💙Часть 6💙
Через час мы были готовы. Гейб даже прервал игру, чтобы самолично проследить, как я складываю мамины сумки в машину. Он все ныл и охал, что ему будет не хватать кухарки, а самое главное - его «камаро» весь остаток недели.
- И не вздумай хоть чуть-чуть ее поцарапать, умник, - предупредил он меня, когда я складывал последнюю сумку. - Чтоб ни одной крохотной царапины.
Как будто я собирался вести машину! Мне было всего двенадцать. Но для Гейба это не имело никакого значения. Если бы чайка случайно нагадила на его свежевыкрашенную машину, он нашел бы способ обвинить в этом меня. Глядя, как он ковыляет обратно к дому, я до того взбесился, что сделал нечто, чего сам до сих пор не пойму. Когда Гейб дошел до двери, я поступил точно так же, как Гроувер в автобусе. Я повторил его жест, предохраняющий от зла: словно когтями вырвал сердце и швырнул в Гейба. Решетчатая дверь захлопнулась с такой силой и так звонко шлепнула его по заднице, что Вонючка буквально взлетел по лестнице, словно в него выстрелили из пушки. Может, это был порыв ветра или что-то приключилось с петлями - узнать я уже не успел. Забравшись в «камаро», я открыл маме дверцу.
Лачуга, которую мы снимали, стояла на южном берегу, недалеко от оконечности Лонг-Айленда. Это был крохотный синий домишко с выцветшими занавесками, наполовину заметенный песком. Простыни тоже всегда оказывались в песке, и повсюду кишели пауки, а море чаще всего было слишком холодным, чтобы купаться. Я любил это место. Мы ездили сюда с тех пор, когда я был еще совсем маленьким. А мама и того дольше. Она никогда ничего определенного не говорила, но я знал, что этот пляж для нее особенный. Это было место, где она встретилась с отцом. Чем ближе мы подъезжали к Монтауку, тем моложе становилась мама, годы бесконечных тревог и тяжелой работы куда-то исчезали. Глаза у нее приобретали цвет моря. Мы приехали на закате, открыли все окна и, как обычно, принялись за уборку. Потом мы пошли на пляж, стали кормить чаек кукурузными чипсами, а сами тем временем лакомились жевательными драже с фруктовой начинкой, и солоноватыми ирисками - словом, перепробовали все угощения, которые мама бесплатно принесла с работы.
Когда стемнело, мы развели костер. Стали жарить хот-доги. Мама рассказывала мне про те времена, когда была ребенком, еще до того, как ее родители погибли в авиакатастрофе. Мама говорила о книгах, которые собиралась написать когда-нибудь, когда она скопит достаточно денег, чтобы уйти из кондитерской.
Наконец я набрался мужества спросить о том, что всегда было у меня на уме, когда бы мы ни приезжали в Монтаук, - о своем отце. Взгляд мамы затуманился. Я понимал, что она расскажет мне то же, что всегда, но я никогда не уставал слушать это.
- Он был добрым, Перси, - сказала мама. - Высокий, красивый, мужественный и сильный. Но и мягкий - тоже. Ты знаешь, тебе достались от него черные волосы и голубые глаза. - Мама вынула из сумки горсть жевательных драже. - Хотелось бы мне, чтобы ты увидел его, Перси. Он бы так тобой гордился.
Я удивился тому, что она это сказала. Что во мне такого замечательного? Дислексия, гиперактивность, сплошные тройки в табели успеваемости - парень, которого выгоняют из школы в шестой раз за шесть лет.
- Сколько мне было? - спросил я. - Я имею в виду, когда он уехал.
- Он провел со мной только одно лето, Перси. Вот здесь, на этом пляже. В этом домике.
- Но... он знал меня, когда я был маленьким?
- Нет, милый. Он знал, что я жду ребенка, но никогда не видел тебя. Ему пришлось уехать до твоего рождения..............
На глазах у мамы блеснули слезы. Взяв меня за руку, она крепко сжала ее.
- Ох, Перси. Просто я... я должна отправить тебя куда то далеко. Для твоего же собственного блага. Я должна отправить тебя куда-нибудь. Ее слова напомнили мне то, что сказал мистер Браннер: для меня только лучше уехать из Йэнси.
- Потому что я - с отклонениями от нормы, - сказал я.
- Ты говоришь так, будто это плохо, Перси. Но ты не понимаешь всей своей важности. Я думала, что пансионат Йэнси достаточно далеко. Думала, что ты наконец-то будешь в безопасности.
- В безопасности от чего?
Мама встретилась со мной взглядом, и на меня нахлынули воспоминания - все странное, пугающее, что когда-либо происходило со мной и что я старался забыть. В третьем классе какой-то дядька в длинном черном плаще погнался за мной на игровой площадке. Когда учителя пригрозили вызвать полицию, он ушел, злобно ворча, и никто не хотел мне верить, что под шляпой с широкими полями у него был всего лишь один глаз - прямо посередине лба. А перед этим - очень-очень давно. Я учился тогда в подготовительном классе, и учительница положила меня вздремнуть в кроватку, куда заползла змея. Мама пронзительно закричала, когда пришла за мной, но увидела, что я играю с безвольной чешуйчатой веревкой: мне каким-то образом удалось задушить змею своими толстыми, неуклюжими ручонками. В каждой школе случалось что-то жуткое, что-нибудь небезопасное, и я все время был вынужден переводиться из одного места в другое. Я понимал, что мне следовало бы рассказать маме о трех старых дамах за фруктовым прилавком и о миссис Доддз в художественном музее, о своей странной галлюцинации, что ударом меча я обратил в прах свою математичку. Но я все никак не мог решиться. У меня было странное чувство, что эти новости прервут нашу поездку в Монтаук, а мне этого не хотелось.
- Я старалась, чтобы ты держался как можно ближе ко мне, - вздохнула мама. - Но они сказали мне, что это ошибка. Но есть только один выбор, Перси... место, куда тебя хотел послать отец. А я... я просто не могу это вынести.
- Отец хотел отправить меня в спецшколу?
- Не в школу, - мягко проговорила мама. - В летний лагерь.
Голова у меня закружилась. Почему папа, который даже не захотел задержаться, чтобы увидеть мое рождение, сказал маме про какой-то летний лагерь? И если это было так важно, почему она ни разу не упомянула об этом прежде?
- Прости меня, Перси, - сказала она, поняв, что выражали мои глаза. - Но я не могу говорить об этом. Я... я не могу отправить тебя туда. Возможно, это означает распрощаться с тобой навсегда.
- Навсегда? Но если это только летний лагерь?..
Мама отвернулась к огню, и по ее лицу я понял, что, если буду расспрашивать дальше, она заплачет.
💙💙💙💙💙💙💙💙💙💙💙💙💙💙💙