Укради меня

Дождь прекратился только к утру. Когда я проснулась, то ещё долго лежала в кровати, сверля глазами окно. Небо было затянуто плотными тучами, сквозь которые пробивались едва заметные лучи солнца. Они не сулили тепла, лишь подчеркивали серость этого места. И моей новой жизни.

Мысли возвращались к одному: теперь учёба и карьера навсегда остались позади. Наверняка в университете уже дошли новости о моей якобы смерти. Как бы отреагировали подруги? Семьи у меня не осталось...

Ненавидящим взглядом я окинула кроны хвойных деревьев. Неужели меня и правда некому было ждать?

И тут в памяти всплыл вчерашний разговор с Рованом. Тогда, ночью, он был искренним, настоящим. Может, он и вправду был прав?

Эту горькую мысль прервало странное ощущение свободы. Я наконец осознала: дверь в спальню больше не была заперта. А с запястий исчезла верёвка.

Бежать. Нужно бежать.

Я привстала на локтях, и стены закружились перед глазами. Тело отзывалось слабостью и ноющей болью. Но, несмотря ни на что, медленно, почти бесшумно поднялась с кровати. Боль в культе сразу дала о себе знать. Прихрамывая, я подошла к дверному косяку и вышла из комнаты.

Пришлось опереться о стену в узком коридоре – впереди виднелся прямоугольник света и слышались приглушённые звуки с кухни. Сделав несколько неуверенных шагов навстречу, я замерла в дверном проёме.

В нос тут же ударили десятки запахов: масло, специи, жареные овощи. Я облокотилась на косую дверную раму, наблюдая, как Рован готовит. Он сделал это намеренно, оставив дверь открытой.

– Уже проснулась? – как ни в чём не бывало спросил Рован, даже не повернув головы.

Я осталась стоять так, боясь пошевелится. Мои глаза невольно прилипли к его рукам. Рован орудовал ножом с пугающей, отточенной точностью – лезвие мерцало в свете лампы, превращая овощи в аккуратную соломку.

– Что готовишь? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он едва заметно вздрогнул, явно не ожидая вопроса. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Рован несколько раз перекрутил лезвие между пальцев и снова вернулся к готовке.

– Как насчёт омлета? – произнёс он с напускным спокойствием, только сейчас обернувшись ко мне.

Я кивнула, стараясь не поднимать глаз. Мне нужно было сосредоточиться на чём-то нейтральном, на чём угодно, только не на Роване. Мои глаза упали на сковородку, и я ухватилась за это зрелище, как за спасательный круг, наблюдая, как в ней аппетитно зашкворчало масло.

– Садись. Потом обработаем рану.

Его пальцы сжали рукоять, словно тот что-то сдерживал в себе. Я дохромала до стола и с усилием заставила себя присесть. Тишину между нами разрывали лишь методичные звуки готовки. Рован казался полностью поглощённым процессом. Но тут из моего горла вырвался предательский кашель.

– Сегодня тебе уже должно стать лучше, – тут же произнёс Рован, ставя передо мной тарелку с пышным омлетом.

Сам сел напротив, привычным движением обхватив кружку с кофе, и выжидающе замер. Я медленно взяла вилку и через силу откусила кусочек.

– Очень вкусно, – заставила себя улыбнуться. – Спасибо.

Он не спеша отхлебнул кофе, не сводя с меня глаз.

– Аппетит пришёл? Твоя вчерашняя лихорадка, кажется, отступила.

Рован говорил без эмоций, но с лёгкой тенью холода. Умело орудовал вилкой и ножом, периодически бросая в мою сторону короткие взгляды. Горло пересохло, и я сделала глоток воды, лишь бы нарушить эту давящую тишину.

– Да... мне уже лучше.

Наконец, после долгой паузы, Рован произнёс:

– Рад это слышать.

Весь завтрак я ела под его пристальным вниманием. Старалась не издавать лишних звуков, не делать резких движений. Пальцы вцепились в столовый прибор, как в оружие, которого не было.

Когда Рован потянулся к солонке, стоявшей рядом, я непроизвольно вздрогнула. Мы снова вернулись туда, откуда начинали. Будто той недели, когда я болела, и не было вовсе... Но в глубине души мне было так легче. Проще. Роли были восстановлены. И я снова заложница.

– Кстати, дверь в подвале заедает. Не могла бы ты придержать её, пока я буду чинить? – спросил Рован, закончив с омлетом.

В голове тут же всплыли те две безжизненные глазницы убитой девушки... К горлу подступила тошнота, как только в нос ударил тот самый сладковатый запах разложения. Мне не хотелось помогать ему. Больше всего я хотела швырнуть эту тарелку Ровану в лицо. Но мне пришлось лишь осторожно потянулась к стакану и сделала короткий глоток.

– Конечно... я помогу.

Его губы изогнулись в хищной ухмылке.

– Значит, сегодня будет весьма продуктивный день.

Оставшуюся часть завтрака мы провели в тишине. После него Рован встал, собрал пустые тарелки и принялся мыть посуду.

– Я могу помочь, – неуверенно произнесла я, не зная, куда себя деть.

Его руки, только что погружённые в воду, вдруг замерли. Вода продолжала стекать с пальцев мерными каплями в раковину, и этот звук вдруг показался оглушительно громким. Прошло несколько секунд, прежде чем раздался спокойный голос Рована:

– Не стоит. Не хочу, чтобы состояние твоей раны ухудшилось. Лучше поставь цветы в вазу.

Я недоумённо повернулась к нему. Рован с показным равнодушием отложил мытьё посуды и скрылся в дверном проёме. Через пару секунд он вернулся с букетом алых роз и хрустальной вазой, в которую заранее налил воду.

– Вчера ночью я ездил в город. Вспомнил, что ты любишь розы – не удержался от покупки, – сказал он, улыбнувшись краешками губ.

На секунду мне показалось, что я ослышалась. Букет? Розы? Воздух перестал поступать в легкие. Мозг отказывался воспринимать эту чудовищную нелепость. Я с удивлением, переходящим в ступор, перевела взгляд на пышный букет, обвязанный шёлковой лентой.

– Спасибо... они прекрасны, – прошептала я, потянувшись к цветам, вдохнув их сладкий аромат. Пахло нежностью, нормальной жизнью. И от этого стало ещё страшнее.

– Я знал, что алый – твой цвет, – голос Рована прозвучал прямо у уха, прежде чем его руки легли на мои плечи.

Я напряглась, чувствуя странное тепло. Рован медленно провёл пальцами вдоль моей спины – снизу вверх, остановившись у основания шеи. По коже прошёл табун мурашек. Он не спешил отстранятся, пальцы задержались на мне секунду дольше, чем следовало. И в этом прикосновении было нечто большее, чем демонстрация власти. Это было напоминание – кто здесь решает.

Когда Рован отошёл, я заметно выдохнула. Опустила глаза на букет, только сейчас замечая, что все шипы были предварительно срезаны. Он просчитал всё заранее. Каждый мой шаг.

Мои пальцы замерли на хрустальной вазе. Я подняла голову – и тут же вздрогнула. Рован неотрывно смотрел прямо на меня. Его взгляд оставался спокойным, но в нём читался вызов, ожидание.

Это проверка. Снова. Очередная грёбаная игра.

С огромным усилием воли я подавила порыв и молча поставила цветы в вазу. Рован вернулся к мытью посуды.

Оставшееся время прошло по большей части спокойно, если бы не одно «но». Оно висело в воздухе невысказанным вопросом, и я знала, что это лишь временное затишье. Нужно было спускаться в подвал. И когда Рован, закончив с уборкой, вытер руки и медленно повернулся ко мне, я поняла: время вышло.

Он взял меня на руки, другой рукой подхватил небольшую табуретку. Я боялась. До смерти боялась, что этот ненормальный снова свяжет меня и оставит в сыром подвале... Рован опустил табуретку прямо перед зияющей чернотой проёма и заботливо помог мне сесть. Я постаралась скрыть дрожь, спрятав руки за спиной.

– Просто придержи дверь, чтобы не захлопнулась, – кивнул он.

Рован присел возле двери, и через мгновение послышался звук возни с заевшим механизмом. Дверь дёрнулась в моей руке.

– Держи крепче, – донёсся приглушённый голос.

Пальцы вцепились в край тяжёлой двери, плечо упёрлось в древесину. Я сидела, повернувшись спиной к бездне, и мне чудилось, что из её глотки тянет ледяным сквозняком. Каждый звук, который издавал Рован – лязг металла, короткое усилие – отзывался внутри судорожным страхом. В темноте воображение разыгралось не на шутку. Оно дорисовывало жуткое сосредоточенное лицо, руки, которые могли не чинить дверь, а схватить меня за ногу и потащить вниз.

Вдруг звуки прекратились.

– Всё, – произнёс Рован прямо за моей спиной.

Я застыла, не заметив, как он бесшумно поднялся. Рован молча стоял, глядя поверх моей головы на свою работу. Был так близко, что в ноздри тут же ударил аромат его тела, смешанный с запахом сырости, принесённым из подвала.

Затем Рован наклонился, чтобы проверить петлю. Его шершавая ладонь легла поверх моих пальцев, всё ещё вцепившихся в дверь.

– Ты хорошо постаралась сегодня, – констатировал тот. В голосе прозвучало нечто, что можно было принять за одобрение, если бы не ледяная пустота в интонации. – Я сейчас вернусь.

Рован отошёл заносить инструменты, оставив меня сидеть на табурете перед всё той же открытой дверью в подвал.

На миг мне показалось, что у меня был выбор.

Я вытянула шею, вглядываясь в бетонные ступени, уходящие в черноту. А смогу ли я? Смогу ли выбрать не жить так? Будет ли это слабостью – или свободой?

– Это не выход, милая, – горячий шёпот коснулся мочки моего уха.

Я резко обернулась, вцепившись в табуретку пальцами. Рован демонстративно кивнул на манящую бездну.

– С такой высоты ты, скорее всего, сломаешь руку или ногу. Но не умрёшь, Виви.

– Я... я не собиралась... – онемевшими губами произнесла.

Он лишь саркастично усмехнулся, заперев дверь в подвал. Я обратила внимание на ключи, которые Рован спрятал в карман брюк.

– Ну конечно, – он наклонился ко мне привычным движением, беря на руки. – У меня кое-что для тебя есть.

Я удивлённо повернулась к Ровану, пока он уносил меня вглубь дома – в небольшую комнатку, которую раньше не замечала. Это было что-то среднее между кладовкой и гардеробной. На полках аккуратно лежали вещи: сложенные рубашки, стопка простых футболок, на вешалке – тёмный свитер.

Рован поставил меня на ноги и, не отпуская запястья, потянулся на верхнюю полку. Его тело на мгновение закрыло свет, и я почувствовала тот же животный страх. Что Рован достанет? Верёвку? Нож?

Но вместо этого он снял оттуда небольшую картонную коробку – чистую, новую, будто только что из магазина.

– Здесь у тебя совсем нет своих вещей, так что мне следовало это исправить ещё давно, – Рован протянул её, внимательно следя за моей реакцией.

Я молча взяла коробку и открыла крышку.

Внутри, аккуратно сложенные, лежали женские джинсы, простая белая футболка из мягкого хлопка, пара свитеров, платье из бархата и нижнее бельё. Всё было моего размера. Одежда – полностью новая, с бирками.

Это был словно намёк на нормальность. Призрачное воспоминание о жизни, где есть походы по магазинам, выбор одежды, своя воля. Но здесь, сейчас, это ощущалось как очередная часть его игры – одеть свою куклу в новый наряд. И всё же... теперь пахло не сыростью подвала, а свободой. Которую Рован так расчётливо дозировал.

– Это мне? – я удивлённо подняла на него глаза.

Рован неожиданно замер и тихо рассмеялся, отворачиваясь, чтобы разложить инструменты на полке.

– Ну конечно, Виви. А кому ещё?

Я осторожно приняла коробку, рассматривая содержимое.

– Будь добра, надень это для меня, – он кивнул в сторону платья, губы расползлись в улыбке. – Или хочешь, чтобы я сам тебя переодел?

Я тут же развела руками, чувствуя, как щёки предательски заливаются краской.

– Нет-нет, я сама...

Быстро достала из коробки платье, притянув к себе мягкую ткань. Выжидающе взглянула на него, но Рован не сдвигался с места и никуда не уходил.

– Ну же, Виви. Или ты хочешь заставить меня ждать? – он притворно цыкнул, но в глазах я уловила неподдельное любопытство.

У меня будет шанс сбежать... когда смогу нормально ходить. А сейчас придётся следовать этим извращённым правилам.

Мои пальцы подрагивали, когда я потянулась к пуговицам на старой, пропахшей лекарствами рубашке. Каждое движение давалось с усилием, будто я раздирала на себе кожу. Повернулась к Ровану спиной, пытаясь хоть как-то укрыться. Но чувствовала его взгляд на себе – тяжёлый, изучающий, не пропускающий ни единой детали.

Рубашка медленно соскользнула с плеч, и холодный воздух комнаты коснулся обнажённых плеч. Я скрестила руки на груди, пытаясь хоть как-то прикрыться, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец. По коже побежали мурашки – частью от холода, частью от осознания. Что Рован видит каждую мою косточку, каждый выпирающий позвонок, следы побледневших синяков.

Он не двигался, прислонившись к косяку двери. Лишь ровно дышал, слишком ровно, выдавая лёгким блеском в глазах, насколько эта сцена заводила.

– Виви, – хрипло отозвался Рован, – Я уже видел тебя. Всю.

Это напоминание сработало лучше любого приказа. Я медленно, с огромным усилием воли, опустила руки и повернулась к нему, позволив смотреть. Рован провёл взглядом от ключиц вниз, по рёбрам, к талии, бёдрам.

Я резко потянулась за платьем, пальцы вцепились в спасительный бархат. Быстро накинула ткань на себя. И в тот же миг Рован оттолкнулся от косяка и уверенными шагами подошёл ко мне сзади.

– Дай-ка, – его голос прозвучал прямо у моего уха.

Рован взял мои руки в свои шершавые ладони и мягко, но настойчиво опустил их вдоль тела. Затем его пальцы скользнули к застёжке на моей спине. Рован стоял так близко, что я чувствовала всем телом его тепло, слышала прерывистое дыхание. Медленно, растягивая удовольствие, Рован подцепил собачку замка и лениво повёл её вверх, заставляя меня прочувствовать каждый щелчок.

– Я срежу бирку, – выдохнул он и порылся в кармане.

Щелчок лезвия заставил меня вздрогнуть. Но, срезав бирку, Рован не отстранился. Кожа покрылась мурашками, когда я почувствовала холодную сталь у себя на спине. Что он собирается сделать? Разрезать ткань? Или... меня?

Сердце забилось чаще, и к горлу подкатил ком, но не только от страха. Где-то в глубине души пульсировало ожидание. Я ненавидела себя за эту искру любопытства, которую Рован так легко высек.

– Не бойся. Я не собираюсь сделать ничего плохого.

Одной рукой он притянул меня ближе, а другой – провёл лезвием не по ткани, а по моей руке, срезая тонкую нитку.

– Видишь?

Но Рован не отпустил.

Его свободная ладонь легла на бок, скользнула вверх, затем вниз – к бедру. Пальцы продавливали бархат, и сквозь ткань я чувствовала каждый миллиметр своего тела так остро, будто Рован касался обнажённой кожи.

Он бережно обнял меня сзади, опустив голову на моё плечо. Как будто на миг позволил себе слабость... Я замерла, когда губы Рована мягко, почти невесомо коснулись моей коже.

По телу пробежал табун мурашек. Он положил лезвие на тумбочку с отчётливым стуком.

Широкие ладони снова легли на меня, уже без преград очерчивая мои бока и талию. Я закусила губу, чувствуя, как внутри поднимается предательский жар. Дыхание сбилось, пока губы Рована оставляли влажные, обжигающие следы на моей шее.

– Ты дрожишь... – выдохнул он, чуть прикусывая мочку моего уха.

Я закрыла глаза, пытаясь абстрагироваться, убедить себя, что это происходит не со мной. Но жар нарастал, пульсируя внизу живота. Мышцы ослабли, и я едва не откинула голову назад, едва не издала тот самый тихий, постыдный стон, который уже подкатывал к горлу.

И в этот миг, когда я была на грани, Рован... отстранился. Оставив меня в одиночестве с этим невыносимым, тлеющим внутри напряжением.

Не убирая рук, он подвёл меня к зеркалу в углу комнаты. Я шла с трудом – на ватных ногах, с гулко бьющимся сердцем. И хуже страха было сжигающее чувство вины – за эту дрожь, в которой не было ни капли страха.

– Взгляни, – раздался властный шёпот.

Я подняла глаза. В отражении на меня смотрела чужая, незнакомая девушка. Я сильно похудела за последние недели – тело стало угловатым, почти скелетным. Чёрное, как сама ночь, платье струилось мягким шлейфом до щиколоток. В прежней жизни я не носила подобного. Но теперь...

– Нравится? – прервал мои мысли Рован.

Я неуверенно отстранилась, только сейчас приходя в себя.

– Да. Оно очень красивое. Спасибо...

И тут же волна стыда накатила с такой силой, что перехватило дыхание.

Спасибо за что? За то, что он украсил свою пленницу, как куклу? За то, что я стою здесь, оценивая свой вид, в то время как двое полицейских гниют в земле из-за меня?

Я поймала взгляд Рована в зеркале – тёмный, довольный. Он видел мои мысли насквозь. Читал, как открытую книгу. Рован понимал, что эта красивая вещь – не подарок, а новая цепь. И самое ужасное – часть меня, та самая, что жаждала его прикосновений, соглашалась с этим.

***

Когда за окном начали сгущаться сумерки, в домике стало заметно холоднее. Я поплотнее закуталась в одеяло, дочитывая ту самую книгу Джека Лондона, которую выбрала в первый день.

Рован сидел напротив, с интересом рассматривая свежую газету. Мне было мучительно любопытно – что там? Беспокоятся ли обо мне люди? Узнали ли хоть что-то о тех, кто причастен к убийствам в Портленде?

Я не знала, продолжал ли он свою кровавую резню. Иногда Рован уезжал в город на пару часов, но это случалось не чаще раза в неделю. Убивал ли он в это время – или просто шёл за продуктами – было страшно даже предполагать.

Мне надоело быть привязанной к Ровану. Я ужасно скучала по ходьбе, по возможности передвигаться, когда захочу, без посторонней помощи. Но он был всегда рядом. Рован буквально не отходил от меня ни на шаг. И самое жуткое – я начала привыкать к его постоянному присутствию.

– Хочешь, я покажу тебе кое-что? – вдруг спросил Рован, убрав очки на подлокотник кресла.

– Конечно, – тут же соврала, надеясь, что улыбка сумеет скрыть фальшь.

Я отложила книгу и оттянула плед.

– Не вставай, я помогу. Вот так, – привычным движением Рован поднял меня на руки и скрылся в дверном проёме.

– Что ты хочешь мне показать?

Его глаза заблестели от предвкушения.

– Кое-что особенное для меня.

Рован приоткрыл дверь и аккуратно опустил меня на пол. Я облокотилась на здоровую ногу и с удивлением оглядела помещение.

Комната была крошечной, без окон, с низким потолком. На стенах – аккуратно оформленные витрины под стеклом, каждая из которых содержала десятки бабочек. Они были расправлены, зафиксированы, словно заморожены в моменте.

Крылья – яркие, болезненно красивые: синие, алые, золотистые, с узорами, будто нарисованными вручную. Но чем дольше я смотрела, тем сильнее накатывало отвращение.

Внутри всё похолодело. С детства я недолюбливала насекомых, но убивать их ради красоты... ради коллекции... Это было ещё хуже.

Рован неторопливо прошёл вперёд. Его шаги отдавались глухим эхом в этом замкнутом пространстве. Затем остановился напротив одной из витрин – в ней, на чёрном бархате, лежала бабочка с тонкой серебристой каймой. Рован с трепетом провёл пальцами по стеклу.

– Прекрасные создания, не правда ли? – он щёлкнул языком, убирая руку. – Но слишком хрупкие. Одна ошибка – и крыло ломается. Их нужно ловить крайне осторожно.

К горлу подступила тошнота. Я представила, как Рован подцеплял крылья булавкой, лишая их жизни. Поборов страх, шатко подошла ближе.

– Ты сам их ловил?

– Конечно. Это учит терпению. Ты выслеживаешь самую красивую, ждёшь, когда она сядет... а затем просто забираешь её. Навсегда.

Его глаза, тёмные, неживые смотрели не на бабочек. Они смотрели прямо на меня.

– Теперь смерть не сможет испортить их. И они не смогут убежать. Навсегда останутся прекрасным дополнением к моей коллекции. Ведь кто, как не я, способен разглядеть в них истинную красоту?

Я застыла, не сводя глаз с витрины.

В одной из рамок – бабочка с прозрачными крыльями, будто из стекла, с тонкими прожилками, похожими на трещины. В другой – огромная, с крыльями цвета крови, словно вырванная из кошмара.

Боже... эта коллекция...

Рован не видит разницы между ними и мной. Я для него – просто очередной экспонат. Дрожащей рукой потянулась к стеклу, переборов жуткое отвращение.

– Эта бабочка... она невероятно красива.

Я осторожно повернулась к Ровану – и с ужасом заметила, как заблестели его глаза. Тот подошёл ближе, почти касаясь меня плечом.

– У тебя хороший вкус. Она одна из моих любимых.

Я кивнула, стараясь не отшатнуться. Всё, что мне оставалось – играть. Пока не появится шанс вырваться. Пока крылья ещё целы.