а затем повела Мидзуки на открытый участок мягкого газона, где солнце освещало ровную площадку.
– Мир будет пытаться схватить тебя, повалить, поставить на колени. Твоя первая задача – не даться.
Она отпустила руку Мидзуки и встала напротив, приняв устойчивую, но расслабленную стойку.
– Сейчас я толкну тебя. Не сопротивляйся падению. Прими его. Прочувствуй. Твое тело помнит, как быть хрупким. Напомни ему, как быть упругим.
Прежде чем Мидзуки успела кивнуть, ладонь Куины легла на ее плечо и заставила сделать шаг назад. Мышцы спины и ног напряглись в бесполезном сопротивлении. Но давление не ослабевало, и равновесие было безжалостно нарушено. Мидзуки завалилась на спину. Удар смягчил газон, но все равно вышиб дух. Она лежала, уставившись в безмятежно-синее небо.
– Дыхание перехватило? – голос Куины звучал прямо над ней. – Это потому, что ты его задержала. Выдыхай в полете. Выдыхай при ударе. Воздух – это амортизатор. Снова.
Они повторяли это снова и снова. Падение на спину, на бок, кувырком через плечо. Сначала Мидзуки коченела, ее тело, привыкшее к точности и контролю над пистолетом, отчаянно сопротивлялось этой потере управления. Но постепенно, под монотонные, точные команды Куины, что-то начало меняться.
– Не лови себя рукой! Прижми локоть, ударься всей лопаткой!
– Расслабь шею! Голову не запрокидывай!
– Ноги не в небо! Сгруппируйся!
И вот в очередном падении, в тот миг невесомости между толчком и приземлением, она не задержала дыхание. Резкий, гортанный выдох вырвался из легких вместе с остатком сопротивления. Удар о землю отозвался не болью, а глухим, плотным стуком. Она откатилась по инерции и тут же встала на колени, не чувствуя ни паники, ни растерянности. Только пульсацию в мышцах и учащенное, но ровное дыхание.
– Лучше, – коротко бросила Куина. – Теперь твое тело знает, что земля – не враг. Она – точка отсчета. С нее начинается следующий шаг.
Мидзуки поднялась с колен, отряхивая влажные травинки с ладоней. Впервые за день она чувствовала не изнеможение, а странную, чистую усталость – не ментальную, а физическую, почти приятную.
– Но что делать, когда страх указывает не на внешнюю угрозу, а на что-то внутри? На... пустоту, в которой, кажется, можно исчезнуть? Как падение без конца.
Куина внимательно посмотрела на нее, скрестив руки на груди.
– Страх пустоты – это все тот же страх. Просто более искушенный, – ее голос звучал без осуждения. – Ты боишься не того, что в тебя попадут. Ты боишься, что пуля пройдет насквозь и не встретит на своем пути ничего – ни кости, ни сердца, ни памяти.
Слова Куины попали точно в цель, Мидзуки невольно сглотнула.
– Так и есть. Я собираю осколки чужих жизней, потому что своих уже не осталось.
– Глупость, – отрезала Куина, но без злости. Скорее, с оттенком усталой мудрости. – Ты же нашла что-то полезное. Значит, инстинкт еще не умер. Ты боишься этой находки, потому что она доказывает – внутри тебя еще есть что-то, что можно повредить. А значит, что-то, что можно спасти.
Она сделала шаг вперед.
– Твое падение сегодня – это метафора. Ты упала, чтобы научиться касаться дна и отталкиваться от него. Дно – это не конец. Это единственная твердая почва, которая у нас есть. Страх, боль, пустота... Прими их. Слейся с ними, как ты сливаешься с землей при падении. И тогда они станут твоей опорой, а не тюрьмой.
Мидзуки молчала, переваривая ее слова.
– То есть... клетка открывается изнутри? – медленно проговорила она.
– Клетка – это просто комната, в которой ты решила остаться. Дверь не заперта. Она тяжелая, да. Но чтобы ее открыть, нужно сначала перестать упираться в нее плечом, пытаясь удержать закрытой. Нужно обернуться, взяться за ручку и потянуть на себя.
Она протянула руку, помогая Мидзуки окончательно подняться на ноги. Куина показывала ей не грубые броски, а точное искусство. Как, используя импульс противника, выскользнуть из захвата за запястье, повернув руку под углом, который кажется невозможным. Как, если тебя толкают, не отвечать силой, а отступить, погасив удар, перекатиться и сразу подняться на ноги.
Вокруг пространство жило своей жизнью. Из кустов доносился тихий шелест листвы, редкие крики птиц, и далёкий шум воды. Этот фон делал тренировку ещё более сосредоточенной: чужая радость оставалась где-то там, а здесь царила тишина, наполненная дыханием и движением. Мидзуки наблюдала за Куиной, и каждый приём казался ей не просто техникой, а проверкой на доверие. Сказать ли о своём страхе? О том, что движения кажутся слишком резкими, слишком чужими? Она знала: Куина не осудит. Но решиться всё равно было трудно.
Девушка наблюдала внимательно, но внутри понимала: даже если Куина научит её десяткам приёмов, в реальной игре, особенно если выпадет пиковая, она вряд ли сможет их применить. Сила и жесткость никогда не были её стороной. Её максимум – плавание в бассейне и лёгкие тренировки в спортзале, где движения были размеренными, а дыхание спокойным. Там она чувствовала себя уверенно, но здесь, рядом с Куиной, её слабость ощущалась особенно остро. И всё же именно эта терпеливая настойчивость рождала взаимопонимание. В спокойных объяснениях Куины было больше поддержки, чем давления. Мидзуки понимала: рядом с ней она может быть слабой и всё равно учиться.
– Не борись с силой, – звучал ровный голос Куины, пока ее пальцы смыкались на руке Мидзуки. – Перенаправь ее. Сила, которую ты тратишь на сопротивление, должна работать на твое освобождение.
Минута за минутой Мидзуки повторяла движения. Сначала тело было деревянным, разум замутнен неловкостью за неуклюжесть. Она падала грубо, сбивая дыхание, конечности не слушались. Но постепенно, под спокойные, точные инструкции Куины, что-то начало меняться. Она почувствовала, как ее вес смещается, как можно использовать землю как союзника, а не как препятствие.
– Погоди, это там Чишия?
Мидзуки резко повернулась в сторону, куда смотрела Куина. Знакомая сделала легкое, почти невесомое движение, подставив ногу под опорную ногу девушки. Она почувствовала, как мир опрокидывается.
– Так и знала.
– Не придумывай.
– А ты не отвлекайся. Даже когда начинаешь верить в себя – будь начеку.
Куина, не отпуская ее запястья, мягко контролировала каждую фазу падения, направляя так, что удар о мягкую траву был лишь глухим, безболезненным выдохом. Мидзуки замерла на спине, раскинув руки, глаза широко распахнуты. В ушах звенело от адреналина, грудь вздымалась, пытаясь поймать воздух. Над ней простиралось бесконечное небо, такое огромное и безмятежное после микроскопического мира ее страха. Тень Куины склонилась, заслонив вид.
– Ты боишься падения, – прозвучал ее голос, тихий, но достигший самой сути. – Потому что думаешь, что упав, ты проиграла. Сломалась. Но тот, кто умеет падать... неуязвим. Ты только что доказала это. Ты позволила земле принять тебя, и ты не ранена. Падение – это не конец пути. Это способ сменить направление. Уйти от удара. Увидеть мир под другим углом.
Тренировка наконец-то закончилась, девушки лежали на прохладной траве, а над ними медленно плыли облака, меняя очертания, распадаясь и собираясь вновь. Куина зажала во рту пластмассовую трубочку, лениво перекатывая её зубами. Мидзуки краем глаза наблюдала за ней, ловя ритм дыхания, и думала, что именно эта невозмутимость делает Куину такой надёжной.
Слышались приглушённые голоса людей у бассейна: смех, всплески воды, короткие выкрики. Всё это казалось далеким, будто происходило в другом мире. Здесь же, на траве, царила тишина, нарушаемая только редким стрекотом насекомых и шелестом листвы. Мидзуки вытянула руку, коснулась травинок и позволила себе задержаться в этом моменте.
– Что между вами?
– Ничего.
– Ну, не ври, – Куина улыбнулась, пододвигаясь ближе. – Мы давно не разговаривали по-человечески.
Мидзуки вздохнула.
– Мы... немного не поладили в последнюю встречу.
Куина оперлась на локоть. Ее поза говорила сама за себя: «Я никуда не спешу, говори».
– С Чишией мало кто ладит, это не новость, – заметила она. – Я, кстати, пыталась вытянуть из него что-то о тебе. Но знаешь, что происходит? Разговор с ним – это как пытаться удержать воду в решете. Он так плавно уводит тему, что ты лишь потом понимаешь, что сказала куда больше, чем он.
Мидзуки едва заметно улыбнулас.
– Да, он такой. С ним в основном можно поговорить только о том, что интересно ему. Или если сам начнет... что случается реже.
Куина долго всматривалась в полуприкрытые глаза Мидзуки. Та почувствовала на себе тяжесть этого взгляда и встретила его с безмолвным вопросом.
– Просто задумалась, – отозвалась Куина.
– О чем?
– Мы с Чишией видимся часто, и, кажется, он считает меня полезным союзником. Поэтому мы сотрудничаем, хоть я и не разделяю половину его принципов, – она сузила глаза, словно пытаясь рассмотреть что-то неочевидное. – Но с тобой... У меня иногда возникает ощущение, будто вы... танцуете вокруг друг друга. Будто намеренно держите дистанцию. Хотя, судя по всему, раньше были куда ближе. А сейчас я, кажется, ни разу не видела вас вместе. Это... странно.
– Мы не «общались» в том смысле, как это делают обычные люди. Только по делу. Чаще – вообще без слов. Взгляда обычно хватало, чтобы понять, что от тебя хотят. Мы работали вместе, – девушка ненадолго замолчала, собирая мысли. – Всё, что я о нем знаю, кроме того, как по одному взгляду понять, что он недоволен... Он терпеть не может кофе из автоматов.
Где-то неподалеку защебетала птица, Мидзуки на мгновение отвлеклась, взгляд смягчился.
– Еще он почти не спит и читает научные журналы так, словно это детективные романы. Профессионал до кончиков пальцев, – она снова замолкает, словно роясь в памяти. – Хм... И еще... Мне кажется, что Шунтаро любит дождливые дни. Но только смотреть на них из окна. В такую погоду он становится... еще более задумчивым.
Мидзуки заметила, как Куина улыбается, но не успела задать свой вопрос: её внимание привлёк дальний выезд с «Пляжа». Там стояли двое мужчин. Они были не в военной форме, их машина – не грузовик, а обычный внедорожник. Парни торопливо загружали несколько сумок, оглядываясь с явным нервным напряжением, и вскоре уехали, скрывшись за пределами территории.
Это был один из немногих автомобилей, которым разрешалось въезжать и покидать территорию «Пляжа» без спроса. Таких водителей обычно называли «снабженцами». Внимание девушки привлекло то как один из мужчин, прежде чем захлопнуть багажник, задержал взгляд на верхнем окне главного корпуса. Это было похоже на сигнал.
И в этот момент в её голове всё сложилось: обрывки разговоров, странная пунктуальность, их отстранённость от внутренней жизни отеля и шумных игроков. Картина собралась воедино – они были связаны с чем-то большим, чем простая доставка.
– Они не снабженцы... – тихо проронила она себе под нос.
Мидзуки мысленно представила себе эти самодельные пометки, стрелки, которые она поначалу не поняла. Теперь они обретали жуткий интерес. Эти отметки не указывали на возможные склады пропитания или еще что-нибудь «логичное». Они обозначали точки, связанные с логистикой, с перемещением чего-то.
Эти люди были частью чего-то большего. Они не просто привозили провизию. Они были связью «Пляжа» с внешним миром. И, возможно, тем самым тайным каналом, по которому кто-то мог этот мир покинуть. Карта в ее номере была не просто клочком бумаги с уликой, а возможной инструкцией.
***
Воздух в уединенной аллее пропитался вечерней сыростью и тишиной, похожей на звон в ушах. Мидзуки сидела на холодной, шершавой скамейке, вцепившись пальцами в игральную карту так, что костяшки побелели. Внутри бушевала тихая, беззвучная война, раздирающая сознание надвое. В голове звучал голос правильного человека.
«Она принадлежит Пляжу. Скрывая её, ты совершаешь преступление. Твой долг – отнести её Агуни. Следовать приказу – единственный способ сохранить себе жизнь. Не усложняй. Не поддавайся мнимой мечте о возвращении домой.»
Голос был логичным и сулил возвращение в предсказуемую клетку, где не нужно думать, только подчиняться. Но ему навстречу поднимался другой.
«Это место сломало тебя. Почему ты все еще им потакаешь? Это ключ. Единственный шанс...»
– На что? На побег? А есть ли в нём смысл?... – прошептала Мидзуки.
Она зажмурилась, в темноте под веками виделись два пути, расходящиеся в вечность. Отдать карту – значит собственными руками застегнуть смирительную рубашку прошлого, стать винтиком в чужом механизме. Оставить – значит шагнуть с обрыва в неизвестность, признать, что в этом мире, чтобы выжить, нужно пачкать руки, стать «как они». Признать, что честность здесь – первая жертва.
Ее пальцы судорожно сжали бумагу. Решение не созрело, борьба парализовала, пригвоздив к скамейке. И в этот миг, из самой гущи теней, где стволы деревьев теряли очертания, сливаясь в непроглядную черную стену, раздался голос. Спокойный, обволакивающий, с ядовитой ноткой насмешки.
– Ничего себе, – произнес он. – А ты, оказывается, не такая уж и правильная девочка.
Мир рухнул. Время остановилось. Мидзуки дернулась, резко обернувшись. Сердце, замершее на полпути между ударами, больно рухнуло в пустоту. Дыхание перехватило. Глаза, широко распахнутые, впились в темноту, безуспешно пытаясь пронзить ее взглядом и найти там источник голоса – тот, который только что прозвучал как приговор.
Возвращаюсь к вам после творческого перерыва с новыми силами и вдохновением 🥰
Новые главы выходят по пятницам, а в моём тгк: https://t.me/artelstrok есть визуализация к этой главе, спойлеры и многое другое 🤓
Часть вышла не особо большой, но в следующей, обещаю, исправлюсь 🥹