Исповедь 18+

Прошлой ночью я молился больше обычного. Проснувшись на рассвете, отправился на еще более долгую, чем раньше, пробежку, а когда ввалился на кухню, потный и уставший, Милли, вытаскивавшая запеканку, цыкнула на меня.
– Ты тренируешься для участия в марафоне? – поинтересовалась она. – Если так, то у тебя не очень хорошо получается.
Я настолько запыхался, что не мог даже возразить ее словам. Схватив бутылку воды, жадно выпил ее содержимое в несколько глотков. Затем растянулся лицом вниз на холодном кафельном полу, чтобы хоть как-то охладить температуру тела.
– Ты ведь понимаешь, как опасно бегать в такую жару, даже по утрам. Тебе стоит купить беговую дорожку.
– Мг-хм-м, – промычал я в пол.
– Ну, в любом случае тебе нужно принять душ перед завтраком. Вчера вечером я столкнулась в городе с этой очаровательной новенькой, и она сказала, что собирается помочь нам сегодня. И, естественно, ты хотел бы хорошо выглядеть ради новой девушки, верно?
Я поднял голову и, не веря своим ушам, уставился на нее.
Она ткнула меня носком своей фиолетовой туфли-лодочки в ребра и с легкостью перешагнула дальше.
– Я иду в церковь, чтобы помочь замесить тесто. И обязательно помогу мисс Дэнфорт освоиться, если увижу ее до твоего прихода.
Она ушла, а я оторвался от пола и вытер потный отпечаток торса с кафеля с помощью бумажных полотенец и чистящего спрея. Затем отправился в душ.
В итоге оставаться сосредоточенным на самом завтраке оказалось на удивление легко. Мероприятие было очень оживленным, и я старался присесть за каждый столик и познакомиться с посетителями. У некоторых были дети, и я мог отправить их домой с рюкзаками, набитыми школьными принадлежностями и арахисовым маслом. Другие имели пожилых родителей, которых я мог направить в местные службы по уходу за престарелыми и в благотворительные организации. Были и просто одинокие, желавшие с кем-нибудь поговорить, я помог и им.
Но время от времени краем глаза я наблюдал, как Поппи улыбалась гостю или выносила новую стопку подносов, и трудно было не заметить, какой непринужденной она выглядела в этой обстановке. Она относилась к посетителям с искренней добротой, но при этом была расторопной, сосредоточенной и умела готовить яичницу-болтунью с такой скоростью, что Милли объявила ее почетной внучкой. Она казалась такой умиротворенной, такой непохожей на встревоженную женщину, которая исповедовалась мне в своих грехах.
К концу завтрака, весь забрызганный тестом (в мои обязанности входило переносить огромные миски с тестом к плите) и с обожженным пальцем (жарка бекона тоже была на мне), я чувствовал себя счастливым. Я знал, что, вероятно, не увижу никого из этих людей на мессе в ближайшее время, но встречусь с ними снова через две недели, а это главное – накормить страждущих было важнее, чем завоевать их души.
Я велел Милли и двум другим старушкам идти домой и отдохнуть, а сам собирался навести порядок. Я не видел Поппи и предположил, что она уже ушла. Напевая себе под нос, я занялся складыванием столов и стульев, затем выкатил ведро со шваброй, чтобы вымыть пол.
– Чем еще я могу помочь?
Поппи стояла внизу лестницы, пряча листок бумаги в сумочку. Даже в тусклом свете подвала она выглядела необыкновенной и слишком прекрасной, чтобы смотреть на нее дольше нескольких секунд без боли.
– Я думал, ты уже ушла, – сказал я, переводя взгляд на более безопасную швабру и ведро с водой у своих ног.
– Я поднялась наверх с одной семьей... Слышала, как их мать упоминала некоторые проблемы с просроченной уплатой налогов, а поскольку я дипломированный бухгалтер, то предложила помощь.
– Очень великодушно с твоей стороны, – произнес я, снова испытывая то безумное, удушающее чувство, которое овладело мной вчера. Словно, когда она рядом, я теряю почву под ногами и начинаю задумываться о чем-то гораздо худшем, чем чистая похоть.
– Почему ты удивляешься, что я сделала что-то хорошее? – спросила она, делая шаг ко мне. Ее слова звучали игриво и шутливо, но подтекст был очевиден: «Не считаешь меня хорошим человеком?».
Мне сразу же захотелось оправдаться. Я постоянно вижу в людях только хорошее. Но, наверное, просто немного удивился глубине ее стремления помочь. Когда она рассказывала о Гаити, я был удивлен не меньше.
– Это потому, что ты считаешь меня падшей женщиной?
Я бросил швабру в ведро и посмотрел на Поппи. Она подошла еще ближе, настолько близко, что я мог увидеть небольшое пятно от муки на ее плече.
– Я не думаю, что ты падшая женщина, – ответил я.
– А сейчас ты скажешь, что все мы погрязли в грехах своих в этом грешном мире.
– Нет, – осторожно произнес я. – Просто собирался сказать, что настолько умные и привлекательные люди, как ты, обычно не развивают в себе такие качества, как доброта, если сами того не захотят. И да, меня это немного удивляет.
– Ты умный и привлекательный, – отметила она.
Я ухмыльнулся ей в ответ.
– Ой, да хватит, святой отец. Я говорю серьезно. Ты уверен, что не считаешь меня такой только потому, что я умная, привлекательная и обеспеченная женщина?
Что? Нет! Мне не хватило в колледже всего одного курса лекций, чтобы получить вторую специальность, в области феминологии!
– Я...
Поппи сделала еще шаг вперед. Теперь нас разделяло только ведро со шваброй, но оно не могло помешать мне заметить элегантный изгиб ключицы под ее сарафаном или тонкий намек на ложбинку у основания лифа.
– Я хочу быть хорошим человеком, но еще больше хочу быть хорошей женщиной. Неужели нет никакого способа быть одновременно в полной мере женщиной и абсолютно хорошей?
Дерьмо. Этот разговор перешел от налогов к самым темным уголкам католической теологии.
– Конечно, есть, Поппи, в той степени, в какой любой может быть абсолютно хорошим, – ответил я. – Забудь сейчас о Еве и райских яблоках. Посмотри на себя так, как вижу тебя я – откровенно любимой дочерью Бога.
– Наверно, я не чувствую себя такой любимой.
– Посмотри на меня. – Она повиновалась. – Ты любима, – твердо заявил я. – Умная, привлекательная женщина, какой ты являешься, – каждая часть тебя, хорошая и плохая, любима. И, пожалуйста, не обращай на меня внимания, если я облажаюсь и заставлю тебя чувствовать себя по-другому, договорились?
Она фыркнула, услышав ругательство, а потом печально улыбнулась.
– Прости, – тихо произнесла она. – Я не хотела загонять тебя в угол.
– Ничего страшного. На самом деле это я должен извиниться.
Она отступила назад, как будто физически не решалась сказать мне то, что собиралась. Наконец она произнесла:
– Стерлинг звонил мне вчера вечером. Думаю... Наверное, я позволила себе заморочиться его звонком.
– Стерлинг звонил тебе? – спросил я, испытывая раздражение, которое значительно выходило за рамки профессионального беспокойства.
– Я не ответила на звонок, но он оставил голосовое сообщение. Мне стоило его удалить, но я не... – Она замолчала. – Он снова повторил все те вещи, которые говорил ранее... О том, какой женщиной я являюсь, где мое место. Он сказал, что снова приедет за мной.
– Стерлинг приедет за тобой? Так и сказал?
Она кивнула, и красная пелена ярости застлала мне взор.
Очевидно, Поппи это заметила, потому что засмеялась и накрыла рукой мою руку, в которой я с такой силой сжал черенок от швабры, что даже костяшки побелели.
– Расслабьтесь, святой отец. Он приедет сюда, попытается завлечь меня очередными историями о путешествиях и марочном вине, а я откажу ему. Снова.
«Снова... Значит, как в прошлый раз? Когда ты позволила ему довести себя до оргазма, а затем заставила уйти?»
– Мне это не нравится, – признался я и сказал это не как священник или друг, а как мужчина, отведавший ее вкус всего в одном лестничном пролете отсюда. – Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась.
Она по-прежнему улыбалась, но в зелено-карих глазах блеснули холодные льдинки. И я внезапно осознал, каким эффективным оружием она могла бы стать в зале заседаний или в качестве правой руки сенатора.
– Серьезно? Я думаю, что тебя совершенно не касается, встречусь я с ним или нет.
– Он опасен, Поппи.
– Да ты его даже не знаешь, – возразила она, убирая руку с моей.
– Но я знаю, каким опасным может быть мужчина, когда он желает женщину, которую не может иметь.
– Как ты? – бросила она. Ее слова безжалостно, но абсолютно точно попали в цель, и я едва удержался, чтобы не отшатнуться.
Тяжесть подтекста в ее словах обрушилась на нас, как прогнивший потолок: Поппи и Стерлинг – да. Но Поппи и я, пастырь моего детства и Лиззи.
Мужчины, желающие того, чего им не следует желать, – история моей жизни.
Не сказав больше ни слова, Поппи развернулась и ушла, ее босоножки на ремешках застучали по лестнице. Я заставил себя сделать несколько глубоких вдохов и попытаться понять, что, черт возьми, сейчас произошло.

«Тук».
«Тук».
Тишина.
«Тук-тук-тук».
– Прекратите, – сонно пробормотал я, скатываясь медленно с кровати. – Иду я, да иду уже. – «Тук-тук. Бабах».
Со сна я был слегка дезориентирован, оглушительный раскат грома и предшествовавшая ему вспышка молнии только ухудшили ситуацию, и я наткнулся бедром на острый угол стола. Выругавшись, вслепую потянулся за футболкой (на мне были только свободные спортивные штаны) и ощупью пробрался по коридору в гостиную, ко входной двери. Смахнув остатки сна, я осознал, что кто-то действительно стоит у двери в три часа ночи, и это был либо полицейский, пришедший сказать мне, что Райан в итоге врезался на своей машине в дерево, пока набирал СМС на телефоне, либо один из прихожан, находясь при смерти, нуждался в последнем обряде. Какой бы ни была причина, пришедший явно принес плохие новости, и я приготовился к трагедии, открывая дверь, при этом неловко пытаясь натянуть через голову футболку.
На пороге стояла Поппи, промокшая до нитки, с бутылкой скотча в руках.
Я моргнул как идиот. Во-первых, после нашей ссоры сегодня утром самое последнее, что я ожидал, – это увидеть Поппи посреди ночи на пороге моего дома с дарами. Во-вторых, насколько я мог судить, на ней была пижама: коротенькие шорты и тонкая футболка с изображением «Ходячих мертвецов». На ней не было бюстгальтера, из-за дождя тонкая футболка стала практически прозрачной, ее соски под тканью потемнели и затвердели, и, как только это заметил, я не смог думать ни о чем, кроме этих мокрых холмиков, вероятно, покрытых мурашками, и как эта прохладная плоть ощущалась бы под моим горячим языком.
А потом я очнулся и несколько долгих минут боролся между двумя желаниями: закрыть перед ее носом дверь и оставить под дождем или поставить на колени и трахнуть ее рот.
«Юношеских же похотей убегай, – читали мы сегодня вечером на занятиях по изучению Библии. – Стремись к праведности». Мне стоило закрыть дверь и вернуться в постель. Но потом Поппи задрожала, и я не смог это сделать, поскольку моя врожденная вежливость и уважение к людям дали о себе знать. Я обнаружил, что отступаю назад и жестом приглашаю ее войти.
«Стремись к праведности», – сказал автор послания к Тимофею. Но должна ли эта праведность иметь с собой бутылку виски Macallan 12? Потому что именно она и была в руках у Поппи.
– Я не могла уснуть, – произнесла она, войдя в гостиную и повернувшись ко мне лицом.
Я закрыл дверь.
– Я так и понял. – Мой голос звучал хрипло со сна и из-за совершенно не невинных мыслей, которые лезли мне в голову. Как и следовало ожидать, член начал набухать. Несмотря на все, что между нами произошло, я еще не видел ее обнаженной груди, и сейчас, под этой мокрой футболкой, она казалась мне самым соблазнительным зрелищем.
Проклятье. Я не имел в виду «еще». Я хотел сказать «никогда». Мне никогда не увидеть ее груди. «Смирись с этим», – мысленно отчитал я член, который отказывался подчиниться и вместо этого продолжал вызывать в памяти болезненно-яркие воспоминания о том, какой божественной была грудь, когда я сжимал ее, наклонив Поппи над церковным пианино.
Она опустила взгляд на мои бедра, и я понял, что спортивные штаны совершенно не скрывают моих помыслов. Откашлявшись, я отвернулся от нее в сторону кухни.
– Не знал, что тебе нравятся «Ходячие мертвецы», – небрежно бросил я, щелкая выключателем. Бледно-желтый свет полился от люстры послевоенного периода, отбрасывая угловатые тени в гостиную.
– Это мой любимый сериал, – ответила Поппи. – Но не знаю, чему ты удивляешься. Мы едва знаем друг друга, и большинство наших разговоров касалось моих самых сокровенных секретов, а не того, что у меня в планах на Netflix.
Поппи подошла ко мне и протянула бутылку скотча. Я взял ее и направился на кухню за стаканами, стараясь придумать хоть какой-нибудь ответ, но в голову абсолютно ничего не приходило.
– Это искупительная жертва, – сказала она, кивая на бутылку Macallan. – Я не могла уснуть и хотела извиниться за нашу сегодняшнюю ссору. Подумала, что, может быть, скотч... – Поппи расстроенно вздохнула, и впервые мой не до конца проснувшийся мозг осознал, что она нервничает. – Мне очень жаль, что я разбудила тебя, – тихо произнесла она. – Я лучше пойду.
– Не надо, – не задумываясь сказал я, слова слетели с губ раньше, чем я мог сообразить, что говорю. Приятный румянец разлился по ее щекам, окончательно разбудив мой заторможенный мозг. – Иди в гостиную, – велел я. – Включи газовый камин и сядь у очага. Жди меня.
Она беспрекословно подчинилась, и этот простой акт послушания пробудил во мне прежнего меня, того, который был известен в кампусе определенными предпочтениями в спальне. Я ничего не мог с собой поделать, это такой экстаз, когда женщина подчиняется моим требованиям, когда такая умная и независимая женщина, как Поппи, позволяет мне заботиться о ней, доверяет мне выбор правильного для нее направления. Но потом я почувствовал себя идиотом. Вцепился в столешницу, вспоминая занятия по изучению женщин в колледже, монахиню-феминистку в семинарии, которая описала каждый болезненный случай женоненавистничества в истории церкви. Я вел себя как свинья по многим причинам. Я должен был взять себя в руки, пойти в гостиную и сказать Поппи, что после того, как она выпьет, ей нужно уйти. Я собирался честно рассказать ей о своей борьбе и надеялся, что она поймет.
Даже если возненавидит за это.
Потому что я заслуживал ее ненависти.
Но сначала выпивка. Хоть мне и нравился скотч, обычно я пил его в одиночестве или с братьями, поэтому у меня не было подходящих стаканов. На самом деле у меня вообще не было никаких стаканов. Поэтому я вынес скотч в двух кофейных кружках с отколотыми краями.
«Веди себя хорошо, веди себя хорошо, веди себя хорошо, – повторял я про себя, подходя к Поппи. – Не пытайся ее трахнуть. Не фантазируй о ее чертовой груди. Будь хорошим пастырем».
Я предложил ей скотч.
– Извини за кофейные кружки.
Она усмехнулась.
– Но они такие стильные.
Я закатил глаза и опустился в кресло у камина, что было плохой идеей, потому что так Поппи сидела практически у моих ног, а это еще больше усиливало поток грешных мыслей.
«Сейчас или никогда, Тайлер, – сказал я себе. – Ты должен это сделать».
– Поппи... – заговорил я, но она меня прервала.
– Нет, это я должна извиняться, – сказала она. – В конце концов, именно для этого я и пришла. – Она подняла голову, чтобы встретиться со мной взглядом, блики огня переливались в ее волосах, которые высыхали беспорядочными локонами. – Мне так стыдно за сегодняшний день. Я была в шоке оттого, что случилось со Стерлингом, и по какой-то причине, когда ты начал меня защищать, я запаниковала.
«Мы оба».
– И я буду откровенной, поскольку все-таки разговариваю со священником. Все еще больше осложняется тем, что я не могу перестать думать о тебе, черт побери, и эти мысли убивают. – Меня словно опалило огнем, потому что это были первые и последние слова, которые я хотел бы услышать, и меня передернуло.
Поппи опустила глаза, и уязвленность, отразившаяся на ее лице, полоснула меня словно нож. Она подумала, что я отвергаю ее влечение ко мне, отвергаю ее. Черт, куда уж дальше от истины, но я не знал, как это объяснить, чтобы не усложнить все еще больше.
– В любом случае, – продолжила она почти шепотом, – мне жаль, что я сорвалась на тебя днем. Также сожалею о том, что произошло в прошлый понедельник. Я воспользовалась тобой. В моей жизни столько дерьма, и я вылила его на тебя, потому что ты был рядом и проявил по отношению ко мне доброту.
Я подался вперед, стараясь найти в себе силы, чтобы сказать то, что было необходимо.
– Я рад, что ты пришла сюда и сожалеешь. Это не значит, что ты вообще должна извиняться, ибо вина за произошедшее после твоей последней исповеди лежит полностью на моих плечах. Но я рад, потому что это означает, что ты понимаешь, почему такое не может повториться. Я дал обет, который должен соблюдать, почитать Бога, почитая детей его, его агнцев. Ты пришла ко мне за помощью, а вместо этого я... – Я запнулся, не в состоянии вымолвить ни слова. Но жар все равно продолжал приливать к паху, когда отдельные фрагменты того дня выстреливали в памяти словами, как пули в баллистический желатин. Киска. Клитор. Член. Оргазм. И даже не глядя вниз, я прекрасно понимал, что мои спортивные штаны опасно близки к тому, чтобы выдать эти мысли.
– Я воспользовался тобой, – закончил я вместо этого.
Она поджала губы.
– Ты не воспользовался мной. Да, в моей жизни сейчас творится всякая хрень, но я сама себе хозяйка и способна делать собственный выбор. Я не обижена жизнью и не выросла в нелюбви. Я не игрушка для влиятельных мужчин. Я сама решила переспать со Стерлингом. Сама решила позволить тебе заняться со мной оральным сексом. Я этого хотела, и не тебе говорить мне, что я этого не делала. Ты не имеешь права заявлять, что я была лишь вынужденным наблюдателем.
Она встала, ее щеки пылали не только из-за огня.
– Не переживай. Я больше не стану соблазнять тебя своим телом, проявлю уважение к твоему обету, а вместе с ним – и к старомодному благородству.
Ее слова задели меня. На самом деле резанули по живому, потому что я совсем недавно пытался собрать воедино все свои постмодернистские, феминистские мысли, стараясь подавить ту часть моего мозга, которая фантазировала о том, как заставлю ее голой ползать по полу со стаканом односолодового виски на спине.
И вот почему, думаю, я схватил ее за руку и притянул к себе между ног. Она ахнула, но не отстранилась. Я сидел в кресле, и по высоте оно идеально подходило для того, чтобы я мог лизнуть через футболку ее сосок, что я и сделал. Она запустила руки мне в волосы и застонала.
– Я думала... Ты только что сказал... – Она передернулась всем телом, когда я нежно прикусил его, а затем снова втянул в рот.
– Ты права, – согласился я, отстраняясь. – Я не должен был это делать.
Ее лицо слегка вытянулось, но она кивнула, отодвигаясь. И тогда я схватил ее за бедра и потянул вниз, чтобы она оседлала мое бедро, ее киска сразу же начала тереться о меня. Она была такой восхитительно требовательной.
– Мне не следует класть тебя поперек коленей и шлепать твою попку за то, что ты наглая маленькая шлюшка и пришла сюда без лифчика, – прорычал я ей на ухо. – Не следует связывать веревками твои запястья и лодыжки, чтобы твоя киска раскрылась для меня, а затем трахать тебя до тех пор, пока ты больше не сможешь ходить. Не следует переворачивать тебя и трахать в задницу, пока слезы не потекут у тебя из глаз. Не следует везти тебя в стрип-клуб и отыметь в приватной комнате так, чтобы ты совсем, на хрен, забыла о Стерлинге и выкрикивала лишь мое имя. – Я снова легонько прикусил ее сосок. – Или Божье.
Я засунул два пальца за пояс ее шорт и немного приспустил их, резинка оттянулась, позволив мне увидеть то, о чем я и так уже подозревал. Гладкий лобок плавно переходил к клитору, который был похож на крошечный, нежный бутон плоти, прямо молящий о прикосновении.
– Зачем ты пришла сюда ночью, Поппи? – спросил я, обхватив ее грудь и тихо застонав от ее тяжести на моей ладони. Другой рукой я по-прежнему оттягивал ее шорты, пялясь на гладко выбритую киску. – Ты и правда пришла, чтобы извиниться? Или ты заявилась сюда посреди ночи без лифчика и трусиков, чтобы соблазнить меня? Знаешь, это ведь грех – намеренно провоцировать другого человека на плохие поступки и мысли. Нет, теперь уже не убегай от меня.
Она начала вырываться, и я знал, что подаю смешанные сигналы, которые сбивают с толку, запутывают и вводят в заблуждение, но затем я пробормотал:
– Еще один. Дай мне еще один.
«Еще один что? – задался я вопросом, даже когда произносил эти слова. – Еще один оргазм? Для нее? Для меня? Еще один шанс? Еще одну возможность взглянуть, попробовать, притвориться хоть на минуту, что ничего не мешает нам быть вместе?»
А потом я ужаснулся собственным мыслям. Глупо было так выражаться – «быть вместе», как будто мое увлечение Поппи Дэнфорт бросило вызов трехлетнему целибату, когда я встретил самую сексуальную женщину из всех. Как будто где-то в глубине души я хотел большего, чем просто секс, хотел пригласить ее на ужин, приготовить ей завтрак и заснуть с ней в объятиях.
Все это время, пока я был погружен в свои мысли, она не сводила с меня глаз, смотрела на меня голодными карими глазами и жаждущим ртом, а ее грудь выглядела такой упругой и соблазнительной под футболкой.
– Сегодняшняя ночь, – сказал я ей. – У нас есть лишь эта ночь. И на этом все.
Она кивнула, затем судорожно сглотнула, будто у нее пересохло во рту. Я наблюдал за движением ее горла.
– Встань на колени, – прохрипел я.
Она поспешила повиноваться, опустившись на колени между моих ног, и посмотрела на меня из-под длинных темных ресниц, которые занимали все мои мысли наяву.
– Сними футболку.
Она стянула хлопковую футболку через голову и отбросила на пол. А мне пришлось вцепиться руками в свои спортивные штаны, чтобы не наброситься на нее и не отыметь до потери сознания, потому что, святое дерьмо, ее грудь была идеальной. Бледно-кремовая, с темно-розовыми сосками, которые были достаточно маленькими, чтобы их можно было накрыть подушечкой пальца, но достаточно большими, чтобы я мог легко втянуть их в рот. Я хотел видеть, как мой член скользит между этих холмиков, хотел излить на них свое семя, хотел ощутить, как они прижимаются к моей груди, пока я растягиваюсь на ней всем телом.
Но я понимал, что не перестану желать ее. Что бы я ни делал с ней, какими бы способами ни овладевал этим маленьким ягненком, мне всегда будет мало. Из-за нее во мне образовалась эта ненасытная яма, зияющая пропасть вожделения, и даже в тумане похоти я понимал, насколько разрушительным станет мое влечение, если я не остановлюсь.
И я собирался остановиться в скором времени... Только не прямо сейчас.
Я приспустил штаны ровно настолько, чтобы освободить член, оставив футболку на себе. Мне нравилось быть одетым, когда я трахался, всегда нравилось. Не было более возбуждающего зрелища, чем обнаженная женщина, мурлычущая у твоих ног или стонущая на твоих коленях, в то время как ты полностью одет. (И да, я понимаю, что это полная хрень с точки зрения феминизма и тому подобного. Мне очень жаль.)
Поппи заерзала на месте, скользнув рукой к тонкой ткани между своих ног, и начала поглаживать себя.
– Ты оставила мокрое пятно на моей ноге, ягненок, – отметил я, опустив взгляд на свое бедро, где ее возбуждение просочилось сквозь тонкую ткань шорт и моих штанов. – Ты чего-то хочешь?
– Я хочу кончить, – прошептала она.
– Но ты можешь довести себя до оргазма в любой момент, когда захочешь. Ты пришла сюда сегодня потому, что хочешь чего-то другого. Так чего же?
Она поколебалась, затем ответила:
– Я хочу, чтобы ты заставил меня кончить.
– Но ты ведь знаешь, что это неправильно – просить об этом.
– Знаю, что неправильно просить об этом... или желать этого.
Я выдохнул. Это было неправильно. Это огромная ошибка.
И, да поможет мне Иисус, по какой-то причине это привлекало еще больше.
– Лижи, – велел я, указывая на член. Я по-прежнему держал руки на бедрах, не утруждая себя помочь ей. Вместо этого откинулся на спинку кресла и наблюдал, как она провела языком по моему стояку от основания до кончика. Я впился пальцами в кресло, зашипев, когда она повторила это снова. Я уже и забыл, как это приятно, каким гладким, скользким и нежным может быть женский язык, какое наслаждение может подарить, лаская чувствительную область внизу члена, очерчивая круги вокруг головки.
Как послушный ягненок, она не делала ничего, только лизала, ее рука по-прежнему оставалась у нее между ног, а глаза были прикованы к моим в тусклом свете гостиной.
– Теперь соси, – велел я. Мимолетная улыбка коснулась ее губ – улыбка, которая говорила о «Лиге плюща», финансовом анализе и вкусе к хорошему шампанскому, – затем ее голова стала ничем иным, как колышущейся массой темных волн у меня между ног.
Теперь я застонал не сдерживаясь. Было ли в моей новой жизни что-то такое, чего мне не хватало больше, чем представшая перед моими глазами картина? Голова, нетерпеливо двигающаяся между моих бедер? Но потом я вспомнил тот понедельник, Поппи, склонившуюся над пианино, и ее киску, единственное, что было в моем поле зрения. Как она сидела на мне, как терлась клитором о член.
Мне много чего не хватало.
Мои бедра и ноги практически вибрировали от подавляемого желания толкнуться в ее рот, и я немного себе это позволил, запустив руки в ее волосы и таким образом удерживая Поппи над членом. Я приподнял бедра вверх, пока не коснулся задней части ее горла, и скользнул обратно, содрогаясь от легких прикосновений ее губ, зубов, языка и нёба, которые разжигали во мне пламенное желание. Мой член еще никогда не был таким твердым, я был в этом уверен, и, отстранившись от ее губ, я мог видеть каждую вздутую вену, мог чувствовать болезненно набухшую головку.
Именно в тот момент я ощутил потребность в ее киске. Если это в последний раз, если этому не суждено повториться, тогда я просто должен это сделать. Я имею в виду, что уже и так совершил смертный грех, позволив ей отсосать у меня. Если я заставил бы ее снова потереться складочками о член, хуже уже не стало бы, верно?
Или, может, я мог бы войти лишь наполовину, чуть проникнуть в нее? Это все еще не считалось бы настоящим сексом, полноценным актом, и я сразу бы вытащил член обратно. Мне просто хотелось испытать эти ощущения один раз. Только раз.
Черт побери, я рассуждал как подросток. Но в тот момент мне было наплевать, поскольку я испытывал безумное возбуждение от вида самой прекрасной женщины, стоящей передо мной на коленях, с приоткрытым ртом и жаждущей киской.
– Сними шорты и залезай на столешницу, – приказал я. Она встала, разделась, пошла на кухню (где, к счастью, все жалюзи были закрыты) и запрыгнула на столешницу.
Я медленно приближался к ней, жар волнами разливался по телу от осознания того, что я играю с огнем, что подхожу к точке невозврата, но я хотел, я жаждал прыгнуть в неизвестность, если этой неизвестностью была Поппи. Было трудно волноваться о чем-то еще.