Ловушка для двоих

Турецкие слова и выражения, использованные в главе:

Hayatım — Жизнь моя

Güzelik — Красавица, красотка

Canım benim — Душа моя, дорогая моя

Aşkım benim — Любовь моя

Sevgilim — Любимый(ая)

Bir tanem — Единственный мой / Единственная моя

Миг покоя

Они зашли в номер. Барыш скинул кроссовки.

— Hayatım, давай я с тебя тоже сниму кроссовочки.

Он присел перед ней, бережно взял её ногу и принялся развязывать шнурки. — Такие маленькие..., целуя её ступню в носочке.

— Пойдём, поваляемся полчасика?

Проведя рукой по её щеке, Барыш направился в гостиную и плюхнулся на диван.

— Иди ко мне, güzellik. Так ничего не хочется, даже еду заказывать лень.

— Обожаю твою лень, — с улыбкой сказала Эврим, устраиваясь рядом и прижимаясь к его плечу.

Он обнял её, чувствуя, как она расслабляется в объятиях.

— Так, давай быстренько преодолеем самую страшную часть — поговорим. Не бойся, это приятные разговоры. Потом закажем ужин, посмотрим кино... Будем просто наслаждаться вечером и ничего не делать.

— Говори, о чём хотел, — она наиграно надула губы.

— Значит так, решаем. Последний спектакль в среду?

— Ага... — протянула Эврим, играя пальцами с его рубашкой, — ты приезжай в четверг утром. Я в среду выйду уставшая, а мне хочется выглядеть для тебя красивой...

— Хорошо, приеду с рассветом, — он поцеловал её в макушку. — Чем займёмся? Это же твой первый день отпуска.

— Ой, не знаю даже... На море, наверное, хочется.

— На море? — он улыбнулся. — Доверяешь мне организацию?

— Конечно, доверяю. В этом вопросе — полностью.

— А в каких вопросах не доверяешь? — подмигнул он, щекоча её бок.

— Ай, не надо! — она засмеялась. — Есть и такие вопросы, да!

— Ладно, ладно, договорились же — лёгкий разговор.

Признание

— Барыш, ты стоишь тут уже минут двадцать. Ушёл покурить — и пропал.

Эврим подошла к нему сзади и обняла.

— Ой, ты знаешь, Эврим, тут так интересно. Смотрю на людей, оторваться невозможно. Паркуются некоторые чёрт знает как. А вот велосипедисты соблюдают все правила. Кто-то идёт, обнимается, кто-то стоит, ругается, отец тащит за руку кричащего ребёнка, бабуля с дедулей чинно прогуливаются. В общем, наблюдаю за жизнью.

Эврим развернула Барыша к себе, дёрнула за пояс халата, слегка распахнула его, приложила щёку к его груди. Он обнял её.

— Значит, говоришь, за людьми наблюдаешь? Наблюдательный мой. А у меня вот к тебе тоже есть вопросы.

— Ого-го-го! Какие вопросы у тебя ко мне?

— Важные. Нужные.

— Так... Пожалуй, пойду-ка я налью себе коньяка и буду слушать твои вопросы.

— А что, испугался? Куда побежал сразу? Страшно на вопросы отвечать?

— Ну, не то чтобы страшно, но с коньяком как-то спокойнее, — сказал он и исчез в номере.

Эврим тоже выглянула с балкона. Вид был невероятный. Эйфелева башня, старинные здания с величественной архитектурой, огромные деревья. И правда: столько людей, машин, всего разного... Довольно интересно.

Вскоре Барыш вернулся с бокалом.

— Ну что, aşkım benim, спрашивай. Готов ответить на любой твой вопрос.

— Ловлю на слове! — игриво отозвалась Эврим. — Раз готов ответить на любой, значит, задам тебе самый сложный. Вопрос: когда ты начнёшь испытывать мои границы в любви?

Барыш прыснул, чуть не подавившись коньяком.

— Ну, ничего себе! Вот это да! Вот с такого вопроса ты хочешь начать?

— Да, с такого.

— Ну ты даёшь, Эврим...

— А что ты сразу? Сто междометий. Отвечай на вопрос.

— Аллах, Аллах... Тут мне надо подумать.

— Ааааа, тебе подумать надо? Тогда не отвечай, раз это у тебя такую сложность вызывает. Я-то думала, ты всё знаешь. Оказывается, ты сам не готов никакие границы испытывать. Пытал меня тогда, когда я была... когда я напилась шампанского. А на самом деле ничего за этим и не стояло. Ну и да ладно. Тогда я буду испытывать твои границы. Понятно тебе?

— Ты посмотри на эту актрису, а? Ты посмотри, что творит, — начал Барыш. — Ну, во-первых, я согласен на всё. Чтобы ты испытывала все мои границы, если тебе интересно. Я вообще тебе разрешаю делать со мной что хочешь. Учитывая утренний хамам. Это раз. Во-вторых, ты меня застала врасплох. Я не ожидал, что ты начнёшь разговаривать на такие темы. А ну-ка садись ко мне на колени.

— Не буду я к тебе садиться на колени. Знаю я, как сидеть у тебя на коленях. Я буду стоять здесь, опёршись на перила. Если ты думаешь, что все вопросы будут такие лёгкие, я буду задавать теперь сложные.

— Ты кого-нибудь по-настоящему любил?

Барыш замер на мгновение, пораженный таким вопросом.

— Почему удивился?

— Просто это неожиданно. Хотя ты и сама знаешь ответ. Да, тебя.

— Хорошо. А кроме меня? Кого-нибудь ещё?

— Эврим, ты действительно хочешь говорить об этом сейчас?

— Боже, зачем отвечать вопросом на вопрос? Не хотела бы знать — не стала спрашивать. Ответь, пожалуйста, прямо.

— То, что я чувствую к тебе... — он сделал паузу, — такого я не испытывал никогда прежде. Это правда. Ты пробуждаешь во мне нечто невероятное. Я никогда не любил так сильно, как люблю тебя. Когда я смотрю на тебя, когда думаю о тебе — внутри меня происходит что-то особенное. Рядом с тобой мне не нужны слова... Это чувство невозможно выразить, его можно только прочувствовать. Где-то очень глубоко. Когда я говорю, что ты — моё всё, это не просто красивые слова. Ты и правда всё для меня. И когда тебя нет рядом, особенно когда я понимаю, что тебя совсем нет рядом со мной — мир будто теряет краски. А внутри — будто наступает тот самый стамбульский ноябрь. Холодно, промозгло, и ничего не хочется...

Качели любви

Они сидели на балконе, охваченные тихой эйфорией. Перед ними, словно драгоценное полотно, расстилался вечерний город с сияющей Эйфелевой башней. Изящный стол с едой и фруктами, красивая посуда — всё было прекрасно.

— Иди ко мне, милая. Пожалуйста, сядь ко мне на колени, — Эврим бросила на него игривый взгляд, улыбнулась и, неспешно поднявшись, направилась к нему. Он приопустился в кресле, чтобы устроить её поудобнее. — Садись, sevgilim.

Она села лицом к нему, раздвинув ноги. Он медленно, с почтительным трепетом, снял с неё ночнушку.

— Барыш, ну ты опять начинаешь, — прошептала она. — Мы же на балконе... Это неприлично.

— Мне плевать на все приличия, canim benim. Ты не представляешь, сколько раз я мечтал прикоснуться к твоей груди. Она всегда манила и завораживала меня. А сейчас я могу делать это сколько угодно, ни в чём себя не ограничивая.

Он прикоснулся губами к её нежной коже, затем провёл ладонью, снова губами — и снова рукой. Эврим вся разомлела от его прикосновений.

— Твоя грудь невероятно красива, — прошептал Барыш, снова покрывая её поцелуями. — Сколько раз я думал об этом... Ты — удивительная женщина. В тебе идеально сочетаются необузданная страсть, огонь и какая-то трогательная нежность, шелковистость. Сегодня мне хочется быть с тобой медленным и нежным: целовать, гладить, ощущать каждую частичку твоего тела. Как же несправедливо, что эти три волшебных дня заканчиваются. Но мы будем вспоминать их вечно, а впереди нас ждут новые прекрасные моменты. Прямо сейчас я хочу насладиться тобой.

Он крепче обнял её, нежно поглаживая спину.

— Любимая, я хочу ещё раз попросить у тебя прощения за случай в Лувре. Не знаю, что на меня нашло, но клянусь — никогда в жизни я не хотел, не хочу и не буду желать тебя обидеть, задеть или унизить. Поверь, я люблю тебя слишком сильно для этого. Ты — самое светлое, что есть в моей жизни. Ни за что на свете я не причинил бы тебе боль добровольно. Прости меня, умоляю. Моя милая, моя красивая, моя нежная.

Он смотрел ей прямо в глаза, ища в них прощение.

— Эврим, ты должна это знать и никогда не сомневаться. Я люблю тебя очень сильно. Очень-очень. И ничто не может поколебать этот факт. Ты должна всегда верить и помнить: ты — моё сердце, моя душа, моё всё. Я безумно тебя люблю.

Она закрыла глаза и обняла его.

Эврим сидела у него на коленях, а он, не в силах оторваться, продолжал ласкать её грудь — то губами, то языком, то снова пальцами, то медленно и плавно, то чуть быстрее, то слегка сжимая.

— Моя девочка. Ты... Ты невероятна. В тебе столько всего прекрасного. Эти ноги, глаза, волосы, твоя лучезарная улыбка, длинные изящные пальцы... Но твоя грудь... Она сводит меня с ума уже очень давно. Это, наверное, самая любимая часть твоего тела. Помнишь, как мы были в Каннах больше года назад? Именно тогда я окончательно с ума сошёл по ней. Да что там — на протяжении всех съёмок нашего сериала! От неё было не оторваться. Я уверен, все заметили, что я только на неё и смотрел. Ужас! — он театрально закатил глаза, и оба рассмеялись.

— Но вернёмся к Каннам. Помнишь? Вся наша съёмочная группа, лучшие актёры... И мы с тобой. Это было что-то отдельное, невероятное. Твой наряд... Ох, твой наряд сводил с ума. Эта белая блузка, под которой угадывалась твоя грудь, те самые родинки, что подмигивали мне. Эта юбка с разрезом, из-под которой выглядывали твои роскошные ноги... Ты была величественной и гордой, и шла рядом со мной. Когда мы входили в залы, у меня было ощущение, что я веду под руку королеву. Я — статный, ты — красотка из красоток. Это была поистине волшебная поездка. И как же камеры любят нас! Сколько потом говорили... Все поверили, что я люблю тебя. А это ведь правда. Всем казалось, что мы пара — этого невозможно скрыть. Хотя продюсеры ставили нам задачу, чтобы все думали только об Омере и Кывылджим.

Он снова перехватил её, широко расставив пальцы на её спине, и вновь принялся целовать её грудь, словно не мог насытиться.

— Не могу остановиться... Я так сильно тебя люблю.

— Успокойся, Барыш, — прошептала Эврим, лаская его волосы.

— Что с тобой? — Она прижала его голову к своей груди. — Ты нервничаешь? Волнуешься, что мне сегодня уезжать? Что нам надо... расстаться? Ты прямо как ребёнок.

— Я правда очень волнуюсь... И пожалуйста, не произноси это слово — «расстаться». Ты просто уедешь на гастроли. Я вернусь в Стамбул и буду ждать тебя там. Ты блестяще отыграешь свои три оставшихся спектакля. Помнишь, что я говорил? Ты — великая актриса, необыкновенная. Именно ты собираешь полные залы. Отдайся своему делу, которое ты делаешь лучше всех. Этот спектакль ещё раз всем докажет, насколько ты выдающаяся, талантливая и преданная своему ремеслу. Прошу, не переживай ни о чём. Помни, он для тебя — просто партнёр. Таких у тебя были миллионы. Ты со всем справишься и сыграешь великолепно. Ничто не испортит тебе настроение. А я буду тебя ждать. Буду ждать очень сильно. Поэтому мы не расстаёмся. Мы просто ненадолго не будем вместе.

Она взяла его лицо в свои ладони и медленно, нежно стала целовать: щёки, губы, глаза, лоб — раз за разом, а потом снова прижала к себе, запустив пальцы в его волосы.

— Я хочу тебя. Сильно хочу, моя красивая, моя муза, лучшее творение на свете...

Он аккуратно, нежно и медленно вошёл в неё. Эврим запрокинула голову и тихо, едва слышно, прошептала его имя.

— Барыш, ты сумасшедший... Мы на балконе. Нас могут увидеть, услышать... Canim, прекрати...

— Я именно здесь, на этом балконе с видом на Эйфелеву башню, хочу заняться с тобой любовью.

Он начал медленно двигаться внутри неё — аккуратно, нежно. В каждом его движении она чувствовала всю силу его любви. Как их тела сливались воедино. Как он входил и выходил, и его огромный размер был идеален для неё. Она тихо стонала, всё сильнее запрокидывая голову. Он придерживал её за спину и за ягодицы, сам задавая ритм её бёдрам. Он целовал то её грудь, то шею, то ключицы, снова шею, снова грудь... Потом вновь переключался на её бархатные губы, не прекращая движения. Это было настолько нежно, что казалось, будто они не занимаются любовью, а медленно качаются на огромных воздушных качелях.

— Внутри меня разливается какое-то необыкновенное тепло, — прошептала Эврим и снова ахнула. — Что это со мной? Это тепло идёт от тебя... Ты волшебный. Я схожу с ума, когда ты внутри меня.

Он приподнялся, бережно поддерживая её, и, не выпуская из объятий, поднял её на руках.

— Aşkım benim... сейчас перенесу тебя в уединенное место, чтобы ты не сдерживала себя!

Барыш развернулся, сошёл с балкона, занёс Эврим в спальню и опустил на кровать, чтобы снова войти в неё. На сей раз она ахнула громче. Он положил её ноги себе на плечи, найдя идеальный угол, и движения его стали значительно интенсивнее. Она снова принялась громко ахать и стонать. Он наращивал темп, потом взял её ноги, согнул в коленях и прижал к её же телу, совершив несколько сильнейших, сокрушительных толчков. Она вскрикнула — он вошёл так глубоко, что почувствовала всю мощь, и сдерживаться уже не было сил. Он замер на несколько секунд, погрузившись в неё до предела, а затем возобновил движение в ещё более активном, яростном ритме.

— Я люблю тебя! — прорычал Барыш, не сбавляя темпа.

Эврим громко стонала почти на грани крика от каждого его движения. Их ритм стал ровным, мощным, абсолютно синхронным. И в тот момент, когда Барыш вскинул голову и начал кончать, сильно и издавая громкие звуки, сжимая её бёдра в своих руках, они слились в одном, общем оргазме.

Тяжело и прерывисто дыша, он рухнул рядом с ней. И снова они лежали, как инь и янь, два дополняющих друг друга начала.

Их любовь была отдельным видом искусства. Они сливались так единое целое, дополняли друг друга так идеально, что их тела сплетались воедино, будто они были созданы друг для друга. Ни он, ни она не испытывали ничего подобного прежде. Это была не просто физическая близость — это было общее дыхание на двоих.

Стоны, поцелуи, ласки. И снова стоны, поцелуи, ласки. Они могли бы заниматься любовью бесконечно. Так идеально сливались их организмы их эмоции, их кульминации. Это была не просто страсть и не просто любовь. Это было высшее состояние слияния двух сердец, двух тел.

Неприрученная

Они сели в такси. Эврим подняла руку Барыша, поднырнула под неё, прижалась и положила его ладонь себе на плечо, придерживая за запястье. Потерлась лицом о его плечо и уткнулась носом в шею. Он крепко прижал её к себе, и так они, молча, ехали до самого вокзала.

Они шли по перрону к поезду, Эврим почувствовала, как сильно Барыш сжимает её руку. Она немного потерпела, а потом слегка дёрнула его. Их взгляды встретились. Барыш вопросительно кивнул, не понимая, что случилось.

— Canim benim, ты так сильно меня держишь, у меня уже все косточки болят.

— Аллах, прости, почему ты мне сразу не сказала? Я даже не заметил.

— Мне было приятно, и я не чувствовала боли, но больше терпеть нет сил.

Барыш перехватил её руку, взял, переплетая пальцы, и нежно поглаживая её кисть.

— Ты что, нервничаешь? — спросила Эврим.

— Да, очень.

Эврим ничего не ответила. Они подошли к нужному вагону. Барыш поставил чемодан, взял её вторую руку, развернул к себе и стал гладить ладони. Эврим стояла, слегка опустив голову. Слёзы предательски наворачивались на глаза. Она не хотела плакать, но не могла с этим справиться.

Барыш прижался губами к её лбу, постоял так немного и сказал:

— Aşkım benim, мы не расстаёмся. Мы просто на несколько дней разъезжаемся. Париж — это не сон, не сказка. Париж — это правда, наша с тобой правда. Это начало, наше с тобой новое начало. Теперь мы вместе, теперь мы открыто любим друг друга. Это были великолепные три дня. Я узнал свою новую милую Эврим: громкую, шумную, любящую, весёлую, жизнерадостную и очень-очень-очень любвеобильную. Эврим невольно улыбнулась, но стояла всё так же, опустив голову. Он положил ладони на её щёки и аккуратно приподнял её голову.

— Посмотри на меня, canım benim, посмотри! Мне теперь кажется, что я о тебе знаю всё!

Эврим снова улыбнулась. В глазах её всё ещё блестели слёзы.

— Красивая моя, мы пережили великолепные моменты. И я не хочу говорить об этом, как о чём-то закончившемся. Это начало, наше прекрасное начало. У нас ещё будет много таких моментов. Почему мы с тобой грустные? Почему мы нервничаем? Я ведь и правда очень нервничаю. Наверное, потому что не хочу тебя отпускать. Ты ведь у меня такая, всегда где-то теряешься, — Барыш слегка наклонился, заглядывая ей в глаза. — На секунду тебя отпустишь — и уже потерял. Поэтому не хочу тебя отпускать. Будь моя воля, я бы до конца своей жизни держал твою руку в своих руках, — он взял её за руку, поднёс к губам и нежно прикоснулся к ней.

Эврим взяла руки Барыша в свои и слегка сжала их, стараясь говорить ровно.

— Барыш, я хочу тебя попросить кое о чём. Мне надо вернуться и доиграть этот сезон. Всего три спектакля. Для меня это очень тяжело, но я должна собраться и выполнить обязательства. Я тебя очень прошу... Не мог бы ты до конца моих спектаклей не звонить и не писать? — она посмотрела на него, пытаясь уловить его реакцию, но тут же продолжила, не давая ему вставить слово. — Мне нужно перенастроиться. Полностью сосредоточиться. Меня ничто не должно выбивать из колеи. Это всего несколько дней. И потом... потом я вернусь к тебе.

Барыш вскинул брови:

— Вернёшься ко мне? Что значит «вернёшься»?

— Подожди, пожалуйста, ничего не говори. Ты уже всё сказал. Дай мне договорить, и мы спокойно попрощаемся? — её голос прозвучал слегка резко.

— Не подожду! — оборвал её Барыш. — Ты не хочешь, чтобы он знал обо мне? Да? Поэтому я не должен тебе писать?

— При чём здесь это?

— Как это при чём? Почему такой запрет? Что я могу такого написать, что ты не сможешь готовиться к спектаклю? Я не понимаю! Или ты так бережёшь его самолюбие? Объясни мне! — жилы на его шее надулись.

Эврим с недоумением посмотрела на Барыша. Она ожидала обиды, но не этой ярости.

— Успокойся, Барыш. О чём ты? Что с тобой?

— Что со мной? Ты уезжаешь, просишь какой-то тишины! Запрещаешь общаться! Почему? Я не понимаю! Он так для тебя много значит? — Барыш говорил так громко, что почти кричал. Эврим схватила его за руки и прижала к своей груди.

— Canım benim, ты что? Успокойся. Тебе нет повода так нервничать. Дай я тебе всё объясню. Посмотри на меня.

Барыш метнул на неё огненный взгляд.

— Ну, говори.

— Да что с тобой? Ты что, ревнуешь?

— Ревную? Да, я ревную! Я с ума схожу! Я должен просто отпустить тебя к нему, а ты ещё и не писать, не звонить? Я не знаю... я сейчас сяду в этот поезд и поеду с тобой!

Эврим почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не ожидала этой дикой, животной ревности.

— В поезд? Барыш, опомнись! — её голос дрогнул, но она не отпускала его руки. — Речь не о нём! Речь обо мне! Мне... мне это нужно! Чтобы не разрываться между тобой и работой.

— Ты хочешь убежать от меня, — произнёс он уже тише, и в его голосе прозвучал страх.

— Нет, — Эврим качнула головой. — Я не убегаю. Я пытаюсь остаться. И для этого мне нужно несколько дней тишины. Всего несколько дней. Это не про него. Это про нас. Пожалуйста, пойми.

Он медленно поднял на неё взгляд. Огонь в его глазах погас, остались лишь угли.

— А если... если я не выдержу? Сорвусь и напишу?

Эврим слабо улыбнулась сквозь слёзы.

— Тогда я пойму, что ты скучаешь. Но... пожалуйста, постарайся. Сделай это для меня. Для нас.

Он тяжело кивнул, словно с него сняли неподъёмный груз. Он больше не спорил. Просто стоял, держа её руки в своих, и смотрел на неё — потерянный, но уже не безумный.

— Ладно, — одно слово прозвучало как клятва. — Три спектакля, — глухо выдохнул он, не глядя на неё.

— Да, — прошептала Эврим. — И потом я вернусь.

Барыш снова взвился:

— Хватит про это «вернусь»!

— Подожди, — она обхватила его, проводя руками по его спине, по лопаткам, пытаясь успокоить. — Пожалуйста, дай мне договорить.

Он сжал губы, кивнув с неохотой. Она сделала глубокий вдох.

— То, что мы с тобой пережили за эти три дня... это что-то невероятное для меня. Я никогда в жизни не была настолько счастлива, настолько... эмоционально наполнена. Это... я даже слов не могу подобрать. Это похоже на сон.

— Это не сон! — не сдержался он.

— Барыш, прошу тебя, не надо на каждую мою фразу возражать. Просто послушай меня, — в её голосе послышались лёгкая усталость. — Ты никак не можешь принять, что мы с тобой разные и по-разному воспринимаем ситуации. Но это не значит, что наши различия не дадут нам шанса быть вместе. Может, дадут, а может, и нет... Жизнь даст ответы на эти вопросы. Bir tanem, — она крепко сжала его, — подожди, не дави на меня сейчас. Прошу, просто послушай. У меня самой всё трясётся внутри. Я сама нервничаю. И мне тоже страшно.

— Никто нам не даст ответы, Эврим! Мы! Мы с тобой! Только мы можем дать ответы на эти вопросы! Мы ответственны за свою жизнь, понимаешь? Мы! И больше никто! — его напряжение снова вырвалось наружу.

— Барыш, я сейчас развернусь и уйду, если ты не дашь мне договорить. Мне и так тяжело, — её голос стал твёрдым. Она замолчала, сглатывая ком в горле. — Мне очень страшно отпускать твою руку. Ты знаешь, какая я сложная. Я не знаю, что с нами будет. Я не очень хорошо понимаю и контролирую себя. То, что случилось — это перелом моей жизни. Я решилась, я выбрала тебя. И не просто выбрала, я кинулась в бездну, я не понимаю, что нас ждёт впереди! ... ты для меня очень много значишь... ты для меня главный человек. Но я не могу скрывать от тебя, что я в смятении и боюсь. Боюсь всего — себя, тебя, окружающего нас мира. Но это не отказ от нас. Я просто честна с тобой.

— Я не понимаю, Эврим. Зачем ты сейчас так со мной поступаешь? Ты хочешь уехать и оставить меня... чтобы я захлёбывался от этой... неизвестности? — сдавленным голосом отозвался он.

— Стой, подожди. Ну почему ты всё так воспринимаешь? Ты никак не хочешь понять, — она говорила мягче. — Я просто другая, я по-другому мыслю. Это не плохо и не хорошо. Это просто факт. Но ты же должен меня чувствовать. Ты сам сказал, что теперь знаешь меня всю. Почему тебя это ранит? Ты сказал, что любишь меня. Любовь — это разрешение быть слабой. Сильной я могу быть сама. А слабой... только с тобой... у меня для тебя подарок.

Эврим отпустила руки Барыша и достала из кармана бархатный мешочек, развязала шнурок, дрожащими пальцами вытащила старинный медальон с витиеватыми вензелями. На нём была изящная стрекоза.

— Пусть это будет наш талисман. Носи его всегда с собой, — она разжала его ладонь и положила тяжёлый медальон ему в руку.

Барыш молча смотрел на подарок, лежавший на его широкой ладони, затем пальцами медленно провёл по крылу стрекозы и стал вращать его.

— Я знаю, ты боишься моей непредсказуемости, спонтанности, той неразберихи, что во мне живёт в моей голове. Но я хочу, чтобы эта стрекоза всегда оставалась с тобой. Даже если тебе покажется, что твоя — улетела, — прошептала она.

Барыш так сильно сжал медальон, что костяшки побелели. Он поднял на неё взгляд.

— Зачем ты это сказала? Мне стало больно, — глухо произнёс он.

Внезапно она прильнула к нему, снова обхватив его за талию, крепко прижавшись щекой к его груди. Барыш замер в недоумении, одна его рука всё ещё сжимала медальон, другая повисла в воздухе.

— Обними меня, — шепотом попросила она.

Он медленно, почти неловко, опустил руку и обнял её. Барыш был в полном смятении.

— Всего неделя. А потом ты приедешь. Я сейчас тебя поцелую и уйду. И мы не будем расстраиваться. Мы будем думать о нас. И об этих трёх днях.

Она потянулась, быстро и нежно коснулась его губ своими, развернулась...

— Стой! — нервно крикнул Барыш, хватая её за локоть. — Ты ведь читала в детстве «Маленького принца»?.. Экзюпери. Читала же?

— Читала. И не в детстве.

— Ну так вот. Помнишь ту фразу, которую Лис говорит Маленькому принцу?

— Помню, Барыш, помню.

— «Мы в ответе за тех, кого приручили». Понимаешь, Эврим?

— Успокойся, Барыш.

— Не успокоюсь! Лис объяснял Маленькому принцу, что с того момента, как ты позволил кому-то стать тебе единственным... ты уже не принадлежишь себе. А что сказала ты? Ты это понимаешь? — с надрывом сказал Барыш. — Ты говоришь, что можешь улететь, а я... я должен буду просто смириться? Это жестоко, Эврим. Я не хочу и не буду тем, кто будет просто смотреть вслед улетающей стрекозе!

Эврим закрыла глаза и тихо выдохнула:

— Стрекозу нельзя приручить... И она не может приручить сама.

Высвободила локоть из его ослабевшей хватки, и направилась в сторону поезда.

Она не обернулась, не увидела, как его лицо изменилось. Он не видел, как по её щекам покатились предательские слёзы.

Он остался стоять с этой фразой в голове, сжимая в ладони холодный металл, глядя вслед уходящему поезду, увозящему его приручённую — и такую же дикую, как и прежде, — стрекозу...

КОНЕЦ.