Глава седьмая. Без тебя. Часть четвертая
Побег в образе
Вино сделало свое доброе дело, и настроение у них сменилось на веселое, расслабленное, игривое.
— Ты знаешь что, родная, давай не будем сегодня писать смс. Надо переварить это. Сейчас на эмоциях напишешь что-то не то. Поехали лучше веселиться.
— Веселиться?
— Да, поедем в тот новый бар в Урле. Говорят, там вино как в «Основном инстинкте» — холодное, с характером. Почувствуем себя героинями «Секса в большом городе», если бы они жили в Эгейском регионе и обладали вкусом.
— У меня наряд совсем не подходящий. Я же не Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани» для бара в Урле.
— У нас с тобой уже определённо профдеформация — все ассоциации только с кинематографом! — с вычурным пафосом сказала Селен. — Пошли, пошли, вставай, Эврим, найду тебе наряд! Выберем тебе что-нибудь, преобразимся, расслабимся, как мы это раньше делали.
— Что-то в этом есть, — заулыбалась Эврим.
Они влетели в гардеробную Селен и с ходу начали радостно перебирать одежду, словно две студентки перед выпускным.
— Эврим, я, конечно, не смогу найти тебе платье той длины, которое ты любишь, но все-таки у меня есть и короткие.
— Не издевайся надо мной! — фыркнула Эврим. — Что этот Барыш вечно меня корит за длину моих юбок, так еще и ты теперь взялась!
— Ты и правда смешная! Уж больно ты короткие носишь юбки. Так... Первый вариант!
Селен с торжествующим видом вытащила из шкафа и вручила Эврим черное платье-футляр чуть ниже колена.
Та надела его и застыла перед зеркалом, склонив голову набок и оценивающе рассмотрев свой силуэт.
— Понимаешь, в этом есть что-то от Берен Саат в «Запретной любви», — сделала трагически-страстное лицо. — Такое ощущение, что я сейчас выйду закурю, за кадром заиграет музыка и пойду мстить всем врагам. Слишком много драмы для бара в Урле.
— Согласна! — рассмеялась Селен. — Сними это немедленно, а то еще какой-нибудь «Фарук» предложит руку и сердце, пока мы до бара доберемся. Держи вариант номер два!
Протянула Эврим темно-красное платье с таким декольте, что от одного взгляда на него могла закружиться голова.
Эврим надела его, посмотрела в зеркало и фыркнула.
— О, Господи! Это чистый «американский призыв»! Я прямо чувствую, как во мне просыпается Анджелина Джоли из «Мистера и миссис Смит». — Она приняла боевую стойку. — Готова зайти в бар, заказать текилу и увести домой самого красивого мужчину. Слишком много усилий для простой пятницы.
— Понятно, — покачала головой Селен. — Слишком вызывающий вид. Мы же идем пить вино, а не завоевывать мир. Так, у меня есть неплохой компромисс! Для настоящей артхаусной европейской кинодивы!
Она извлекла из недр гардероба простое, но элегантное платье-рубашку, легкое, с ярким принтом и ремешком, подчеркивающим талию.
Эврим надела его, сделала пару шагов, слегка прищурила глаза и заулыбалась.
— Бинго! — щёлкнула пальцами Селен, внимательно оглядев подругу. — Ты абсолютно права! Это же чистейшей воды Моника Беллуччи в «Малене»! Итальянская страсть, классическая красота и этот гипнотический взгляд... Взгляд, от которого мужчины теряют голову, а женщины начинают ревновать.
Эврим встряхнула каштановыми волосами, позволяя им рассыпаться по плечам волной, и сделала еще пару шагов плавной, чуть ленивой походкой.
— Точно! Буду ходить по бару, как по площади своего родного городка, с лёгкой улыбкой, которая говорит: «Я знаю, что вы все на меня смотрите, и мне это нравится ровно настолько, чтобы позволить вам это». Идеально! Барыш с ума сходил бы, увидев меня в таком образе. Спросил бы: «Эврим, это платье ...», оф, ладно...
— Если ты еще раз его упомянешь, то мы поедем к тебе домой! — возмутилась Селен. — В этом наряде ты — ожившая итальянская кинодива! Решено. Выходим в свет в образе «Эврим Беллуччи»!
— Только чур, — подняла палец Эврим, — никаких «Фаруков»! Сегодня мы снимаем не турецкую драму, а итальянскую неореалистическую комедию — много шума, но с интеллектуальным подтекстом!
— Договорились! — рассмеялась Селен, толкая подругу к выходу. — Но если увидим кого-то похожего на молодого Адриано Челентано, я не обещаю, что смогу удержаться!
Иллюзия свободы
Бар «Ege Esintisi» оказался именно тем местом, где царила та самая, обещанная атмосфера — непринужденная, стильная, с живой музыкой и гулом веселых голосов.
Свободных столиков почти не осталось, но один — у самой стены — словно ждал их. Девушки устроились и переглянулись.
— Ну что, заказываем то самое волшебное вино? — спросила Эврим.
— Конечно! — тут же откликнулась Селен. — Мы же пришли скинуть этот груз, забыться, повеселиться и отдохнуть. Ты как себя чувствуешь, сanım?
Эврим на мгновение задумалась, её взгляд стал отрешенным.
— Пока ещё тяжеловато, — призналась она честно. — Думаю о Барыше. Ведь он остался у меня дома... Интересно, уедет или будет сидеть и ждать?
— Ох, Эврим, прекрати! — мягко, но твердо остановила её Селен. — Хватит об этом думать. Как-нибудь всё решится.
— Ты права, — выдохнула Эврим, и на её лице, наконец, появилась лёгкая улыбка. — Ты абсолютно права.
В это время официант принёс вино. Селен потянулась с бокалом к подруге:
— Пусть все невзгоды и печали уйдут! И ты, моя подруга любимая, будешь счастлива! Пусть режиссёром сегодняшнего вечера будет вино!
— И ты, моя Селен, тоже будь счастлива, — сказала Эврим.
Они потянулись друг к другу и нежно чмокнулись в губки. Выпили по глотку вина — и засмеялись.
Атмосфера постепенно становилась всё более расслабленной. Они вели непринуждённую беседу, вспоминали забавные истории из жизни, совместные проекты, и смех их становился всё громче и заразительнее.
— Слушай, Селен, — вдруг наклонилась к подруге Эврим, — этот солист, который поет под живую музыку... он ужасен!
Селен расхохоталась:
— Эврим, я как раз хотела сказать тебе то же самое! Знаешь что? Если нас когда-нибудь перестанут приглашать в сериалы, мы будем подрабатывать пением! Мы точно это делаем значительно лучше.
Они уже допивали третий бокал, когда Селен вдруг решительно поднялась.
— Стой! Селен, ты куда, сумасшедшая? — попыталась остановить её Эврим.
Но Селен, не оборачиваясь, направилась к музыкантам. Что-то стала говорить, жестикулируя. Музыканты рассмеялись, и тогда Селен обернулась и стала энергично махать рукой Эврим, приглашая её присоединиться.
Поколебавшись всего секунду, она направилась к подруге. Обменявшись с музыкантами парой фраз и получив одобрительный кивок, девушки взяли микрофоны.
— Ну что, спасаем этот вечер? — с вызовом прошептала Селен, и её глаза весело блеснули.
— Спасаем! — ответила Эврим, и её голос прозвучал твёрдо.
И зал взорвался знакомыми, зажигательными ритмами «Şımarık» Таркана. Селен, с хитрой улыбкой, задала дерзкий темп, а Эврим подхватила, наполнив мелодию томными нотками. Их голоса сплелись в идеальном дуэте — один искристый и озорной, другой — бархатный и глубокий.
Сначала зал замер, а в момент, когда они в такт музыки стали посылать воздушные поцелуи, взорвался аплодисментами. Вокруг сцены моментально собралось плотное кольцо зрителей, кто-то начал подпевать, кто-то — снимать на телефоны.
Когда последний аккорд прозвучал, в баре воцарилась на секунду оглушительная тишина, взорвавшаяся затем шквалом оваций.
— Ещё! — пронеслось со всех сторон. — Давайте ещё! Вы супер!
Девушки переглянулись, сияя. Щёки их пылали румянцем, а в глазах танцевали весёлые чертики.
— Ну что, угождаем публике? — крикнула Селен в зал, лукаво посмотрев на Эврим.
— Какую хотите? — подхватила Эврим, обводя взглядом сияющие лица.
Зал взревел в ответ десятком разных названий, перекрикивая друг друга.
Они быстро сориентировались.
— Кажется, народ хочет «Düm Tek Tek»! — рассмеялась Эврим.
Селен жестом попросила официанта принести бокалы. Адреналин и восторг публики разжигали в них настоящий артистический огонь.
— Раз уж вы хотите, чтобы мы пели дальше, — провозгласила Селен, обращаясь к посетителям, — будем танцевать все вместе! Сейчас мы покажем движение для припева!
Они с Эврим встали в центре, подняли согнутые в локтях руки и, сделав несколько пластичных шагов вперёд, продемонстрировали залу волнообразное движение, как в танце живота, затем развернулись и показали ритмичное движение бёдрами в такт музыке. Зал оживился, выстроившись в полукруг, и поднял руки. С первых же аккордов зажигательной песни весь танцпол повторял их движения.
Ко второму припеву в баре не осталось ни одного сидящего человека — все танцевали и подпевали знакомые слова. Девушки, двигаясь в идеальном ритме, переглядывались и щёлкали пальцами, их синхронные движения были отточенными и завораживающими.
В этот момент один из гостей, не скрывая восторга, запустил прямую трансляцию в Instagram*, направив камеру на двух сияющих див.
Эврим и Селен ловили восхищённые взгляды, и им было безумно приятно это всеобщее внимание. Вино и впрямь стало режиссёром этого вечера, стерев все грустные мысли и оставив лишь лёгкость, музыку и радость.
Атмосфера царила немыслимая!
...
В это самое время Эркан (друг Барыша и Селен) лениво листал ленту. Его палец замер на трансляции. Глаза округлились.
— Аллах... — прошептал он, поднося телефон ближе. — Да это же... Наши!
Не раздумывая, он набрал Барыша.
Тот сразу ответил. Голос прозвучал хрипло и устало:
— Эркан, привет. Что скажешь?
— Барыш, брат, ты где?! — выпалил Эркан. — Ты в курсе, что твоя и Селен в баре в Урле устроили мега-шоу? Ты должен это видеть! Я тебя умоляю, зайди в Instagram*, там живая трансляция! Они все там! Девчонки — огонь! Поют как богини! На них вся публика смотрит, как заворожённая!
В трубке воцарилась мёртвая тишина, а затем Барыш тихо, но очень чётко спросил:
— В каком баре? Где трансляция? Скинь мне ссылку. Сейчас же.
— Кидаю. А ты, я смотрю, брат, не в курсе, оказывается? Да ты демократ! — Эркан заржал в голос. — Я думаю, их танцы тебе очень понравятся!
Барыш пристально следил за трансляцией, не отрывая взгляда от экрана.
— Эврим, что вы творите? — прошептал он. — Аллах, Аллах... Нет, ты всё-таки у меня ненормальная.
Он схватил телефон и начал набирать сообщение:
«Эврим, я сейчас приеду к вам в бар. Я тоже хочу посмотреть это воочию. Надеюсь, один лишний зритель не смутит тебя».
...
Сообщение Барыша пришло в самый разгар всеобщего безумия. Эврим, поймав на себе восторженный взгляд очередного поклонника, грациозно подошла к столу, взяла свою сумку и достала телефон. Прочитала. Сердце упало. Она тут же подбежала к Селен и крикнула ей в ухо:
— Барыш едет сюда! Я не хочу его видеть!
В глазах Селен на секунду мелькнуло удивление, но тут же сменилось решительностью. Она кивнула, схватила Эврим за руку, и они быстро подошли к барной стойке.
— Черный ход?! — коротко бросила Селен бармену, очаровательно улыбнувшись.
Тот, оценив ситуацию, понимающе подмигнул и жестом показал им направление. Через минуту они были на заднем дворе, а еще через пять — их босые ноги уже бежали по теплому песку ночного пляжа.
Бар действительно был совсем рядом с морем.
— А что мы делаем? — запыхавшись, спросила Эврим, но в голосе звенел отголосок недавнего веселья.
— Продолжаем снимать нашу итальянскую комедию! — воскликнула Селен и с хохотом стянула с себя платье. — Освежаемся!
Эврим, не раздумывая, последовала её примеру. Легкое платье-рубашка упало на песок, обнажив стройные, загорелые ноги, которые всего полчаса назад заводили весь бар. Они, как две русалки, скинули с себя всю тяжесть вечера и проблем и голыми вбежали в тёплые объятия Эгейского моря. Их смех разносился над гладкой водой, смешиваясь с шёпотом волн.
...
В это время Барыш уже входил в бар «Ege Esintisi». Его взгляд метнулся по залу, выискивая в толпе знакомые силуэты. Никого. Только официанты расставляли стулья, а на сцене настраивали инструменты.
Он подошёл к бармену.
— Две девушки... Очень яркие. Только что пели и танцевали. Не видел?
Бармен, ухмыляясь, вытер бокал.
— А, эти две богини? Унесли с собой половину мужских сердец. Сказали, что останутся в памяти этого бара навсегда. И, похоже, они это сделали и исчезли.
Барыш усмехнулся, горько и безнадежно. Развернулся и вышел. Он стоял на пустой улице, а в ушах у него всё ещё звенел её красивый голос из трансляции.
«Что ты со мной делаешь, Эврим? — прошептал он в ночь. — Зачем ты так со мной? Опять убежала... от меня?»
Но ответом ему была лишь тихая морская бриза, доносящаяся со стороны пляжа.
Я падаю
Эврим проснулась от далёкого крика чайки за окном. В комнате стоял тусклый предрассветный полумрак. Голова гудела от вчерашнего вина, танцев и пения. Она лежала неподвижно и понимала, что ни о чем не может думать, кроме как о нем.
Он сейчас в её доме. Один. Сидит на их диване, ждёт. А она здесь, сбежавшая. Её сердце сжалось и так захотелось оказаться рядом с ним на этом диване обнять его и сказать «все будет хорошо». Но ужасное понимание того что всё хорошо не будет, разбивало её.
«Я должна ему все сказать, объяснить. Тянуть нельзя. Это нечестно».
Осторожно приподнялась, нащупала телефон, Устроилась, поджав под себя холодные ноги. Экран телефона засветился.
Пальцы дрожали, когда Эврим открыла чат с ним. Последнее сообщение — «...очень жду. Скучаю😘😘😘❤️» — жгло душу. Сделала глубокий вдох и начала печатать.
«Барыш...»
Первая фраза далась с таким усилием, что слёзы выступили на глаза. Она стирала и писала заново, пытаясь найти слова, которые бы не ранили так жестоко, но правда не могла быть нежной.
— Не могу... — вырвалось у неё вслух шёпотом, и тут же предательская слеза упала на экран.
Вытерла экран краем майки и снова упёрлась в клавиатуру. Каждое слово было как нож, который она вонзала сначала в своё сердце, зная, что он почувствует то же самое. Эврим писала о его объятиях, которые были для неё всем. О его любви, которая стала и счастьем, и пыткой. О том, что быть его любовницей — значит медленно умирать каждый день, видя, как он уходит.
Слёзы текли непрерывным потоком. Она всхлипывала, пытаясь сдержаться, чтобы не разбудить Селен, но тело выло от горя. В горле стоял ком, мешающий дышать. Иногда останавливалась, закрывала глаза и просто плакала, беззвучно трясясь.
Но продолжала. Потому что знала — если не сейчас, то она сломается. Опять простит, примет и все повторится опять по кругу. И тогда она потеряет себя окончательно.
Она писала и стирала, писала и снова стирала...
Когда Эврим ставила последнюю точку, рассвет уже серел за окном. Перечитала своё сообщение сквозь водяную пелену слёз. Оно было разбитым, эмоциональным, неидеальным — таким же, как её разорванное в клочья сердце.
Её палец замер над кнопкой «Отправить». Ещё секунда — и всё...
Зажмурилась и нажала.
Сообщение ушло. Тишина стала оглушительной. Эврим откинулась на спинку, беззвучно рыдая, смотря в потолок пустыми, полными слёз глазами. Всё кончено.
Эврим:
«Барыш, я переоценила свои силы. Оказалось, я не способна быть твоей любовницей. Не могу делить тебя с другой, не могу жить в этой вечной тени и мириться с этим.
Эта ситуация невыносимо ранит меня, а я, в ответ, раню тебя. Это неправильно. Не должно быть так, чтобы любовь казалась сплошным кровотечением.
Нам необходимо вернуться назад. В ту весну. В те дни, когда мы были просто друзьями, коллегами. Когда между нами было легко, а не смертельно больно, как сейчас. Давай попробуем стереть этот месяц. Мы не сможем идти вместе дальше, неся этот груз.
А если быть совсем честной, эта ноша невыносима именно для меня. Я с ней не справлюсь. Я уже падаю».
...
Барыш:
Хорошо
Швырнул телефон на диван. Слово «Хорошо», которое он только что отправил, жгло душу. Он не находил себе места, бесцельно блуждая по пустой гостиной, пока новое сообщение не заставило его вздрогнуть.
«Напиши, когда я смогу приехать домой»
И в этот момент Барыш почувствовал, как внутри него столкнулись боль и обида. Обида за то, что она не хочет говорить с ним, понять, войти хоть на секунду в его положение, а только обвиняет. Медленно поднял телефон и набрал сообщение. Каждая буква давалась ему с трудом.
«Не волнуйся, меня там больше нет»
И тут его прорвало.
Сначала просто тихий стон, а потом — сокрушительная, рвущая изнутри волна.
«Вернуться назад... Стереть этот месяц... — подошёл и со всей силой ударил несколько раз кулаком по стене. — Как можно стереть лучшее, что было в моей жизни?»
Её смех, разлитый по дому, как солнечный свет.
«Ты сумасшедший, ты мой сумасшедший».
Всплыла картина: он сидит на диване, а она — верхом на его коленях. Её нежные руки держат его за щёки, а пухлые, тёплые губы покрывают его лицо поцелуями.
«Мой хороший, мой самый нежный. Ты невозможный. Рядом с тобой я чувствую себя такой счастливой, такой нужной. Обними меня сильнее... Ну ты что, дурачок, ну не так сильно!»
И она снова, смеясь, целует его в губы, запуская руки в его волосы.
Всё это она называла грузом? Для него это было воздухом. Тем, без чего он сейчас просто задыхался.
«Я падаю...» — прошептал он её слова, чувствуя, как сам летит в бездну. Эта фраза прожигала его насквозь. Она падала, а он не мог её поймать. Не мог, потому что сам был причиной её падения.
Его «Хорошо» было не согласием. Это был и протест, и капитуляция перед её болью, которую он причинял, которую не мог остановить. Это была попытка хоть как-то смягчить её падение, даже ценой собственного крушения.
Он снова ударил по стене. Это была не ярость — это была беспомощность, вырывавшаяся наружу. И он вдруг ясно осознал, что попал в ловушку, созданную им же самим. Обязательства и любовь. Первое стало тюрьмой, второе — пыткой. И её слова: «Я уже падаю...»
Он сжал виски, пытаясь выкинуть эти слова из головы, но они звенели навязчивой мелодией. Самое страшное было не в потере. Самое страшное — осознавать, что тот, кого ты любишь больше жизни, разбивается о твою любовь. И единственный способ помочь — отпустить. Отпустить, даже если от этого перехватывает дыхание и мир теряет краски.
Он поднял голову и уставился в окно, за которым медленно вставало солнце...
Непонимание
Барыш вошел в гостиную своего дома и рухнул на диван, словно под грузом невыносимой тяжести. Голова откинулась на спинку, глаза закрылись, перед ним стоял её отрешенный образ — сидящая на диване с бокалом вина. В груди ныла настоящая, физическая боль, сжимающая сердце стальным обручем. Каждый вдох давался с усилием. Он всегда считал себя сильным, но сейчас ощущал раздавленным — собственное бессилие парализовало волю. Мысли метались в поисках выхода, натыкаясь на глухую стену. И за ней вставало горькое осознание: она была права. Вся её боль, все упрёки — невысказанные и прозвучавшие, — были справедливы. Он действительно разрывался между двумя жизнями, не в силах выбрать, не решаясь ни на разрыв, ни на полную отдачу. И это его бездействие, эта нерешительность и принесли Эврим такую боль. Чувство вины обрушилось на него новой, оглушающей волной, и боль в груди заныла с удвоенной силой, стала такой острой, что он невольно сжал ладонью рубашку над сердцем.
Он чувствовал, что сейчас она страдает, и мысль о её состоянии, в котором он был виноват, причиняла ему физические страдания. Он не мог представить, что такое возможно.
И виной всему — он! Он не может дать ей того, что она заслуживает. Он не решается, тянет, откладывает. Но в этой беспросветности одно-единственное он понимал ясно:
«Эврим... Я не могу без тебя».
В комнату вошла Айшегюль.
— Ты же сказал, что приедешь в лучшем случае через пять дней.
— Так получилось, — прозвучал усталый, холодный голос Барыша.
— Может, ты мне всё-таки расскажешь, чем занимаешься и что с тобой происходит?
— Да. Давай поговорим.
— Чай будешь? Я могу принести.
— Ничего мне не надо. Просто сядь.
— Мне не нравится твоё состояние.
— Мне не до твоих оценок сейчас, — резко оборвал он. — Мне нужно поговорить с тобой.
— Ты почему так со мной разговариваешь? У тебя что-то случилось?
— Айшегюль, я уже говорил тебе. — он с трудом заставил себя произнести это прямо, глядя перед собой. — Я хочу развестись. Давай обсуждать это, а не то, что у меня случилось.
— Барыш, — её голос стал слегка раздражённым. — Я не понимаю, откуда взялась эта идея разводиться. Мы с тобой столько лет вместе, прошли столько испытаний. Давай начнём не с развода, а с причин. Почему ты об этом заговорил сейчас? Что изменилось в наших отношениях? Почему ты второй раз за месяц поднимаешь этот вопрос?
— Айшегюль, я правда не хочу обсуждать причины. Я хочу обсуждать сам факт — как мы это будем делать. Зачем нам сохранять брак? И какая разница, что привело к решению? Это решение я не изменю. И тратить время на обсуждение ненужных вещей, создавать иллюзию диалога, я не хочу.
— Барыш, ты действительно считаешь возможным обсуждать это в таком ключе? Ты правда думаешь, что я соглашусь на развод, не понимая причин? И что это не просто твоя сиюминутная прихоть, плохое настроение, неудавшиеся проекты? Я тебе не позволю выливать это на нашу семью. И не поддамся. Я тебя слишком хорошо знаю. Завтра ты об этом не вспомнишь.
— Айше, я прошу тебя, — Барыш резко встал и начал ходить по гостиной. — Сделай так, как я прошу. Нам правда будет всем от этого хорошо. Я согласен на все твои условия. Просто давай разведёмся, как цивилизованные люди. Зачем сохранять наш брак? Я не люблю тебя, прости, что должен это сказать, но, думаю, ты и сама всё понимаешь... Признайся честно — ты же тоже меня не любишь. Мы живём по какой-то программе! Я больше не хочу жить по этой программе!
— Барыш, мы десятилетиями жили так, и до сегодняшнего дня тебя всё устраивало! Это наш уклад, наша семья! Мы прошли с тобой долгий путь рука об руку. Все эти разговоры о любви — не то, что скрепляет наш брак, и ты прекрасно это знаешь! Мне кажется, тебе нужно... нам нужно сходить к психологу. В каждой семье бывают кризисы, но это не повод всё рушить. Я не позволю тебе разрушить всё что создано и прекрасно работает! Не для того я годами это выстраивала!
— Айше... Прекрати! Хватит! Я не хочу это слушать! «Рушить — не рушить»... Всё уже давно разрушено! Ты говоришь ужасные вещи. Утверждаешь, будто любовь не важна в отношениях!
— Я не это сказала! Я имела в виду, что в наших отношениях фундаментом всегда было не это. И наша семья от этого не стала хуже. Мы прожили прекрасные годы, у нас замечательные дети, общие друзья и интересы. Мы вместе отдыхаем, путешествуем, воспитываем мальчиков, ведём бизнес. Я никогда не считала, что любовь — единственное, что может создать семью. Ты ведь и сам это прекрасно знаешь! К чему возвращаться к этому вопросу? Меня всё устраивает!
— А меня — нет! Меня ничто не устраивает! Я не хочу больше так жить!
— Барыш, я не буду разговаривать с тобой в таком состоянии. Успокойся, отдохни, выспись. Потом мы сходим к психологу. Без этого я не стану обсуждать с тобой развод. Уж извини. И слушать твои эмоциональные всплески... Ты сейчас не на сцене. Мне это совершенно не нужно.
Айшегюль встала и вышла.
Барыш с такой силой треснул ногой по кожаному дивану, что от боли у него потемнело в глазах.
— Блять! — проревел он, запрокинув голову.
Вцепился руками в волосы, чувствуя, как внутри всё рвётся на части. Ему хотелось орать — орать от безысходности, от этой холодной, всё понимающей и ничего не понимающей Айшегюль, от разрывающегося сердца по Эврим. Всё было невыносимо.
И главное — он совершенно не понимал, что делать дальше. Айшегюль не будет с ним разговаривать. Эврим его к себе больше не подпустит. И что ему делать? Куда идти?
— Барыш, думай, думай! — мысленно повторял он сам себе. — Ты должен что-то сделать. Ты должен спасти свою жизнь. И жизнь Эврим. И даже жизнь Айшегюль. Так продолжаться больше не может.
Он схватил телефон и написал Эврим:
«Я люблю тебя, я не смогу без тебя, я буду бороться за тебя».
Воспоминание
Эврим зашла в дом, окинула взглядом. Всё было убрано, дверь починена. Она скинула сумку с плеча на пол и опустилась на диван.
В голове пробежало утро, когда Барыш шутливо отругал её за то, что с больной рукой она хотела приготовить ему завтрак. И посыпался калейдоскоп их совместных утр — смех, веселье, любовь, счастье. И всё.
Закрыла лицо руками и поняла, что снизу поднимается буря — боль, горе, разочарование. И нет сил с этим справляться. Уткнулась лицом в диван, и слёзы отчаяния полились нескончаемым потоком.
«На мою долю не выделили счастья. Личного счастья. Почему я этого не заслуживаю? Почему со мной всегда так? Даже он, самый лучший, самый любящий, не может сделать меня счастливой. Никто, никто не готов для меня чем-то пожертвовать. Все готовы только пользоваться. Никто, даже он, даже Барыш не чувствует мою боль. Всем нет дела до моего внутреннего мира, до моих страданий, до моих важных принципов. Всем наплевать. Даже ему».
Она ударила несколько раз рукой по дивану.
«Я как будто какой-то урод, который не заслуживает нормальных, здоровых человеческих отношений. Всегда меня либо не любят, либо предают, либо используют. А я, как дура, каждый раз принимаю это за любовь».
Слезы текли по ее лицу, оставляя горькие следы на ткани дивана.
«Он же любит... Я знаю, что любит. Но почему его любви не хватает, чтобы выбрать меня? Почему я всегда оказываюсь той, кого откладывают на потом, чьё счастье оказывается менее важным, чем обязательства перед другими?»
Пальцы бессильно продолжали сжимать ткань дивана.
«Что со мной не так? Почему даже самая сильная любовь, которая была в моей жизни, заставляет меня чувствовать себя невыбранной, неважной, оставленной в тени чужого удобства? Разве я не заслуживаю быть чьим-то первым и единственным выбором?»
В горле стоял ком, мешающий дышать. Хотелось кричать от несправедливости:
«Я же всего лишь хотела быть счастливой с ним. Почему это оказалось слишком сложной просьбой? Почему моя любовь не стала тем самым веским доводом, который перевесил бы всё остальное?»
И в этой тишине, заполненной лишь звуком собственных рыданий, её вдруг пронзила простая и страшная мысль:
«А что, если это я сама не умею быть счастливой? Что, если во мне самой что-то сломано, что отравляет даже самую чистую любовь?»
В этот момент телефон тихо вибрировал. Сквозь пелену слёз Эврим увидела его имя. Сообщение было коротким:
«Я люблю тебя. Я не смогу без тебя. Я буду бороться за тебя.»
Она не смогла сдержать новый, сдавленный стон. Стон отчаяния.
Её пальцы сжали телефон так, что кости побелели.
Прижала телефон к губам, закрыла глаза, и слёзы текли как в ливень.
Воспоминание... нахлынуло внезапно и жгуче, как прикосновение. Его губы, теплые и нежные, на моей шее; его шёпот, прерывистый и влажный: «Ты — моя... Я тебя никому не отдам». Его рука, ласкающая грудь: «Ты такая красивая... и моя»...
А потом он аккуратно берет меня за руки, переплетает наши пальцы и поднимает их над изголовьем. Сам же, огромный, как скала, нависает надо мной. Мы долго смотрим друг на друга. Его пронзительный, тонущий взгляд, в котором читалось не просто желание, а бездонное, животное обожание, смешанное с благоговением. Его черные глаза смотрят с такой любовью, нежностью, вожделением... В этом взгляде я тонула, переставала дышать, переставала быть собой, становясь частью его. И я в эти мгновения чувствовала себя самой любимой, самой желанной, самой счастливой.
Он медленно притрагивается к моим губам. Он обладает невероятной нежностью. От его прикосновения во всем моем теле начинается трепет, и вот его губы захватывают мои. Я хочу смотреть на него, но глаза закрываются сами собой. Я практически сразу теряю контроль над своим телом. Я так люблю с ним целоваться. Он умеет это делать и страстно, и нежно. В этих поцелуях я чувствую его любовь, его страсть. Мы можем целоваться часами.
И наступает момент, когда я уже до дрожи хочу, чтобы он вошел в меня. И он всегда это чувствует. Он любит иметь надо мной власть, держать меня крепко, чтобы чувствовать каждый мой трепет. Я знаю это его свойство, и мне оно нравится. Нравится моя покорность, моя беззащитность перед ним. Он всегда управляет нами, и это меня безумно возбуждает. Это Он, только Он может сочетать в себе эту силу, это давление с такой нежностью. За всем этим я всегда чувствовала лишь любовь. Безграничную, сумасшедшую любовь. И моя голова всегда начинала слегка кружиться от этих волшебных прелюдий.
Но его власть проявлялась не только в ласках. Он любит доминировать, и это сводит меня с ума. Его крепкие руки переворачивают меня, заставляют встать на колени, его пальцы впиваются в мои бедра, оставляя следы собственности. Он может придержать мои руки, лишая возможности прикасаться, чтобы я целиком отдалась ощущениям, которые дарил он. Он может раздвигать мои ноги, так что моё тело сводит, лишая меня малейшей возможности сопротивляться. Каждое его движение продуманно — он знает мое тело лучше, чем я сама, и пользуется этим, чтобы доводить до исступления.
Его самая большая слабость — мой стон. Он делал все, чтобы сорвать его с моих губ — то замедляясь, заставляя молить о большем, то вдруг ускоряясь, вгоняя в безумие. Он любит шептать, губами у самого уха: «Хочу слышать, как ты кончаешь. Хочу чувствовать, как ты трепещешь... Падай...Только для меня...» И я не могла ослушаться. Волны наслаждения накатывают одна за другой, каждая — его заслуга, его дар.
И за этой властью, за этой животной страстью, я всегда чувствую его любовь. Немыслимую. Для него мои стоны и оргазм — не просто доказательство его власти, а язык, на котором говорит его душа — язык, которым он признается мне в своей безудержной любви.
Мы единое целое, сплетенное из учащенно бьющихся сердец, жаркой кожи и громких стонов, которые он с жадностью забирает своими поцелуями. Каждый мой крик был песней, посвященной ему, каждое содрогание тела — признанием в том, что я принадлежу ему безраздельно. И в этом полном подчинении, в этой сладкой неволе, я была по-настоящему свободна — любима и желанна, как никогда...
...
Эврим открыла глаза.
— Неет, так нельзя... Я так умру, я не смогу так жить... Мне это не посильно!
💔
Эврим села на диван, вытерла слёзы и стала медленно набирать смс. Пока она набирала, слёзы капали на экран.
«Мой хороший. Мой безумный, нежный, невозможный. Твоя любовь была самым красивым и щедрым подарком в моей жизни. Ты заботился обо мне, как о хрупком сокровище, и в твоей заботе я впервые за долгие годы почувствовала себя нужной, любимой.
Этот месяц, когда мы были вдвоем, я пронесу через всю жизнь, как эталон счастья.
Но именно поэтому я тебя очень прошу — не борись. Если ты действительно меня любишь, не заставляй меня выбирать между болью расставания и болью унижения. Видеть, как нашу историю разбивает твоя другая жизнь — это разрушает меня изнутри.
Отпусти меня, прошу тебя, как я отпускаю. Со всей той благодарностью, на которую только способно мое разбитое сердце. Нашей дороги назад нет. А боль от любви, что нам пришлось отпустить, пройдет».
Прижала телефон к груди и стала кричать на всю комнату:
— Прости меня! Прости! Я знаю, как тебе сейчас больно! Я так люблю тебя! За что нам эта боль?
Она судорожно стерла.
Мысли метались, она не хотела быть его палачом. Найти последние силы, чтобы сказать ту же правду, но иначе — не убивая, а отпуская.
Опять рухнула лицом в диван и зарыдала. Всё тело содрогалось в конвульсиях...
Сделала паузу, подняла голову вверх, издала звук, больше похожий на вой, и написала новое сообщение.
«Барыш, ты мучаешь меня своими смс. Мне кажется, ты отгородился от меня стеной и не хочешь ни понять, ни принять мою позицию.
Ты обиделся, что я не встретилась и не поговорила. Но я правда не вижу смысла в этом разговоре. Что ты хочешь мне сказать, чего я не знаю о тебе, о нас? Какого-то нового слова от тебя я не жду.
Ты просто хочешь воспользоваться ситуацией и, как всегда, схватить меня в свои объятия. Дать обещания, которые не сможешь выполнить. Дать надежду. И заставить меня в это мгновение забыть обо всех проблемах, почувствовать себя счастливой.
Ты знаешь, я знаю — так хорошо, как мне с тобой, не было и, наверное, не будет никогда. Этот месяц — самый лучший в моей жизни. Твоя любовь — самая нежная, самая страстная, самая чувственная. Но это — когда я закрываю глаза. А как только открываю, я вижу реальный мир.
Я не знаю, как донести до тебя мысль, что для меня невыносима та роль, которую ты мне отвел. И которую хочешь, чтобы я приняла. Я правда не капризничаю и не притворяюсь. Как только остаюсь наедине с собой, я понимаю — я не могу на это согласиться.
Я не буду твоей любовницей. Я не смогу ей быть.
Я не понимаю, почему ты не хочешь меня услышать. Или тебе так удобно?
Я прошу тебя, не борись за меня. Я и так твоя. Но быть твоей и быть с тобой — это разные вещи. Отпусти меня».
Отправила.
Она не могла оторвать взгляда от экрана. Ждала, когда появятся две галочки. Они появились буквально через две секунды.
Сердце остановилось. Теперь всё по-настоящему. Точка поставлена.
Вместо крика из её груди вырвался сдавленный, животный стон — звук такой дикой боли, будто у неё на глазах умирает самый близкий человек. Она судорожно обхватила себя руками, пытаясь удержать разрывающуюся изнутри пустоту, но это не помогало.
«Что я наделала... Господи, что я наделала...» — это было даже не шёпот, а хриплое выдыхание.
Она представила, как он читает. Как его лицо медленно застывает. Как гаснут его глаза. Та самая боль — острая, всепоглощающая, невыносимая.
И тогда её накрыло новой волной — уже не отчаяния, а щемящей, физической тоски по нему.
В глазах стояло его лицо. Его улыбка, полная любви и нежности. Всё это она сама только что и похоронила.
Она прижала ладони к лицу и замерла, беззвучно плача, чувствуя, как по щекам текут горячие, солёные слёзы. Тишина в комнате стала давящей, абсолютной. Даже чайки за окном смолкли. Осталась только она — и эта новая, ужасающая реальность. Без него.
«Без тебя...»
*Признаны экстремистскими организациями и запрещены на территории РФ.