II
Ставьте отзывы пожалуйста
—————
Прошло несколько дней с того утра, когда я поехала к братьям.
И с тех пор наш дом будто замер.
В нём исчезло движение — не то, что видно глазами, а другое, то, что ощущается кожей.
Как будто стены больше не дышали.
Как будто воздух стал плотным, вязким, и каждый шаг отдавался в нём эхом.
Слишком тихо.
Настолько, что чашка, поставленная на мрамор, звучала, как выстрел.
Когда я вернулась в тот вечер, он уже ждал.
Не звонил. Не писал. Просто ждал.
Сидел в кресле, не включая свет, в полумраке.
Бокал вина в руке, закатанные рукава, тень от абажура на щеке.
Он всегда умел быть эффектным, даже в молчании.
Но в тот момент это не было позой.
Это было чем-то другим. Ближе к суду. К моменту, когда не разбираются — а выносят приговор.
Я стояла в дверях, будто чужая.
И мне казалось, что между нами не десять шагов, а целая пропасть.
Он не подал виду, что сердится.
Не вскочил. Не подошёл.
Просто поднял глаза — спокойные, вычищенные от чувств.
Именно это и ранило сильнее всего.
Та холодная, отточенная выдержка, которой он пользовался, как оружием.
Ты видишь, что он зол.
Ты чувствуешь, что внутри него всё бурлит.
Но он будет молчать.
До последнего.
Будет смотреть, как ты сама разрушаешься в этой тишине.
— Ты знала, что я просил остаться, — сказал он.
Голос был тихим, почти ласковым, если не вчитываться в подстрочник.
А в нём — не просьба, не упрёк, а именно...
Констатация. Взгляд сверху. Как будто я — провинившаяся. Как будто он — отец, а не муж.
Я не отвела глаз.
Проглотила сухость.
Подняла подбородок.
— Я поехала к братьям, — ответила я медленно. — Это не развлечение. Не интрижка. Это — моя семья.
Он кивнул. Неторопливо. Почти устало.
Отпил из бокала, и на его лице не дрогнуло ни одного мускула.
А потом, будто выстрелив, выдал:
— Это — ослушание.
Слово прозвучало, как удар ладонью по столу.
Как будто резкий звон в груди.
Как будто мир сместился на пару градусов, и я вдруг поняла — он не видит во мне женщину.
Он видит обязанность.
Человека, который должен слушаться. Подчиняться. Быть рядом — но не дышать без разрешения.
Ослушание.
Как будто я нарушила приказ.
Как будто свобода — это преступление.
В тот момент внутри меня что-то резко провалилось.
Как будто выдернули стержень.
Не больно — но обидно.
Я стояла там, босая, в пальто накинутом поверх платья, с чуть взъерошенными волосами, с лицом, которое ещё недавно было полным смеха после шалостей Савио и криков Адама.
И вдруг почувствовала себя маленькой.
Ненужной. Лишней в своём собственном доме.
Я могла бы закричать.
Сказать всё, что думаю.
Вывалить правду — про усталость, про боль, про то, как глупо мне приходится скрывать таблетки от собственного мужа.
Но я не сказала ни слова.
Я просто прошла мимо.
Медленно. Не глядя.
Не бросая фраз в спину.
Просто — ушла спать.
Без эмоций. Без демонстрации.
Я слишком устала быть актрисой в доме, где всё давно перестали снимать.
Он не пришёл в ту ночь.
Не открыл дверь спальни.
Не сел на край кровати.
Не обнял.
Даже не посмотрел.
И с того вечера между нами поселилась не обида. Нет.
Привычная, глухая пустота, которую мы оба знали слишком хорошо.
Как старое покрывало — холодное, тяжёлое, но своё.
С ним не было ссор.
Но и мира — тоже.
Мы просто существовали рядом.
Спали под одним одеялом, но в разных мирах.
А дом всё продолжал молчать.
И я — вместе с ним.
⸻
Утро.
Тот самый час, когда всё ещё не определилось — ночь ли продолжается, или день уже настал.
Дом словно затаил дыхание, стены дремлют, и только тонкий просвет света на потолке говорит, что за окном начинается утро.
Я просыпаюсь первой.
Как всегда.
Это стало привычкой, такой же неизбежной, как кофе без сахара или навязчивая привычка пересчитывать вдохи, когда не могу уснуть.
Иногда я думаю, что просыпаюсь не потому, что выспалась, а потому, что тело больше не может лгать.
Оно просыпается — чтобы помнить, что рядом лежит он. И что между нами — холод.
Я поворачиваю голову.
Он лежит рядом.
На спине, неподвижный, словно выточенный из чего-то твёрдого, настоящего.
Глаза открыты.
Смотрит в потолок, будто в нём спрятана разгадка, которой он жаждет.
Ответ на вопрос, который не задаёт.
Я знаю этот взгляд.
Я знаю эту тишину.
И я знаю, что он не спал. Он просто ждал, пока рассвет вступит в силу.
Я тянусь к нему.
Осторожно. Почти нерешительно.
Губами касаюсь плеча.
Кожа тёплая, но не от меня. От сна, от простыни, от всего, кроме меня.
Маленький поцелуй, такой, что в другое время он бы обернулся его рукой на моей талии.
Но сейчас — нет.
Я провожу ладонью по его груди.
Тихо.
Без давления.
Кладу её туда, где сердце.
Сжимаю пальцы — слегка, как будто хочу за что-то зацепиться. За внимание. За память. За тепло.
Он не двигается.
Не говорит.
Даже не дышит глубже.
Просто остаётся тем же холодным телом рядом со мной. Тем телом, которое когда-то было домом.
Теперь — граница.
Он аккуратно, как будто я не человек, а стеклянный сосуд, отодвигает мою руку.
Не резко. Не злобно.
Просто — убирает. Как убирают часы, которые перестали идти.
Потом садится на край кровати.
Тихо.
Всё он делает тихо. Даже злится — тихо.
Даже ломает — без шума.
Я смотрю на его спину.
Мускулистую, сильную, ту, которую я целовала сотни раз.
На его лопатки, на тень, бегущую по позвоночнику.
На шрам чуть выше пояса.
Тот, о котором он всегда молчит.
Я когда-то спрашивала. Он улыбнулся и сказал:
«Неудачное падение».
А потом отвернулся.
Он надевает часы.
Те самые, с кожаным ремешком, что я подарила ему на нашу первую годовщину.
Надевает брюки.
Рубашку. Белоснежную, на которой отчётливо виден изгиб его плеч.
Он застёгивает пуговицы, будто считает их — один, два, три... как секунды, что остались до его ухода.
А я лежу.
Смотрю.
И думаю, сколько раз я была на этом месте.
Сколько раз я пыталась говорить — и молчала.
Сколько раз я хотела обнять — и не осмеливалась.
Потому что он умеет делать боль из тишины.
Я хочу сказать:
«Прости. Я просто хотела увидеть своих братьев. Мне нужно было... дышать. Просто дышать.»
Но горло пересохло.
Слова будто превратились в пепел на языке.
А потом я понимаю — он бы не ответил.
Не услышал бы.
Или, что хуже, сделал бы вид, что услышал — и ушёл.
Он берёт ключи, бумажник, телефон.
Ещё раз смотрит в зеркало, поправляет воротник.
И всё так буднично, будто вчера между нами не стояла стена.
Будто это обычное утро.
Будто он просто уходит на работу, а не оставляет меня среди раскрошенной любви.
Я не прошу остаться.
Я не называю его по имени.
Я не иду за ним.
Я просто смотрю.
До последней секунды.
Он выходит из спальни.
Дверь не хлопает.
Она закрывается мягко, почти извиняясь за него.
И я остаюсь одна.
Среди смятых простыней, холодного шёлка и запаха его духов, который ещё висит в воздухе.
Смотрю на подушку, где он спал.
На тень на полу.
На утро, которое началось — и уже устало.
Иногда, когда всё слишком тихо, я слышу, как дрожит воздух.
И в эти секунды понимаю — я всё ещё люблю его.
Но, кажется, он — больше не меня.
А саму идею, что когда-то я была с ним рядом.
⸻
⸻
Я варю кофе. Один.
Без молока. Без сахара. Без второго стакана. Без звона посуды, без голоса за спиной, без "доброе утро" на хриплом от сна дыхании.
Просто стою, опершись о холодную столешницу, и смотрю, как капли падают в чашку.
Медленно. Тяжело. Как мысли.
Плотно, будто густой сироп, они падают в чашку — и капают куда-то в грудь.
Это должно быть обычное утро.
Мы же супруги.
В этом доме должно пахнуть тостами, его парфюмом и звуками телевизора, оставленного включённым.
Но пахнет только кофе.
И одиночеством.
Я вообще замужем?
Или это всё — просто привычка? Удобство?
Совместная тишина, которую ошибочно приняли за любовь?
Я не девочка.
Не та, кто страдает из-за первой размолвки, выносит вещи в дождь и устраивает сцены на лестничной клетке.
Я взрослая женщина.
Я умею молчать, когда больно.
Умею смеяться, когда тянет в слёзы.
Умею вставать, когда душит горе.
Но иногда — это усталость.
Тонкая, проникающая в каждую клетку.
Я не та, кто рвётся из отношений.
Но и не та, кто остаётся, когда её перестают видеть.
Мне не нужно, чтобы на меня молились.
Мне нужно, чтобы меня заметили.
Чтобы моя рука в его руке была не автоматизмом, а выбором.
Сердечным, обдуманным, настоящим.
⸻
Я выхожу на балкон.
Укутываюсь в плед, как в оболочку тишины.
Внизу — жизнь.
Автомобили ползут в пробках. Люди торопятся. Кто-то курит, кто-то смеётся, кто-то обнимает.
Кто-то живёт.
А у меня внутри — зима.
Медленная, бесконечная.
Та, что не ломает резким холодом, а замораживает изнутри.
Медленно, ровно, без истерик.
Сидя в плетёном кресле с чашкой в руках, я не думаю о завтрашнем.
Я думаю о том, как мы дошли до этого утра, где вместо поцелуя — тишина.
Где вместо "возьми куртку" — молчание.
Где вместо "останься" — ничего.
И когда звонит телефон — я вздрагиваю.
Как будто не звука испугалась, а того, что кто-то вообще вспомнил обо мне.
На экране — Римо.
Мой младший брат.
Тот, кого я растила на руках.
Тот, кто стал мужчиной. Раньше времени. Быстрее, чем я смогла осознать.
Тот, кто теперь — Капо.
Я беру трубку, молча.
Как будто он сам всё скажет — без слов, без лишнего.
— Витиелло приедут. Завтра вечером.
Прямая речь. Без подготовки.
Моё сердце делает короткий, но ощутимый толчок.
— Витиелло? Все?
— Лука. И, возможно, брат.
Я сглатываю. Не потому, что страшно.
Потому что... знаю, что это — важный момент.
Визит не просто семьи.
А Фамильи.
— Это официальный визит?
— Да. Семейный ужин. Все свои. Без посторонних.
— И ты хочешь, чтобы я была? — мой голос звучит тише, чем я хотела.
Он не колеблется:
— Я не хочу. Я ожидаю.
Вот так.
Без пауз. Без сомнений.
Римо не просит.
Он приказывает.
Словами не брата — главы.
Но именно поэтому я не спорю.
— Доменико тоже должен быть. Все главы. Все семьи. Ясно?
Я киваю. Хотя он этого не видит.
Он и так знает — я буду.
Он знает, что мне от этого тревожно.
Не потому что я боюсь Витиелло.
А потому что я боюсь себя.
Боюсь, что этот ужин станет тем, что сдвинет всю мою жизнь.
Может быть, кто-то там — за этим столом — впервые за долгое время увидит меня.
Не как жену Доменико.
Не как старшую сестру Фальконе.
А как женщину.
Настоящую. Живую. С чувствами, с ранами, с желанием снова гореть, а не просто тлеть.
Я откладываю телефон.
Смотрю в стену.
Слышу, как часы на кухне отсчитывают секунды.
И понимаю — уже ничего не будет по-прежнему.
⸻
⸻
Я сижу за столом, медленно кручу в пальцах ложку, чувствуя, как металл холодит кожу, а мои мысли будто теряются в плавном, но неизбежном круговороте. Вокруг — почти безмолвие, которое кажется тяжелее любых слов. В этом доме все звуки — словно взятые в плен. Лишь легкое постукивание ложки о фарфор нарушает эту тишину, монотонно повторяясь и создавая ритм, который я не могу остановить.
Доменико сидит напротив, почти растворённый в сером свете кухни. Его рубашка слегка взъерошена, волосы влажны после душа, а очки — аккуратно усажены на носу. Он погружён в газету — привычный утренний ритуал, который служит щитом между нами. Его взгляд холоден и сосредоточен, и именно сейчас кажется, что он способен читать не только новости, но и мои самые скрытые мысли.
Мы по-прежнему почти не разговариваем. Между нами — невидимая стена, построенная из нереализованных ожиданий, недосказанных слов и невысказанных чувств. Но я знаю: откладывать разговор больше нельзя. Время пришло, и тишина не спасёт нас.
Я тихо произношу, нарушая молчание:
— Завтра ужин.
Он не спешит поднимать глаза. Страница газеты плавно перелистывается под его пальцами, словно пытаясь ускользнуть от реальности, которую я пытаюсь донести.
— Какой? — спрашивает он, едва слышно.
— У Римо. Семейный.
— Мм.
— Витиелло приедут.
— Лука?
— Да, Лука. И, возможно, брат.
Я наблюдаю, как он медленно складывает газету и наконец поднимает глаза — смотрит прямо на меня. Это взгляд, который я знаю слишком хорошо: тёмный, с оттенком усталости и раздражения, но вместе с тем глубоко проникновенный, как будто он пытается понять меня без слов. Я вижу, как он пытается собрать воедино свои мысли, чтобы ответить.
В комнате воцаряется пауза, растягивающаяся на несколько долгих секунд. Каждая из них бьёт меня сильнее, чем любое слово.
— И ты хочешь, чтобы я пошёл? — наконец прерывает молчание он, голос ровный, но с оттенком вызова и некоторой усталости.
Я медленно выдыхаю, стараясь вложить всю серьёзность и вес происходящего в свои слова:
— Это не "я хочу", — говорю я с тихой решимостью. — Это важно. Римо просил. Это... всё серьёзно.
Он встаёт. Его движения неспешные, но каждое из них говорит о том, что он глубоко погружён в мысли. Он берёт чашку с кофе, медленно отпивает, словно стараясь прочесть в горьковатом вкусе ответ на свои вопросы. Потом, не отрывая взгляда от меня, бросает:
— Хорошо. Я буду.
Я едва слышно произношу:
— Спасибо.
Он лишь улыбается с лёгкой иронией и говорит:
— Не надо меня благодарить. Я исполняю приказ своего Капо.
Без лишних слов он уходит из комнаты, оставляя меня одну. В этом доме, полном теней и невысказанных чувств, я остаюсь с пустотой, которая заполняет каждую щель вокруг.
⸻
Я остаюсь сидеть, уставившись на пустую чашку перед собой. Пальцы слегка дрожат, и я не сразу могу понять — от чего именно эта дрожь. От его холодности? От чувства одиночества? Или от того, что меня ждёт завтра?
Я чувствую, как внутри всё будто замерзает, словно зимний ветер, что пробирает до костей. Но я знаю, что завтра всё изменится. Что этот ужин, эта встреча с фамилией Витиелло станет точкой невозврата. Не просто ещё одной встречей, не формальным событием — а моментом, когда начнётся новая игра. И я должна быть готова к этому.
Сердце бьётся чаще, но это не страх. Это — предчувствие чего-то неизведанного, возможно, опасного, но и притягательного.
И впервые за долгое время я ловлю себя на мысли, что жду чего-то.
Жду перемен.
Жду возможности быть собой.
Жду, что моя жизнь наконец станет не просто цепью обязанностей и тайных надежд, а настоящей историей.
Утро, следующее за звонком Римо, растянулось в бесконечное ожидание.
Каждый звук в доме — шорох занавесок, тихий скрип паркета, мерное тикание часов — казался предвестником чего-то неизбежного и важного.
Я стояла перед зеркалом в своей спальне, на лице ещё не было макияжа, а мысли плыли далеко вперёд — к ужину, который завтра должен был изменить всё.
Комната казалась мне странным пространством — слишком маленьким для всех тех эмоций, что сейчас бушевали внутри.
Холодное утреннее солнце пробивалось через жалюзи, рисуя на стенах прямые линии света и тени, которые, казалось, играли со мной в прятки.
Я открыла шкаф, осторожно перелистывая платья, как будто выбирала не просто одежду, а броню, способную защитить меня от всего, что ждёт за порогом дома.
Шёлковое чёрное платье, гладкое и холодное, казалось слишком простым.
Красное — яркое, но слишком вызывающее.
И тогда взгляд упал на то, что казалось идеальным — тёмно-синее, почти чёрное платье с лёгким блеском, обнимающее фигуру и скрывающее изъяны, но при этом подчёркивающее достоинства.
Я взяла его в руки, ощутила тонкую ткань и подумала, что именно в этом платье я должна предстать перед ними — перед Витиелло, перед семьёй, которая может решить мою судьбу.
Подойдя к зеркалу, я начала наносить макияж.
Каждый штрих — словно вычерчивал маску, за которой должна была скрыться настоящая я.
Тонкие стрелки на глазах придавали взгляду чёткость и решимость, а губы окрасились в приглушённый, но выразительный оттенок бордового.
Я старалась не думать о том, что будет за столом.
Не думать о тех взглядах, которые, возможно, обрушатся на меня.
Не думать о тех словах, что могут стать приговором.
Но мысли цеплялись за эти страхи и не отпускали.
В шкафу я нашла свои старые туфли — лаковые, с тонким каблуком, которые когда-то казались символом моей силы и независимости.
Я надела их, чуть чувствуя, как привычная неуверенность пробегает по спине.
Перед уходом я подошла к окну, смотрящему на тихую улицу.
Люди уже начинали свой день: кто-то спешил на работу, кто-то говорил по телефону, кто-то просто наслаждался утренним солнцем.
А я стояла здесь — на пороге события, которое обещало раскачать мою жизнь до основания.
Я глубоко вдохнула, пытаясь наполнить лёгкие уверенностью.
Потом взяла в руки небольшой кулон — подарок от Савио, с которым было связано слишком много воспоминаний, чтобы просто забыть.
Он был моим талисманом, напоминанием о том, что несмотря ни на что, я должна оставаться собой.
Собравшись, я прошла в ванную, чтобы ещё раз освежиться, смыть остатки сна и сомнений.
Вода текла по коже, смывая тревоги, но не страх.
Он оставался где-то внутри, прячась, чтобы всплыть именно завтра — когда за одним столом соберутся все главы, и каждый взгляд будет значить больше слов.
Перед выходом я ещё раз посмотрела в зеркало.
В отражении — женщина, готовая бороться.
Женщина, которая знает цену своему месту.
Женщина, которая не позволит себя сломать.
И я вышла из комнаты, чувствуя, что начало чего-то нового уже не остановить.
Вечер медленно опускался на город, окрашивая небо в глубокие оттенки пурпура и золота, когда я вышла из спальни. Тёмно-синее платье обвивало мою фигуру, мягко играя блеском в свете люстр. Ткань ласкала кожу, напоминая о том, что я больше не просто женщина, которую ждут дома — я была здесь, чтобы занять своё место.
Доменико уже ждал в коридоре. Его белоснежная рубашка идеально сидела на плечах, а брюки подчёркивали выправку и спокойствие, которым он обладал даже в самые напряжённые моменты. Глаза его, чуть усталые, встретились с моими, и в них читалась смесь уважения, лёгкого напряжения и, возможно, той самой привычной холодности.
Он протянул мне руку — твёрдую, уверенную. Я взяла её, чувствуя знакомое тепло, которое одновременно согревало и заставляло собираться с мыслями.
Мы шагнули в зал, наполненный приглушённым светом и ароматом свежих цветов. Мраморный пол отражал наши силуэты, растягивая их в длинные тени. По стенам висели семейные портреты — суровые лица, знакомые взгляды, которые будто смотрели на меня, напоминая о том, что этот вечер — не просто ужин, а испытание.
Доменико нежно сжал мою ладонь, и я почувствовала, как в груди заколотилось сердце — не от страха, а от странного чувства единства. Мы идём вместе, и это важно. Несмотря на всё, несмотря на пустоту между нами, этот вечер мы встретим как команда.
Подъехав к величественным воротам особняка, я заметила, как мой брат Римо стоит на крыльце, одетый в строгий костюм, взгляд серьёзный, но не без теплоты. Позади него — фигуры других братьев, каждый со своей историей и своим характером.
Я выдохнула, пытаясь прогнать внутреннее напряжение, и крепче прижалась к руке Доменико. Он тихо произнёс:
— Всё будет хорошо.
Я кивнула, стараясь поверить в эти слова.
Переходя порог дома, я ощутила, как атмосфера меняется — пространство наполняется звуками разговоров, смеха, тихого гудения жизни, которой я так давно не была частью.
Все взгляды повисли на нас. Не всех из них я могла прочесть, но сердце дрогнуло от мысли, что здесь, среди родных, я должна найти себя заново.
Доменико остался рядом, не выпуская мою руку из своей.
Мы вошли в зал, и я сделала первый шаг в новую главу своей жизни — ту, где каждый взгляд, каждое слово, каждый жест будут иметь значение.
___________
Ставьте отзывы пожалуйста!