Привет, папуля.
Амфибия
Вьетнам встретил нас неоном и разложением.
Густой, влажный воздух обволакивал кожу, будто липкая пелена. Всё дышало гнилью: мокрый асфальт, переулки с кислыми лужами, уличные фонари, дрожащие в смоговом мареве. Стаи собак рыскали по мусору, прохожие не смотрели в глаза. И всё это под звуки далёкой поп-музыки из открытого окна и капель, падающих с крыши, как тиканье чьего-то гниющего сердца.
Я стояла посреди улицы в Хошимине и закрыла глаза. Дождь начинался, но я не двигалась.
Всё тело гудело. Было ощущение — как перед прыжком в мясорубку. И это было приятно. Чертовски приятно. Я облизала губы.
Рядом стоял Бакуго. Всё ещё в своей фальшивой оболочке, но кровь давно проступила наружу — не в прямом смысле. Он был напряжён, скован, как струна. Я чувствовала: если дать ему сейчас цель — он взорвёт всё, не раздумывая. Хороший мальчик. Воспитанный.
Я сложила ладони. Жижа между ними зашевелилась, как живое существо. Густая, чёрная, с пузырями, в которых отражались улицы, лица, символы. Я медленно растянула пальцы, и из капель вытянулась тонкая стрелка. Она дрожала в воздухе, будто вынюхивала страх.
«Найди мне якудзу,» — прошептала я.
Стрелка сорвалась.
Сначала она металась, описывая петли над головами прохожих, затем вильнула вбок, исчезла за углом, вернулась, взвилась в воздух и... с визгом вонзилась мне в лоб.
Я не вскрикнула. Только зарычала от удовольствия. Она впилась, как игла, в мой череп, разрывая внутренности сознания. Волна образов — лица, стены, ворота с красными фонарями, символы крови на бумаге, шёпоты... и координаты.
Я открыла глаза. Зрачки налились чернотой.
«Нашла.»
⸻
Мы телепортировались в джунгли.
Туман стелился над мхом, лианы извивались, словно змеи, влажность могла утопить. Но не это было главное — в глубине леса, в каменных обломках старого храма, кто-то прятался. Или, наоборот, ждал.
Их было много. Сотни. Тренированные, подготовленные, вооружённые. Я чувствовала сталь, плазму, алхимические печати, и... родство. Эти твари пахли, как моё детство. Как кандалы. Как разлагающаяся плоть на шелковых простынях.
«Собрал всех лучших, да, папочка...» — пробормотала я. — «Кто бы сомневался.»
Я шагнула вперёд. Камни под ногами треснули. Жижа начала струиться по моей спине, образуя крылья, лезвия, когти. Слева — Бакуго. Без слов. Он снял перчатки. Кожа рук запульсировала. Вены налились огнём. Он был готов.
«Интересно... братья там?» — усмехнулась я. — «Надеюсь, да. Я ведь обещала им, что если увижу их снова — проглочу их сердца, пока они бьются.»
Мы рванули.
⸻
Это не был бой. Это была экзекуция.
Они окружили нас у внешней границы комплекса. Я шла первой. Они бросались, стреляли, кричали.
Я не уклонялась. Я шла сквозь пули, сквозь мечи, сквозь удары. Моё тело не трескалось — оно пело. Каждая смерть — куплет. Каждый крик — припев.
Мои когти разрывали, как мясорубка. Чёрная масса вырастала из плеч, вонзалась в черепа. Я вонзалась в тела, как в родную материю.
А рядом — он. Мой Бакуго.
Он не говорил ни слова. Только двигался. Как шторм. Как смерть. Его руки взрывались от плеча, сжигая всё вокруг. Он шёл рядом, иногда на шаг впереди, иногда — сзади. И всегда — как охотник.
Вскоре я поняла: они не просто охраняли базу. Они знали, что я приду. Отец... он знал.
⸻
Мы шли по телам. Внутрь комплекса.
Двери срывались с петель. Каменные коридоры были залиты кровью. Крики давно стихли. Остались только стоны, и те — затихающие.
На мне была чужая плоть. Куски тел липли к жиже, как сувениры. Лицо — испачкано, глаза светились безумием. Я жевала слова на вкус, как проклятья. Моё тело трещало от силы, от голода, от наслаждения.
И вот — кабинет.
Старые резные двери из черного дерева. Символ семьи — переплетённые драконы, из золота.
Я не открыла их. Я прошла сквозь.
Жижа пронесла меня вперёд, и я ворвалась внутрь, как смерть с улыбкой.
Мой отец сидел за столом. Спокойный. Как всегда. Его волосы чёрные, собраны назад. Глаза — тёмные, пустые, как бездна. Он был в кимоно, а перед ним — открытая книга.
Он поднял взгляд.
Я остановилась. По колено в крови. На мне — чужая плоть, чужие кости. Улыбка на лице — до ушей. Почти детская.
В моей правой руке — голова одного из его телохранителей. Изуродованная, но всё ещё узнаваемая. В левой — позвоночник. Сухой, с кусками мяса. Трофей.
Сзади — Бакуго. Такой же в крови. Его глаза горели. Он был не менее опасен, чем я. Он был моим. Моим учеником. Моей тенью.
«Привет, папуля,» — сказала я, весело. — «Я тебе гостинцев из Австралии привезла.»
Я кинула голову на пол. Она покатилась, оставляя за собой багровую дорожку.
«А это...» — я подняла позвоночник. — Д»ополнение. Может, соберёшь его?»
Я бросила его рядом. Хрящ хрустнул об пол.
Отец не шелохнулся. Только чуть наклонил голову.
«Ты выросла,» — сказал он спокойно. — Но осталась такой же дикаркой. Превращаешься в своих жертв. Скудно.»
Я рассмеялась.
«А ты — всё тот же ублюдок. Какой же ты был тёплый, когда я жгла тебе ладонь в девять лет.»
Он медленно поднялся. Складки его кимоно расправились, а в воздухе запахло... старым дымом. Колдовством. Он вытянул руку, и на коже засияли символы. Один из них — тот самый. Из фотографий. Из крови.
«И ты всё-таки пришла» — выдохнул он. — «Хорошо. Я знал, что ты не выдержишь.»
Я сделала шаг вперёд. Моя жижа шевелилась, извивалась, как черви в плоти.
«Я пришла, чтобы сжечь это место дотла. И тебя вместе с ним.»
Он улыбнулся. Легко. Как будто я только что рассказала анекдот.
«Тогда начнём ужин, Кайдзю.»
Он произнёс это слово — Кайдзю, — и будто ток ударил меня в позвоночник.
Тело дёрнуло. Жижа взвилась по позвоночнику, будто пытаясь сдержать спазм. Где-то внутри, за грудной костью, щёлкнуло что-то знакомое. Как звук костей, вставших на место. Как имя, возвращённое насильно.
Я смотрела на него, и в моих глазах больше не было усмешки. Ни на секунду. Только тьма. Только тяжесть. Только... старая, заживо погребённая часть меня.
Он знал. Он всегда знал. Даже не как зовут. Кто я. Что я. До самой сути.
Он не смотрел на мои когти. Не на кровь. Не на трофеи. Он смотрел мне прямо в сердце, будто держал его в руке.
Я не шевельнулась. Только дыхание стало медленнее. Как перед ударом. Как перед тем, как кто-то кричит и уже не слышит себя.
Боковым зрением — вспышка движения. Бакуго. Он, кажется, напрягся, шагнул ближе. Его правая рука заискрилась, едва заметно. Сдержанный взрыв. Контроль. Но готовность — абсолютная. Почти... защитная.
Я посмотрела на него.
Он не отводил взгляд. Смотрел только на меня. Молча. Внимательно. Внутри у него буря — я её чувствовала, как будто она отзывалась в моей крови.
Но не страх. Не удивление. Только... ожидание.
А потом — голос отца снова прорезал воздух:
«Что такое, Кайдзю?» — он произнёс имя, смакуя. — «Неужели ты не сказала ему, как зовут тебя на самом деле?»
Тишина была вязкой. Как слизь. Как тошнота.
Я рассмеялась. Медленно, глухо, будто кровь попала в горло.
«А зачем?» — прошептала я, поворачивая голову к Бакуго, не отрывая взгляда. — «Если он всё равно должен убить меня?»
Он вздрогнул. Почти незаметно. Но я увидела. Отреагировал. Глубоко. Как будто сердце пропустило удар.
Я повернулась к отцу.
«Ты, конечно, выбрал идеальное время, чтобы напомнить, как сильно хочешь меня контролировать. Прямо как в детстве. Помнишь? Секреты. Имя. Клетки.»
Он усмехнулся. Не злобно. Почти с... гордостью.
«Я дал тебе это имя. Ты забыла, что оно значит?»
Я шагнула вперёд. С каждым шагом жижа по телу трансформировалась — вытягивалась в новые формы. Спина вырастала в костяной панцирь. На руках — лезвия. Под ногтями — шипы.
«Оно значит: чудище.» — прошипела я. — «Монстр, которого никто не может сдержать. Ни отец. Ни семья. Ни мир.»
И тогда он шагнул навстречу.
Ветер стих. Всё замерло.
«Именно. Я дал тебе имя, чтобы мир боялся.» — Он остановился. —« Но ты... ты решила просто жрать всех подряд. Пустая. Дикая. Примитивная. Ты не монстр. Ты — ошибка.»
Моя челюсть затрещала от напряжения. Кровь гудела в ушах.
«Тогда исправь её,» — прошептала я.
В тот же миг всё взорвалось.
⸻
Он был быстрым. Намного быстрее, чем раньше.
Символы вспыхнули на его коже, взвившись в воздух. Заклинания, связанные в цепи. Магические барьеры слились с алхимическими печатями. Пространство вокруг него будто перекроилось — воздух задрожал, скривился, как стекло над огнём.
Я рванулась к нему, когти вонзились в магию, как в плоть. С криком. С яростью. С той старой, чёрной, первобытной яростью, которая всегда звала меня вперёд.
Но он уже контратаковал. Взрыв света — он ударил прямо в сердце. Магический импульс, выжженный в форме моей же жижи. Он копировал меня. Проклятый старый ублюдок копировал мою силу, как всегда — тайком, системно, со знанием.
Меня отбросило назад. Стены храма затрещали, обваливаясь. Камень впился в спину, жижа поглотила удар, но всё тело жгло, как будто меня вывернули изнутри.
Рядом — грохот. Бакуго сорвался с места.
Он не спрашивал разрешения. Он не знал имени. Он просто увидел, как меня ранили — и этого было достаточно.
Он влетел в бой, как молния. Как гнев.
Взрыв от плеча — мощный, ослепляющий. Его удар снес барьер, пробив один из щитов отца. Но в следующий миг — встречный выброс энергии. Плазма. Символ. Контрудар.
Отец принял его. Как вызов. Как угрозу. И как равного.
⸻
Я поднялась.
Голова кружилась. Жижа на мне бурлила, хрипела, как кипящее мясо. Я жевала боль и превращала её в силу. Я не была больше просто тенью. Не девочкой. Не убийцей. Не Амфибией.
Я была Кайдзю.
Настоящее имя. Настоящая форма. То, чем я стала, когда перестала быть человеком.
И он — он, кто родил меня и проклял, — он будет тем, кто первым увидит меня по-настоящему.