Зверь

От Ренна вереница шла почти без остановок, не считая коротких передышек для коней.
Дорога была ухабистая, далеко не ровная. Лошади медленно тянули телеги, помахивая черными хвостами и отгоняя мух. Вокруг раскинулась болотистая местность, то и дело караван проезжал мимо рек. Густые леса также не уступали болотам по численности.
Торжествовала весна: в юных листьях перекликались птицы. Испуганные, они порой перелетали с ветви на ветвь, купаясь в щедрых солнечных лучах. Могучие дубы простирали свои пышные ветви к несчастным арестантам, словно приветствуя их; деревья, мудрые хозяева, не смотрели на положение гостей, а радушно их принимали.
После деревни, которую цепь повозок миновала, лес казался раем. Покинув Ренн, караван не долго наслаждался покоем: на его пути лежало крохотное местечко, не обозначенное ни на единой карте. Там вокруг телег собралась приличная орава ребятишек, зикидав осуждённых камнями. Назойливее мух, они с веселой и беспричинной яростью, свойственной детям, атаковали и без того измученных заключённых, следуя за ними до последней деревенской улочки. Аргузены со смехом взирали на шалости мальчишек, однако, когда камень случайно попал в одного из них, злобно прикрикнули. Арестантам протестовать не позволяли забавы ради; лишь надзиратель замечал, что кто-нибудь норовил отомстить обидчику, сразу пускал в ход кнут. Таким образом, осуждённые терпели избиение с двух сторон.
Но только деревня осталась позади – все переменилось. Повозки скрылись под сенью заботливых деревьев, отдалились от издевательского смеха и погрузились в щебетание птиц. Часто на пути попадались и плодовые деревья, укрытые прекрасными цветами, точно невесты – фатой.
Теплое чувство заполнило сердце Мулена, как только он очутился в лесу. Забыв обо всем на свете, он рассматривал почки на тонких ветвях яблони, его взор уловил побеги шиповника, белоснежную группу нарциссов с лепестками, тяжёлыми от росы, светло-зеленые жилки на листьях ясеня; слух утопал в звонком пении свиристели, в курлыканье клинтуха, в чирикании пищухи, слившейся в древесной корой. Эта местность вселила жизнь в его существо, как родной запах хозяина оживляет верного пса. Мулен почувствовал себя дома. Ему казалось, что пережитый ужас явился ему лишь в кошмаре, что наконец он пробудился и оказался в дали от мучений, что не существует и никогда не существовало оков, что он остаётся свободен, с незапятнанной совестью и целостной, мирной судьбой.
Перед ним возникла низкая черешня, и Мулен протянул руку, желая прикоснутся к бархатным цветкам. В эту секунду кнут молниеносно обвился вокруг его запястья.
– Они ещё неспелые, дурак, – усмехнулся надсмотрщик.
Потирая ушиб, Мулен исподлобья кинул на него недовольный взгляд и отвернулся.
К вечеру лес рассеялся, и на горизонте засветились огоньки. Дорога выровнялась, избавившись от дыр и выступов.
– Вот и Брон, – переговаривались меж собой аргузены. – Не помешало бы остановиться там.
Опускался сумрак; на укрытых тенью полях появлялись первые крестьянские домики. В их окнах теплился рдяный свет.
На фоне потухающего неба выделялся силуэт человека в соломенной шляпе, ведущего домой пятнистую корову. Он издали увидел вереницу телег и отошел подальше, однако надсмотрщик, заметив его, окликнул:
– Дядя, не подскажешь, не далеко ли отсюда трактир?
Пастух нехотя ответил:
– Близко. Одного лье не наберётся.
– Ну а где? – не отставал надсмотрщик.
– Как только подъедете к городу – увидите, – крестьянин зашагал быстрее и свернул к своему двору.
Лишь померкли последние отблески заката, цепь повозок замедлила ход, а вскоре и вовсе остановилась у невзрачного дома. Рядом с ним возвышался огромных размеров хлев, откуда доносилось хрюканье свиней.
Надзиратель спрыгнул с телеги и, по-хозяйски прошествовав к порогу, постучал.
– А можно ли так?.. – с сомнением шепнул на ухо товарищу молодой конвойный.
– В прошлый раз мы ночевали в церкви, – тихо заметил тот. – Видимо, можно.
– Но здесь двести человек… – не умолкал юноша, и кто-то шикнул, заткнув его.
Тем временем дверь отворила старушка. Ахнув от неожиданности, она позвала мужа, и он тут же вырос за ее спиной.
– Здоро́во, хозяева! – развязно начал надсмотрщик, протягивая руку мужчине.
Тот отстранил жену и поприветствовал гостя, изучая его грозным взором.
– Нам бы обосноваться где-нибудь, до Бреста-то далеко. Одолжите нам ваш хлев, и мы не потревожит вас.
К надзирателю приблизился начальник, отделившись от цепи телег, и вежливо добавил:
– Пожалуйста. Вы окажете честь королю.
Крестьянин угрюмо свёл брови, явно недовольный таким посетителям; через силу он выговорил:
– Сколько вас?
– Две сотни, дружище, – бросил надсмотрщик, усмехнувшись. – Это ещё мало.
– Но вы не переживайте, – вставил начальник. – Несколько наших товарищей отправятся в трактир, там и мы заночуем. В хлеву будут только каторжники и аргузены.
– А что если они взбунтуются? Или разворотят мне хлев? – скрестив руки, строго спросил мужчина.
– Это невозможно, месье. Они все надёжно закованы, да ещё и до смерти уставшие, так что мятеж не осилят. В случае чего у аргузенов есть ружья.
– Стрелять в моем хлеву?! – вскипел крестьянин. – Нет, убирайтесь-ка вы отсюда!
Надсмотрщик положил тяжёлую ладонь ему на плечо и внушительно произнес:
– Не боишься быть арестованным за сопротивление?
Женщина за спиной мужа вскрикнула:
– Пусть заходят, пусть! Господа, берите наш хлев, – жалобно взмолилась она. – Только будьте тише, пожалуйста…
Мужчина не вымолвил не слова, только бросил косой взгляд на жену, закупорив гнев.
– Спасибо, мадам, – галантно улыбнулся начальник. – Мы очень признательны.
В ухоженном хлеву на удивление пахло лишь свежим сеном. Сухость и тепло царили в этом просторном помещении. При виде огромного количества гостей свиньи забились по углам и тревожно зашумели. Бряцая цепями, в сарай зашла первая партия арестантов, неуклюже пошатываясь и спотыкаясь.
Уже спустя несколько минут хлев был набит так, что не оставалось и свободного метра. Заключённые сидели на земле, покрытой мягкой соломой, поджав ноги. Рядом с каждой цепью находился аргузен, следящий за их действиями.
Мулен видел, как оборванный старик, сидящий напротив него, достает из кармана тонкое лезвие и принимается точить оковы. Заметивший это охранник изъял предмет и одарил старика парой палочных ударов; тот потерял сознание.
– Уважаемый, – подал хриплый голос арестант в середине цепи. – Мы когда-нибудь жратву увидим?
Аргузен, обернувшись к нему, осклабился:
– А как же? В Бресте и увидите.
– Да мы помрем, пока докатимся дотудова! – вклинил свой возглас другой каторжник.
Прислушавшись к их требованиям, один охранник вышел из хлева. За ним прошмыгнул второй.
– И выпивку притащи, мальчик! – раздался крик ему вдогонку, и по рядам заключённых прокатился смех, который сразу был подавлен блюстителями порядка.
– Эх, в нашем распоряжении такое мясо… – тоскливо протянул цыган, сидящий рядом с Муленом; он узнал в нем отца несчастного мальчика. – И ничегошеньки-то нельзя.
От крупной свиньи отдалился поросенок, принюхиваясь к незнакомцу.
– Чё вылупился? – сказал ему арестант. – Тебя бы зажарить! И с маслом… Эй, сторожила! А нельзя как-нибудь огоньку добыть и свинку сцапать?
Рядом стоящий аргузен не удостоил его ответом.
– Хозяин не обнищает! Ну? Поделим порося?
– Заткнись, – не выдержал охранник.
– Во странные! – покачал головой цыган и ткнул локтем Мулена. – В прошлый раз мы ехали и обчистили весь хозяйский двор. А щас, ты гляди, святоши! Да я исповедуюсь потом, начальник, честное слово!
Неразговорчивый Мулен на сей раз непонимающе задал вопрос:
– В прошлый раз?
– Ага. Хоть пожрали нормально.
– То есть, – пробормотал он. – Ты уже был тут?
Цыган рассмеялся тихо, чтоб не получить дубинкой.
– Не прям здесь, но был. Я удирал из академии¹ раз десять. Погостил в Тулоне, в Рошфоре, теперь вот еду в Брест на пожизненное. Но мы посмотрим, – он весело шмыгнул. – А тебя как звать?
_______
¹ исправительная колония
_______
– Шарль Мулен.
– Длинно, – вынес вердикт собеседник. – Я пока забуду, но подумаю над погремухой. А я Шантор.
На пороге хлева показалась фигура вернувшегося аргузена; в руках он держал глубокую корзину с хлебом. Каждому досталось по небольшому куску.
– А запить? – возмутился старый каторжник.
– Ты еще недоволен, наглая рожа? – прикрикнул охранник, но его товарищ достал из корзины несколько бутылок вина и пустую консервную банку, которую наполнил и отдал первому арестанту.
Банка без задержек пошла по рядам, часто снова наполняемая до краев. Те, кто уже выпил, с жадностью глазели на бутылки.
– Что это? – недоверчиво спросил Мулен, изучая темную жидкость.
– Вино, – слегка ошеломленно ответил Шантор. – Ты никогда не видел его что ли?
– Нет, – буркнул он, понюхав банку и сделав осторожный глоток.
Скривившись, он передал вино соседу.
– Интересный какой! – удивился Шантор, внимательно всматриваясь в нового товарища. – Как же ты жил до этого?
– В лесу я жил, – угрюмо вымолвил тот.
– Где? – не веря своим ушам, протянул цыган. – Шутки шутишь? Ха, а я кажется сообразил тебе погремуху! Зверь! Тебе идёт.
Банка дошла до ребенка. Пару секунд он нерешительно созерцал напиток, однако, послушав уговоры, выпил до дна.
– Ай! – всхлипнул он, зажимая губу, и заплакал; сквозь пальцы заказала кровь.
– Порезался? – спросил его сосед. – Посмотри-ка на меня? Ничего, заживёт, парень. На вот, хлебни ещё.
В сарай вошёл второй аргузен с гитарой наперевес.
– Ты чего удумал? – напал на него старший охранник.
– Тут скучно! – оправдывался молодой человек. – Что нам делать? В гляделки играть? Пусть лучше кто-нибудь из них споет. Вреда не будет, а время пролетит.
Он повернулся лицом к арестантам и обратился:
– Кто хочет спеть?
– А вино прилагается? – спросил Шантор.
– Посмотрим, – улыбнулся аргузен. – Хорошо сыграешь – прилагается, а нет – значит нет.
– Сомнительно, – проворчал цыган, однако потребовал гитару.
Настроив инструмент, он начал песню жаргонистов, которую мигом подхватили остальные заключённые:
Слава детям обмана!
Слава детям арго!
– Хватит! – воспротивился старший охранник, силясь отобрать гитару у каторжника. – Такие песни я слушать не собираюсь!
– Э, ну ладно, ладно! – удерживая инструмент, пошел на уступки Шантор. – Нельзя так строго судить за разницу во вкусах, месье. Я исполню кое-что собственного сочинения.
Он покашлял, прежде чем запеть:
Темной ночкой взглянет луна
На дырявую душу мою.
Я опять не сплю допоздна,
Я опять стою на краю.
Мне не светит домашний очаг,
Не видать мне вольности дней.
В этой жизни я просто моряк,
Потерявшийся в бездне морей.
Мальчик перестал плакать, вероятно, уснув. Успокоились и свиньи. Тишину тревожил лишь хрипловатый голос Шантора.
В этой жизни я просто моряк,
Потерявшийся в бездне морей.