Ловушка для двоих

Турецкие слова и выражения, использованные в главе:

Aşkım benim, sevgilim — Моя любовь, любимая

Canım benim — Милый мой, милая моя

Tatlışım — Моя сладенькая

İmam Bayıldı — Дословно переводится как «Имам упал в обморок» (от восторга вкусом или от количества дорогого оливкового масла). Одно из самых известных блюд турецкой кухни на оливковом масле. Это целый баклажан, фаршированный смесью из обжаренного лука, чеснока, томатов и зелени, который затем долго томится в оливковом масле. Подается холодным.

Mutancana — Настоящее блюдо османской дворцовой кухни. Известно, что это было любимое блюдо султана Фатиха Мехмеда (Завоевателя). Рагу из баранины, которое готовится с добавлением сухофруктов (кураги, инжира, чернослива) и орехов (миндаля). Такое сочетание мяса и сладких фруктов с кислинкой сумаха характерно для средневековой кухни сельджуков и османов.

Mevlana Helvası (Халва Мевляны) — Традиционная сладость города Конья. Она отличается от привычной нам подсолнечной или тахинной халвы. Это белая, довольно твердая, но пористая сладость в форме шариков или кусочков. Делается из сахара, воды и лимонной кислоты по специальной технологии выбеливания. Во рту рассыпчатая и тает.

Золото

Эврим медленно подошла к машине, села на сиденье, подняла его, и они поехали молча. Она прижалась лбом к прохладному стеклу. С отрешённым взглядом смотрела на бесконечные, невыносимо яркие поля пшеничных колосьев, сливающихся в одно сплошное полотно. Ещё только что казалось, что это золотое море — счастье. А теперь эти поля превратились в застывшее время. И впервые ей показалось, что они равнодушны к человеческим драмам.

Она почувствовала, как задыхается в автомобиле, несмотря на прохладу. Степь стала её огромным зеркалом. Эврим поняла: должна выйти из машины. Зайти в этот беззвучный золотой океан. Слиться с ним. Ей отчаянно захотелось коснуться вечного спокойствия, чтобы заглушить шум в собственной голове.

— Остановись, — тихо сказала она, не оборачиваясь.

— Здесь?

— Да. Именно здесь. Я пройдусь немного. Мне надо привести мысли в порядок.

— Эврим, там жара ужасная. Я прошу тебя, не уходи. Или позволь мне с тобой пойти.

— Нет, — безразлично отозвалась Эврим. — Со мной не надо.

— Эврим, не уходи далеко. Позволь мне хотя бы сзади тебя идти.

— Не надо, Барыш.

Она обернулась, взяла кепку с заднего сиденья, надела тёмные очки и вышла. Сразу зашла в поле. Стебли пшеницы были почти по пояс. Расставила руки, как бы гладя колоски, и пошла вглубь.

Барыш сидел в машине, наблюдал за ней. Эврим прошла метров триста — и он увидел, как её тело опустилось.

Он со всей силы ударил по рулю и закричал:

— Блять! Почему так сложно все?! Allah Kahretsin! Аллах, дай мне силы справиться со всем этим! Помоги мне защитить мою Эврим!

Эврим опустилась на колени, а потом легла на спину, раскинув руки.

«Какая горячая земля. А над головой — бесконечное синее небо. И беспощадное солнце. И тишина. Какая здесь тишина...»

Закрыла глаза. И мысли поплыли в её голове, как облака — не быстрые, но густые.

«Это что... всё иллюзия? Красивая, сладкая, пьянящая сказка для взрослых? Я обманываю себя? Это временное убежище... Перерыв».

Она сделала несколько глубоких вдохов-выдохов. Открыла глаза — сквозь очки небо казалось особенно густо-синим — и вслух произнесла:

— Ты хотела забыть, что ты любовница? Кого ты хотела обмануть, Эврим?

«Он же любит тебя!» — ответил посторонний голос ей.

— Я знаю... — тихо сказала она.

«Ты не можешь в этом сомневаться, Эврим».

— Я не сомневаюсь, — тихо продолжила вести диалог с посторонним. — Но она не отпустит... Она не отступит. Это не та женщина, которая сдастся. Она будет бороться. И скорее всего — грязно, жёстко, без правил. А я слабая. Я не смогу противостоять. Я не умею. Я точно проиграю. В другом месте я сильная, а тут — слабая.

«А он? Что будет с ним? Ты подумала?» — опять спросил другой голос.

— Я не знаю. Это убьёт его. Это убьёт нас...

«Эврим, он нуждается в тебе так же, как ты в нём.»

— За секунду все мои силы меня покинули. Почему я сразу сдаюсь? Почему во мне нет сил бороться? Почему сразу хочется убежать? Я действительно слабая?

«Ты любишь его?» — опять послышался настойчивый голос.

Почему в один миг картина, которая ещё час назад казалась воплощением любви и счастья, теперь стала идеальной метафорой её положения? Одинокая ловушка...

В этот момент она услышала шорох пшеницы. Не открыла глаз — понимала, что это он.

Барыш опустился на колени рядом с ней, не касаясь её.

— Canım benim. Поедем. Пожалуйста...

Эврим молчала, смотрела в темноту под веками.

— Очень жарко. Нестерпимая жара. Я волнуюсь за тебя.

Почувствовала, как слова застряли в горле.

— Эврим, я тебя умоляю... Разреши мне тебя поднять и унести в машину.

Сомнамбула

Барыш аккуратно погладил её по лицу, на котором уже выступили капли пота, взял за обе руки и медленно стал поднимать. Эврим не сопротивлялась. Поставил её, но она опустилась вниз, упершись руками в колени.

— Сейчас секундочку... а то потемнело в глазах.

Обнял её за талию и взял за руку.

— Всё хорошо, Барыш, идём, — выпрямилась и кивнула.

Он помог ей сесть в машину.

— Хорошо, что так прохладно здесь. Там и правда нестерпимая жара.

И они поехали. Оба молчали некоторое время. Но потом Барыш начал:

— Я сейчас не понимаю твое состояние, но мне очень хочется поддержать тебя. Я не знаю, как правильно. Я сам безумно нервничаю и не понимаю, как мне себя вести. Помоги мне, милая. Не бросай сейчас меня. Если ты не хочешь разговаривать — скажи, поговорим попозже. Если готова — давай разговаривать. Я уверен, что надо всё проговорить. Я хочу тебе всё рассказать. Не было смысла раньше... — Барыш сбивчиво и быстро говорил. — Раньше я хотел оградить тебя от всего этого, чтобы ты уже получила результат, чтобы я тебе сказал, когда всё свершится, понимаешь? Я не скрывал от тебя. Я хотел сразу обрадовать тебя.

Эврим никак не реагировала, не кивала, не отвечала.

— Хочешь, мы поедим сначала в ресторане, потом поговорим? Как скажешь, так и сделаем. Только прошу тебя, не замыкайся сейчас. Дай мне обратную связь, чтобы я понимал, что с тобой. Я боюсь тебя, когда ты такая. Вернее, я боюсь за тебя. Да, честно, и за себя боюсь, — Барыш продолжал тараторить. — Мне есть что рассказать. Я много делаю для развода. Ты не думай, что это... что я пустил это на самотек. Это не так. И у неё совершенно не было оснований звонить тебе. Не понимаю, как она дошла до этого? — сам себе задал вопрос Барыш.

— Смотри... слушай.

Он быстро набрал на телефоне своего адвоката.

— Привет, Барыш.

— Каан, привет. Звоню узнать, как наши дела.

В телефоне возникла лёгкая пауза.

— Барыш, день назад же разговаривали. Особо ничего не изменилось, но всё двигается. Я удивлён твоему звонку.

Барыш боковым зрением смотрел на реакцию Эврим. Она никак не отреагировала.

— Так что, ты набрал-то?

— Ты знаешь... моя Эврим рядом со мной.

— Эврим... это твоя невеста? Та, про которую ты говорил? Та, которую ты любишь, та, ради которой разводишься?..

У Эврим глаза округлились, и она резко посмотрела на Барыша.

— Да, да, она.

— Скажи ей, что всё хорошо, что всё по плану. Только уж сильно не обнадёживай, всё-таки это долгий процесс. Пусть будет в курсе.

— Спасибо, Каан.

Он почувствовал, как внутри разлилось тепло от того, что адвокат так словил ситуацию.

— Барыш, у меня дела. Я прощаюсь с тобой. Что-то ещё хочешь спросить?

— Нет, нет, спасибо. Извини, что побеспокоил.

— Ничего. Встречаемся после 15 августа. Я тебе точно сообщу, когда всё будет готово, конкретную дату согласуем отдельно, — и повесил трубку.

Эврим перевела взгляд в лобовое стекло.

— Canım, только не уходи в себя. Я тебя такую не понимаю. Что-нибудь скажи мне. Можешь мне дать руку?

Она протянула ему руку. Он взял её и положил себе на бедро, а сверху положил свою. Ей пришлось слегка наклониться в его сторону. Барыш замолчал. То, что она дала ему руку, очень успокоило его.

Золотое безмолвие степи оборвалось внезапно, и на горизонте начали проступать первые очертания Коньи. Вдоль дороги потянулись стройные ряды молодых деревьев и яркие пятна петуний.

Из окна автомобиля они наблюдали, как современная архитектура Коньи постепенно начинает переплетаться с древней историей: за новыми кварталами показались силуэты старинных медресе и мечетей из песочного камня. Машина нырнула в тенистые улочки старого центра, перед ними открылся вид на бирюзовый купол — спокойный и величественный.

Они промолчали уже минут десять. Эти десять минут были очень мучительны для Барыша, но он понимал, что не будет дёргать Эврим. Вдруг она взяла телефон. Барыш слегка напрягся.

— Хочешь, расскажу про это здание? — открыла заметки она.

— Конечно, хочу! — обрадовался он.

— Это Музей Мевляны — это не просто здание с красивым куполом, а сердце суфийского мира.

Раньше здесь была обитель дервишей, а сейчас это место упокоения Джалаладдина Руми, великого поэта и мистика XIII века, которого называют Мевляной («Наш господин»). Именно здесь зародился орден Мавлавийа и их знаменитый ритуал — танец кружащихся дервишей, символизирующий путь души к Богу.

Внутри хранятся ценнейшие рукописи, старинные музыкальные инструменты и даже священные реликвии. Это место называют «обителью влюблённых в Истину», и говорят, что здесь даже воздух пропитан смирением и абсолютной любовью.

Барыш поцеловал Эврим в ладошку в знак благодарности за рассказ.

— Уже скоро будет наш ресторан.

— Барыш... Я не знаю, что сейчас сказать тебе. Я, правда, в состоянии сомнамбулы. Но мы поговорим обязательно в ресторане. Я обещаю тебе. Я тоже не могу не разговаривать об этом. Но сейчас... я не понимаю себя и свои реакции.

— Спасибо, aşkım benim.

Он обрадовался и снова стал целовать её руку — сильно, явно не контролируя свои действия.

Ресторан

Они вошли в ресторан. К ним тут же подошёл пожилой, импозантный метрдотель в традиционном жилете. Его улыбка была тёплой и искренней. Поклонился с достоинством, словно приветствовал не просто туристов, а давних, дорогих гостей.

— Добро пожаловать! — произнёс он тихим, мелодичным голосом.

Проводил их наверх, на террасу с видом на бирюзовый купол. Им сразу на стол поставили запотевший графин воды с ломтиками лимона и веточками мяты. Предложив сесть, метрдотель отступил в тень.

Барыш попросил меню и, повернувшись, взял за руки Эврим.

— Эврим, дорогая, я тебя очень прошу. Давай сядем, закажем еду и поговорим открыто. Я расскажу всё, что думаю по поводу сегодняшнего события. А ты расскажешь мне, что у тебя на душе, что тревожит, что ты сейчас проживаешь. Просто если мы будем что-то скрывать и переживать внутри, не делясь, — это будет нас разрушать. Давай не позволим никому этого сделать. Мы сейчас так доверяем друг другу, строим нашу новую жизнь. Я тебе скажу честно, я не очень умею на все эти темы разговаривать, но ты мне должна помочь. Я буду с тобой предельно честен. Я очень расстроился и очень сержусь. Но мы вместе с тобой будем сильными. И справимся. Посмотри на меня.

Эврим взглянула на него.

— Хорошо, Барыш. Мне правда сложно вытащить это из себя, потому что я сама не могу дать оценку и понять, что значит для меня этот звонок. Он действительно выбил меня из колеи и погрузил в тот мир, от которого я убегаю.

— Садись, aşkım benim, — он отодвинул стул, и она села. — Если честно, я ещё умираю от голода.

— Я, наверное, тоже есть хочу. Моё мороженое осталось где-то в магазине, — она едва улыбнулась.

— Ты меня сейчас осчастливила своей улыбкой. Мы сидим там, где когда-то обедали дервиши. А может, и сам великий Руми.

Эврим посмотрела на него и добавила:

— И размышлял о любви и бытии... Точно как мы сейчас с тобой будем. Я же выбрала этот ресторан не просто поесть, а прикоснуться к живой истории, к кулинарным артефактам, рецептам, которые пережили века. Это особенные ощущения — чувствовать причастность. Это как бы и музей, и ресторан. И запах здесь особенный, чувствуешь?

— Да! Тонкий букет специй, мёда и томлёного мяса. Надеюсь на новые гастрономические впечатления.

— Давай выберем еду, — кивнула она.

Эврим пробежалась глазами по меню.

— О, İmam Bayıldı. Я буду его. Честно говоря, я была близка к этому состоянию.

— Ты не будешь ничего мясного?

— Нет, нет, не хочу. После этой жары...

— Та-а-ак, — протяжно сказал Барыш, изучая меню. — А я возьму «Mutancana». Почувствую себя настоящим сельджукским султаном, вернувшимся из похода по степи.

Они взглянули друг на друга и улыбнулись. Напряжение, казалось, начало понемногу растворяться, уступая место тихому предвкушению трапезы и долгого разговора.

— Барыш, пока нам готовят, я сразу начну. Мы всё равно ни о чём другом говорить не сможем. А потом, пока будешь есть, ты подумаешь, что мне ответить.

Глубоко вдохнула.

— Наверное, самое ужасное в этом звонке... Ведь мы с тобой оба понимаем, что её не интересует, когда начнутся съёмки. Давай будем честными. Она меня подозревает.

— Эврим!

— Подожди, не перебивай. Мы с тобой оба знаем, что она ко мне относится... ну, мягко говоря, предвзято. Явно недолюбливает. К сожалению, она имеет на это право. У неё есть основания. И, понимаешь, я сразу приобретаю этот... этот статус любовницы. Этот жуткий статус, от которого я три года бежала.

— Три года бежала? — не удержался он.

— Барыш, только давай сейчас не будем шутить.

— Хорошо, прости.

— Она такая холодная и такая расчётливая. В этом звонке был... какой-то ужас. Я понимаю, что так не должно быть, но я не могу ей сказать: «Не звони мне больше!». Она же играла со мной! Она мне прямо в открытую говорила: «Я — жена Барыша. А ты кто такая?» А я ещё вынуждена была лгать — «я в Урле». То есть я приняла её игру. И сразу — какая-то грязь во всём этом.

Эврим замолчала на секунду, собираясь с мыслями.

— Я сейчас не касаюсь вот этих её фразочек: «Мы с ним едем в Италию. Я планирую его год». Зачем она мне это всё говорит? Она же специально мне тычет это в лицо.

Знаешь, какой ужасный в этом контекст? По сути, она мне говорит: «Кто ты? В лучшем случае — временное развлечение». Я сейчас, наверное, говорю сумбурно...

Она закрыла глаза.

— Ты знаешь, когда я лежала на поле, вдруг поняла, что один её звонок разрушил наш мир.

— Не говори так, Эврим...

— Подожди... Тот наш хрупкий мир, который мы создаём... Она наступила туда ногой и сказала: «Его не существует. А есть другая реальность, в которой есть она — жена». И мне показалось, что в этой реальности наша любовь бессильна. Отсюда, наверное, эта моя паника. И желание физически сбежать. Ты говоришь — бороться. А если у меня нет на это права?

— Есть, конечно! — выпалил Барыш.

В этот момент принесли еду.

— Делаем паузу, любимый. Сама судьба дает нам передышку, — с горькой усмешкой сказала Эврим.

Перед Барышем поставили тяжелую, пахнущую огнем, глиняную тарелку. От неё тянулся густой, дымный дух томлёного ягненка, приправленного сумахом и еле уловимым шафраном. Кусочки мяса утопали в густом, глянцевом соусе цвета тёмного янтаря. Среди них прятались цельные плоды инжира и золотистая курага, вобравшие в себя мясные соки, а сверху был рассыпан хрустящий белый миндаль.

— Это и правда султанский натюрморт.

— Мой баклажан тоже выглядит очень эстетично.

Перед ней стоял иссиня-чёрный баклажан, бережно надрезанный и наполненный сочными тушёными томатами, карамелизированным луком и какими-то фруктами. Всё явно томилось долго и превратилось в единую нежную массу. Сверху блюдо было присыпано изумрудной кинзой и зёрнами граната, которые поблёскивали.

— У меня будто рассыпаны маленькие рубины.

Она зачерпнула ложку, положила в рот.

— Боже... Оно такое прохладное, бархатное и тает на языке. Это прямо гастрономический оргазм.

Барыш оторвал кусок от лепёшки.

— Возьми, она такая горячая, хрустящая. И этот чёрный кунжут сверху. Понюхай, какой аромат. — Протянул к её носу кусочек.

— Аромат и правда великолепный. Но я так, просто лепёшку, не люблю. Можно... я сейчас буду некультурной и макну её в сок твоего блюда?

Она быстро обмакнула хлеб в его тарелку, задержала, чтобы он как следует пропитался, и тут же отправила себе в рот.

— Мммм... — Её глаза прищурились от удовольствия. — Да, очень вкусно!

Разговор

Во время обеда Эврим наблюдала за Барышем и видела его суетливость: он поправлял приборы, отпивал воду, пальцы беспокойно барабанили по столу. Она чувствовала, как ей передаётся его нервное напряжение, и её собственное сердце сжималось от смеси ожидания и тревоги за него.

— Барыш, canım, не переживай. Мы начнем говорить, когда тебе будет удобно. Если тебе тяжело — я не настаиваю. Мне не надо, чтобы ты сразу сейчас сказал всё, что думаешь. Я подожду.

Она протянула руку, предлагая ему дать свою. Он отложил нож, взял её пальцы, его ладонь была слегка влажной, и сжал слишком крепко, а потом, осознав это, сразу ослабил хватку.

— Милая, может, попробуешь маленький кусочек ягнёнка? Прямо тает во рту, — он сказал это с неестественной живостью.

— Ты посмотри на него! Я — про что, и про что он — про ягнёнка, — она улыбнулась. — Спасибо, любимый, не хочу ягнёнка. Но я обязательно закажу сладкое...

— Эврим, я доем и начну. Не хочу откладывать, у меня уже в голове выстроилась конструкция. Есть что тебе сказать. Просто я не хотел делать это голодным, — Барыш говорил быстро, словно боялся, что мысль ускользнет.

— Знаешь, какой десерт я хочу? Я же всё изучала. Здесь есть особая халва. Халва Мевляны. Её готовят только здесь, в Конье. В самом названии подчёркивают связь с духовным наследием Руми. Готовят по особым технологиям. Она значительно светлее обычной, нежнее. В общем, хочу попробовать. А ты, sevgilim, будешь десерт? — Она нарочно растягивала слова, голос был мягким, как будто она пыталась своим спокойным тоном сгладить его внутреннее волнение.

— Не-не-не, я очень наелся. Десерта не хочу, — он резко, почти отрывисто покачал головой и потёр ладонью подбородок.

— Тут волшебные щербеты есть.

— Щербета мне хватает на работе. Я просто закажу себе кофе. Нам же ещё доехать до озера. Чтобы не уснуть, проверю их местный кофе. И, конечно, очень хочется доехать до озера Нарлыгёль засветло, чтобы посмотреть, как из-за гранатов всё разверзлось, — он говорил, глядя мимо неё, и казалось, в этот момент он разговаривал больше сам с собой, убеждая себя в необходимости этого плана.

Когда на столе появились десерты, Эврим попробовала халву.

— Барыш! Это не десерт, это какое-то облако! — Воскликнула с искренним восторгом, но тут же взглянула на него, проверяя, смогла ли отвлечь его хоть на секунду.

Зачерпнула ложечкой светлой, тающей массы и потянулась к нему.

— Немедленно открой рот.

— Эврим, я не хочу, — Барыш отстранился, но во взгляде мелькнула улыбка.

— Ты никогда ничего подобного не пробовал.

— Ага, — шутливо отозвался он, — первый раз в жизни.

— Она прямо тает на языке, оставляя вкус топлёного молока и миндаля.

Эврим ещё принесли рубиновый гранатовый щербет.

— И щербет необыкновенный. Такая ледяная кислинка. Идеально подходит к этой халве.

Барыш улыбнулся её восторгу, открыл рот и позволил ей положить туда ложечку халвы.

— И правда вкусно. Эврим, только больше не предлагай. Я больше не буду.

— Я не понимаю, как можно это не хотеть... Ещё.

Не в силах сдержаться, еще больше заулыбался.

— Ешь, tatlışım, свой десертик. А я буду смотреть на тебя. И начну...

Глубоко вздохнул, как пловец перед заплывом. Положил руки широко вдоль стола, опустил голову, собираясь с мыслями, и сидел так несколько секунд, совершенно неподвижный, погружённый в себя. Потом поднял её и начал. Голос сначала звучал глуховато, с запинками:

— Эврим... Я, наверное, буду говорить по пунктам, что хотел сказать. Чтобы ты всё поняла, и чтобы я сам не сбился. Звонок. Я поражён, так же как и ты. Для меня она открывается с той стороны, с которой я её не знал. Не мог представить, что она может позвонить тебе. Я, конечно, тогда взял бы трубку сам. Я очень, очень у тебя прошу прощения, что она тебе позвонила. Мне действительно стыдно за этот её звонок. И это, безусловно, моя вина. Значит, я что-то неправильно ей сказал, что-то позволил... Не обозначил границ. И, конечно, она не про съёмки спрашивала. Но об этом я чуть позже скажу. Я просто с самого начала хочу ещё раз извиниться перед тобой. Мне бесконечно стыдно.

Теперь самое главное.

Меня убивает, когда ты говоришь и называешь себя любовницей. Любовница — это слово для тайных встреч, для скрытых отношений, для чего-то второстепенного. Мы с тобой не тайна. Ты — женщина, которую я люблю. Женщина, с которой я строю свою новую жизнь. Ты понимаешь, эта разница в понятиях — фундаментальная. Айшегюль — это моё прошлое, с которым я разрываю. Ты слышала: я разрываю и юридические, и самое тяжелое — бытовые связи. Ты... ты моё настоящее. Ты моё будущее. Понимаешь? Не называй себя так. Ты моя любимая женщина. Эврим, ты слышишь меня? Я тебя прошу, не называй себя больше никогда любовницей.

Эврим сидела, слегка опустив голову. В его словах была такая напряжённая, почти болезненная искренность, что она почувствовала ком в горле.

— Наша реальность — это ты и я. И в этой реальности ты — моя любовь. Точка. Понимаешь?

Она слегка кивнула.

— Теперь о важных, технических вопросах. Я действительно начал процесс. Ты же слышала, что адвокат и его компания занимаются моим делом... Я это всё сказал ей... А, хотя нет, я тебе вру. — Он резко провёл рукой по волосам, и в его жесте читалась досада на самого себя. — Я ей не сказал. Я пока сказал, и не один раз, что мы разводимся. Но я не говорил о том, что мы всё готовим, потому что не хочу заранее слушать разборки. Так мне посоветовал сам Каан. Он сказал: мы готовим документы, и когда будет готово соглашение — а мы, конечно, напишем нормальное соглашение, я буду максимально учитывать её интересы и интересы детей, — тогда я пойду к ней разговаривать вместе с адвокатом. У меня очень хороший адвокат. Он сказал, что сделаем такие документы, чтобы не было затяжного, скандального развода. Эврим, посмотри на меня.

— Барыш! — она быстро взглянула на него. — Я тебя слушаю очень внимательно. Не дёргай меня каждый раз «посмотри на меня». Успокойся. Я тебя слышу, и всё, что ты говоришь, для меня очень важно.

— Хорошо. — Он вытер ладонью рот, хотя ничего не пил. — Так вот: важно, чтобы развод был не через суд, а через соглашение. Тогда это будет не так долго. Иначе, если мы уйдём в судебные тяжбы, это могут быть годы. Я, честно, готов уступить по финансам, лишь бы это не затянулось. Я всё-таки с ней прожил больше двадцати лет и не собираюсь её ни унижать, ни ущемлять. Я просто хочу освободить её и себя от этого брака. Он нам ничего не даёт. И я тебе всё это не рассказывал, потому что мечтал рассказать и обрадовать тебя фактом, а не погружать в этот процесс. Но теперь выхода нет — ты в курсе. И если захочешь, ты будешь первой узнавать всё, что происходит.

Так, теперь что я ещё хотел сказать?

Он замер на мгновение, уставившись в пространство, как будто перебирая в уме список.

— Я просто иду по твоей речи... А, да! Ты говорила про другую реальность. Что наша любовь бессильна. Это ложь. В любой реальности, где есть я, моя любовь к тебе — это моя главная сила. И твоя любовь ко мне — мой главный допинг. Айшегюль не может, понимаешь, не может отменить нашу любовь! К сожалению, она может создавать помехи. Но это помехи, Эврим. Понимаешь? Это как шум за окном. Мы можем закрыть окно, или надеть наушники, или даже переехать, если звукоизоляция плохая. Но шум на улице не может разрушить нашу жизнь. И понимаешь, Эврим, она просчиталась. Она считает, что управляет нами, что этот звонок напугает тебя. Он, безусловно, напугал. Какая-то часть цели достигнута. Но мы возьмёмся за руки и будем держаться ещё крепче. И в этом её просчёт.

Он допил кофе одним глотком.

— И ещё ты сказала, что тебе приходится врать. Я понимаю, что это так не свойственно твоей натуре. Но, думаю, ты можешь ей больше не отвечать. И вообще, я с ней поговорю и решу эти вопросы. Понимаешь, я не хочу с ней конфликтовать. Хочу нормально, по-человечески разойтись. Мне кажется, в ней закипает какой-то огонь. И этот огонь, конечно же, не любви ко мне и даже не уважения. Она воспринимает себя хозяйкой моей жизни. Её главное желание — чтобы для друзей и всей этой общественности у неё была картинка нормальной семьи. Она помешана на этом. Я это осознал лишь недавно. Для неё это единственное, что важно. — Он сделал паузу, и голос его стал глуше. — Всё, что ей нужно — это иллюзия семьи, иллюзия благополучия. Я в этой иллюзии играю роль декорации... я там просто функция.

Эврим покачала головой, глядя в стол. В его словах она уже почувствовала глухую злость.

— Это чудовищно.

Барыш не отреагировал на её реплику, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя.