Глава 13: Теперь ты моя. Официально
Каштановые волосы Наты распались по подушке. В комнате, несмотря на яркие блики солнца, слышалось мирное сопение девушки. Кащей любовался её беспечным видом: глаза с длинными ресницами спокойны и расслаблены, румяные щечки, в уголке сексуально приоткрытого рта собралась слюнка.
Вот такой он мечтал видеть её каждое оставшееся утро своей жизни до самой глубокой старости. Чтобы только вдвоем - она и он. Никита призадумался, а что насчет детей? Делить любимую женщину с кем-то, даже пускай с родным чадом казалось ему выше собственных сил, а с другой стороны, так хотелось, чтобы в мире от Наты остался след. Девочка. Да, если ребенок, то это обязательна должна быть девочка, такая же красивая, с такими же большими глазами и шелковистыми волосиками. Чтобы непременно каждый день она донимала его, тратила последние папины нервы. Он бы злился, даже иногда ругался, но узнавал в каждом жесте, в каждом действии свою непокорную царевну. Это было бы великим счастьем. Но это потом. А сейчас предстояло ещё скрепить их любовь узами брака.
- О чем думаешь? - раздался ласковый шепот рядом.
- О том, что я пожалуй неожиданно стал самым счастливым человеком на земле, представляешь?
- Что я слышу? Ворчливый и серьезный Кащей вдруг стал романтиком? - невинный смешок прокатился по комнате.
- Я не романтик, царевна, не дождешься!
- Я и не жду, Никит, это не в твоей натуре. Да мне это и не надо.
-Знаю, именно поэтому мы так подходим друг другу, - сказал Кащей, вглядываясь своими внимательными зелеными глазами в глаза Наты, от чего лицо девушки стало наливаться ярким румянцем.
Оставив легкий невесомый поцелуй на губах девушки и прислонясь лбом к её лбу, Никита прошептал тихонько, словно кто-то мог подслушать их интимный разговор:
- Ты хоть понимаешь, что ты наделала, царевна?
- М? Что же я такого сделала? - шепнула Натали и улыбнулась в губы мужчине.
- Ты приручила меня, практически заставила ходить на задних лапках, как бы стремно это не звучало.
Ната взяла лицо Никиты в свои ладони, запустила руки в растрепанные кудряшки и притянула близко-близко к себе. Мгновение и поцелуй на грани эйфории, вставляющий лучше любой чернухи, необходимый больше, чем глоток воздуха, проникающий в самое сердце, а может и гораздо глубже. Только он и она...Вдруг идиллию нарушил настойчивый треск телефона.
- Блять, кто звонит в такую рань и так не вовремя, - пробурчал Кащей, вставая с кровати.
В телефонной трубке раздался грубый мужской голос, от которого Кащей даже слегка опешил по-началу:
- Никита Сергеевич?
- Кто спрашивает?
- Николай Александрович, отец Натали. Я же верно попал?
Несколько секунд тишины, прерываемой шипением связующего сигнала. Их хватает, чтобы Кащей смог дотянутся до пачки сигарет и нервно закурить.
- Можете не отвечать, молодой человек, это риторический вопрос.
Натали, как кошка, внимательно наблюдая за изменившимся лицом мужчины, уловила, насколько неприятен звонок. Чтобы не мешать Никите, она легко спорхнула с кровати и убежала в ванную комнату.
- Ну здравствуйте, Николай Александрович. Не спрашиваю, откуда номер раздобыли, но признаюсь, не ожидал, ещё можете чем-то удивить, - с презрительным сарказмом выплюнул Кащей.
- Я не для того звонил, чтобы оправдывать твои ожидания. Внимательно слушай меня и мотай на ус, чучело. Я с тобой сейчас разговариваю не как генерал, а как отец единственной и любимой дочери.
У Никиты вырвался презрительный смешок:
- Любимой? Честно? Давно ли ты, папаша, о её существовании вспомнил? Сегодня утром? Ты блять видел до какого состояния ты довел свою единственную дочь? Ты гнида последняя, а не отец!
- Закрой рот, шавка. Не тебе здесь тявкать. Или ты позабыл, из-за кого она вообще на путь шалавы встала?
- Отцовская любовь так и хлещет через трубку. Пожимаю руку, генерал. Еще что-то хотите сказать, или я прерываю звонок?
В телефоне раздается тяжелый вздох, и в голосе на другом конце провода впервые проскальзывает трещина, едва уловимая, но все же настоящая тревога:
- Я не спрашиваю чем ты занимаешься и...
- Вы сами знаете чем, че вам спрашивать то.
- Ещё раз! Мне не интересно, как ты существуешь в этой жизни, как зарабатываешь, скольким перешел дорогу, мне важно лишь одно, - чтобы моя дочь была в безопасности и, по-возможности, счастлива. А теперь спрашиваю тебя как мужчину. И если есть в тебе что-то святое, то отвечай честно. Ты можешь Натали это обеспечить?
- Не могу. Быть рядом со мной это всегда ходить под пулями. Но я всегда буду закрывать в этой перестрелке своим телом в первую очередь её, понятно? А счастье у нас одно на двоих, и уж ему никто не помешает, даже Вы.
Ещё несколько секунд противного шипения...
- Я тебе верю, как бы тяжело мне не давались сейчас эти слова.
-Ну так пакуйте вещи, папаша, приезжайте знакомиться! А то поженимся, а вы и знать не будете зятя своего!
- Что?
- Да, сегодня ваша дочь невестой будет, а завтра, глядишь, и женой. Приезжайте! Адрес, я думаю, вам уже тоже известен. Все, связь! - и сбросил трубку.
Звук воды в ванной все ещё лился, а значит, у Кащея было время обдумать только что произошедший звонок, но он не хотел. Зачем, если для мужчины уже все решено, и его планы не сломает даже конец света? Не раздумывая, Никита уверенно пошел в сторону уборной, попутно снимая белую «алкашку».
Дверь в ванную распахнулась без стука, выпустив клубы пара в узкий коридор. На пороге, очерченный светом из прихожей, стоял Кащей. Он скинул на пол остатки одежды, нащупывая Нату в густой пелене. Воздух был сладким и тяжелым от аромата импортного шампуня, который он ей купил у барыги.
Девушка стояла под шумными струями душа, спиной к нему, прекрасно зная, что это он. Ее силуэт за матовым стеклом был соблазнительным и вызывающим. Ната это понимала, и приняла ещё более бесстыдную позу, чтобы разжечь огонь страсти.
- Закрой дверь, сквозняк, - бросила она через плечо, не оборачиваясь, и продолжила намыливать волосы. Дерзость была ее второй кожей, и он это обожал.
Душевое стекло со скрипом отъехало. Никита шагнул внутрь, и вода моментально залила его кудрявые волосы, побежала по шее и ещё не до конца зажившим шрамам - безмолвным летописям его криминальной жизни. Он прижался к ее мокрой спине, и она почувствовала холод его кожи на своей горячей.
- Отвлеклась, - усмехнулся он низким, хриплым голосом, обнимая ее за талию и прижимая к себе. Его руки, сильные и привыкшие повелевать, скользнули вверх, к груди, грубовато сжимая ее.
- У тебя совесть есть? - фыркнула Ната, притворно пытаясь вывернуться, но ее тело само потянулось к нему, выгибаясь под его ладонями. - Я тут моюсь.
- Хочешь, я тебя помою? — губы Кащея нашли ее шею, чуть ниже мочки уха, и он укусил кожу, не больно, но властно, оставляя красноватый след. Девушка откинула голову ему на плечо, непроизвольный стон вырвался изо рта, а ее пальцы впились в мокрые кудряшки, притягивая Никиту ближе.
Он развернул ее к себе. Вода заливала Нате лицо, и она щурилась, глядя на него с вызовом - мокрая, дерзкая и прекрасная. Взгляд Кащея был тяжелым, полным животного желания и собственничества. Он поймал ее губы в поцелуй - не нежный, а требовательный, голодный, пахнущий недавним «Мальборо». Она ответила ему с той же силой, кусая его нижнюю губу, отстаивая свое право на равную страсть.
Рука Никиты резко опустилась между ног девушки, и дерзкая улыбка сползла с ее лица, сменилась гримасой чистого наслаждения. Ната попыталась сомкнуть бедра, но Кащей был сильнее.
- Никита... - это прозвучало уже не как протест, а как мольба.
- Молчи, царевна - отрезал он хрипло, приподняв ее и прижав к холодной кафельной стене. Драгоценные капли воды замерли на ее ресницах. - Кто тут главный?
Кащей вошел в нее одним резким, уверенным движением, заполняя ее целиком. Ната вскрикнула, и крик утонул в его плече. Никита двигался с мощью и размахом, свойственным ему во всем, - глухие, размеренные толчки, от которых дребезжала стеклянная дверца. Ноги девушки обвились вокруг его бедер, пятки уперлись в его ягодицы, заставляя двигаться глубже.
Ната не стонала, а прерывисто дышала ему в ухо, тихо шепча самые нежные и честные слова о любви, которые ей так хотелось подарить её мужчине, и он отвечал ей тем же, сжимая ее бедра так, что потом, несомненно, появились бы синяки. Это была их игра - борьба за власть, борьба за право любить сильнее, в которой они оба всегда оказывались победителями.
Вода лилась на них, смывая пену и напряжение последних дней, смывая образ криминального авторитета и дерзкой стервы, смывая все прошлые ошибки, оставляя только его и ее — двух людей, слившихся в жаркой, тесной кабине под аккомпанемент водных капель и далеких гудков «девятки».
Тело Кащея вдруг напряглось в последнем, мощном рывке. Он издал низкий, сдавленный стон, впиваясь пальцами в ее плоть, и Ната почувствовала, как ее собственное сознание уплывает в ослепительной вспышке наслаждения.
Он не отпускал девушку еще несколько мгновений, тяжело дыша ей в мокрые волосы. Потом медленно опустил на дрожащие ноги. Взгляд Никиты был мутным от удовлетворения, но в нем читалась все та же привычная властность. Он провел большим пальцем по ее щеке.
- Ну что, вымыл я тебя? - выдохнул Кащей, пытаясь вернуть себе силу голоса.
- Почти, - хрипло прошептала Ната, бросая дерзкий взгляд в зеленый омут.
- Ну я старался, царевна, даже очень! А теперь мне нужно отъехать по кое-каким делишкам. Я бы сказал тебе по каким, но это дольше объяснять. Никакого криминала, драк и убийств, если че. Вечером приду и расскажу тебе что-то очень важное за ужином.
- Ммм, так и знала, что не просто так стараешься. Ладно, вали! Я найду чем заняться.
Рынок «Кольцо» на площади Тукая гудел, как гигантский восточный базар. Воздух был густым и многослойным: сладкий запах чак-чака и пахлавы смешивался с едким дымом от жаровни с шашлыком, духом дешевого парфюма и леденящей свежестью с рыбных рядов, где на льду поблескивала озерная рыбина. Здесь кричали по-татарски, по-русски и на универсальном языке наличного расчета. «Челноки» с клетчатыми баулами продирались сквозь толпу, снующую между лотками с китайскими куртками, кассетами и пирамидами банок с солеными огурцами.
Кащей шел по этому хаосу медленно и веско. Его здесь все знали. Рядом, расчищая дорогу локтями и сосредоточенным взглядом, шли Вова с Наташкой. Люди невольно сторонились их, чувствуя исходящую от людей спокойную, уверенную силу.
- Ну и духота тут, хоть и улица - хрипло проговорил Адидас, протирая пот со лба. - Давай выберем и смотаемся поскорее.
- А вот в ювелирном на Баумана и людей нет, и пахнет приятно, - вторила Наташа. Зачем сюда было ехать?
- Давно ты рынка стала чураться, белянка? Совсем распустил ты свою женщину, Вован. Скоро и по улице не иначе как на машине запросит передвигаться, - не без иронии сказал Кащей, в то время как его прищуренные глаза скользили по прилавкам, выискивая нужное лицо. - Нет. Здесь есть один... Ахметзянов. Работает чисто. Знает камни. И Ната... ей нужна не блестяшка из витрины, а вещь с душой. С историей.
Они свернули вглубь, где пахло уже не едой, а кожей, металлом и воском для полов. Торговля здесь была солиднее. В небольших остекленных лавках, а не на лотках, лежали золотые цепи в палец толщиной, массивные перстни с цветными камнями и скромные крестики. Это был уже разговор не о ширпотребе, а о капитале.
В углу, за прилавком с мощной витриной, стоял немолодой уже мужчина с умными, внимательными глазами на добром татарском лице. Он что-то аккуратно записывал в гроссбух. Увидев Кащея, он не испугался, не всплеснул руками, даже не улыбнулся. Отложил ручку и кивнул с достоинством мастера, которого уважают.
- Салам алейкум, - его голос был спокоен и глубок.
- Салам, Ринат, - кивнул в ответ Кащей. - Есть что посмотреть? Для очень важного случая.
Ринат внимательно посмотрел на него, потом на Вову с Наташей, и без лишних слов достал из-под стола небольшой, потертый сейф. Внутри, на бархате темно-синего цвета, лежало несколько колец. Здесь не было вычурности, только лаконичная, уверенная красота и качество, которое видно с первого взгляда.
- Вот, из того, что не для всех, - тихо сказал ювелир.
Адидас присвистнул, склонившись над витриной, а Наташка залепетала: - Смотрите, смотрите, вон то, с огромным камнем! Вот это, чтобы все видели!
Но Кащей не слушал. Его взгляд упал на одно-единственное кольцо. Оно было не самым крупным, но самым цельным. Не широкая, но плотная полоса красно-желтого золота, а в идеальной оправе сидел одинокий бриллиант. Не огромный, но с такой чистой и глубокой игрой, что он казался каплей замерзшей родниковой воды. В нем был не пафос, а тихая, непререкаемая сила.
- Это, - Кащей ткнул пальцем именно в него. - Это для нее. Расскажи про него, старик.
Ринат одобрительно кивнул, бережно взяв кольцо пинцетом. - Это хороший выбор, уважаемый. Камень чистейший, «река». Огранка старая, еще, может, до революции... Видишь, как свет ловит? Не кричит, а поет. Для вашей любимой женщины присматриваете?
- Для нее, да. Характер её виден в кольце сразу. Кащей взял изделие в ладонь. Оно было тяжелее, чем казалось. Твердое и настоящее. Он представил его на пальце Наты - неброское, но такое, мимо которого нельзя пройти. Как и она сама.
- Берем, - коротко сказал он, и это прозвучало как приговор, от которого не апеллировать.
Вова с Наташкой только развели руками, смирившись с выбором друга. Зачем они вообще приходили, если Кащей так уверенно и быстро выбрал сам. Ринат упаковал кольцо в маленькую бархатную коробочку, и его движения были полны уважения не к деньгам клиента, а к самому выбору. Здесь, в шумном рыночном хаосе, только что было совершено тихое, важное таинство.
Самое главное дело было сделано, оставшийся день мужчины провели в качалке, решая и обдумывая дальнейший план действий касаемо обострившейся между группировками обстановкой. Домой Кащей добрался только к позднему вечеру.
Ключ повернулся в замке с тихим, привычным щелчком. Кащей переступил порог своей квартиры, и тишина ударила его по ушам после уличного шума. В прихожей пахло ее духами - табачно-ванильными с легкой ноткой груши и чем-то ещё...едва уловимым, чужим запахом, который он в первую секунду не опознал.
В руке Кащей сжимал маленькую бархатную коробочку. Она казалась невесомой и бесконечно тяжелой одновременно.
- Царевна? - негромко позвал Никита, скидывая кожаную куртку на вешалку.
В ответ - молчание. Он шагнул в гостиную. В комнате царил полумрак, шторы были задёрнуты. На диване, подложив под щеку руку, лежала Натали. На ней была его «алкашка» и серые штаны, в которых она любила бесстыдно расхаживать по дому. Рядом на полу стоял стакан с водой, валялся глянцевый журнал и еще какой-то маленький предмет, который невозможно было разглядеть при таком тусклом свете.
«Спит», - с нежностью, через силу отогнав тревогу, подумал Кащей. Углы его губ дрогнули в подобии улыбки. Он на цыпочках подошел к дивану, стараясь не шуметь. Присел на корточки рядом, любуясь ею. Ее лицо было удивительно спокойным, без обычной готовности к колкости или дерзкой улыбке. Совершенным. Как у спящего ребенка.
Сердце сжалось от переполнявшей его любви. Никита снова чувствовал себя мальчишкой, который несет с улицы подобранного котенка, чтобы спрятать его от всего мира за пазухой.
Он открыл коробочку. Бриллиант в полумраке не слепил, а лишь тускло, по-сонному подмигнул Кащею холодным светом. Он бережно, с замирающим сердцем, взял ее левую руку. Пальцы были гибкими, но холодными. «Замерзла», - мелькнула у него бессвязная мысль.
Никита, почти преодолевая невидимое сопротивление, надел кольцо на ее безымянный палец. Оно село идеально. Как будто всегда там и было.
- Вот и все, царевна, - прошептал он хрипло, наклоняясь, чтобы поцеловать ее пальцы. - Теперь ты моя. Официально.
Губы Кащея коснулись ее кожи. Холод был не просто от сна. Он был слишком глубоким, пронизывающим, не имеющим ничего общего с жизнью....
Стекло, через которое Никита до сих пор смотрел на мир, дало первую, едва слышную трещину.
Кащей замер, не отрывая губ от ее пальцев, пытаясь ощутить хоть малейшую пульсацию, хоть каплю тепла. Внутри все вдруг съежилось, стало ледяным и тяжелым. Его взгляд снова, против воли, скользнул по полу. С такого близкого расстояния очертания предмета стали виднее - шприц.
- Ната? - его голос прозвучал уже тише, сдавленно, с мольбой. Он тронул ее плечо, чтобы разбудить. - Царевна, просыпайся, эта затянувшаяся шутка не смешная. Тело было пластилиново-податливым и неподвижным.
Стекло треснуло с оглушительным грохотом, которого на самом деле не было.
Никита рванул девушку к себе, переворачивая на спину. Голова бессильно откинулась, открыв неподвижную, бледную шею. Глаза Наты были закрыты. Слишком закрыты. Веки не дрожали. Ни одна мышца на лице не дернулась. Лишь в уголках его любимых пухлых губ остался белый след от пены. А в зрачке, куда он судорожно заглянул после, приподняв веко, не отразился ни он, ни свет, ни этот проклятый мир. Только пустота.
- Ната! - крик мужчины прорвал тишину квартиры, дикий, нечеловеческий. Он тряс ее, хлопал по щекам, прижимал ладонь ко рту, ища дыхание. Пальцы Кащея скользнули по ее шее, ища пульс, но натыкаясь только на холодную, неподвижную кожу.
А на ее руке, на том самом пальце, что должен был носить это кольцо следующие пятьдесят лет, слепо и жалко поблескивал бриллиант. Он отражал тусклый свет из окна, и это крошечное мерцание было самым чудовищным, самым невыносимым зрелищем в его жизни.
Кащей замер, прижимая уже бездыханное тело любимой к своей груди, и смотрел на это кольцо. Потом его взгляд снова упал на одинокий шприц на полу. И тишина в квартире стала абсолютной, окончательной и звонкой, как хрустальный колокол, разбившийся о каменный пол. Он все понял.