Прощай
Я медленно направилась обратно к особняку.
Ноги не слушались, мысли путались, боль переполняла каждую клетку, каждый вдох отдавался тяжестью в груди. Я шла и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, давно забытое. Оно росло с каждым шагом, с каждым воспоминанием о его голосе, о её улыбке, об их разговоре, который перечеркнул всё, во что я пыталась верить.
И вдруг в голове что-то щёлкнуло.
Словно переключатель. Словно что-то внутри меня — то, что я каждый раз затыкала, прятала, убеждала замолчать — наконец сказало: «Хватит».
Почему я должна просто переживать? Почему я должна позволять всему этому проходить через меня, разъедать изнутри, оставлять шрамы, с которыми я даже не знаю, как жить дальше? Почему я не имею права на обиду? На злость? На то, чтобы наконец взять и сделать то, что давно хотела, но каждый раз заталкивала подальше?
Я остановилась. Выдохнула. И развернулась.
Я решила. Я уеду. Но сначала — я сделаю кое-что ещё. То, что позволит мне хотя бы на минуту почувствовать, что я не просто жертва, не просто девочка, которую швыряют из стороны в сторону.
Я стремительно направилась к той комнате, где слышала их голоса.
Сейчас там было тихо. Я осторожно заглянула внутрь — и увидела, что Камила стоит у окна одна. Дамиан, видимо, отошёл.
Я выдохнула. И зашла.
Камила заметила меня сразу. Повернулась, и на её лице появилась та самая ехидная, самодовольная улыбка, которую я уже ненавидела. Она скрестила руки на груди и посмотрела на меня сверху вниз — как на букашку, которую можно раздавить.
Я не знала, что она собиралась сказать. Наверное, очередную колкость. Уколоть побольнее. Поддеть, пока я и так уже разорвана на части.
Но я не дала ей открыть рот.
Я схватила её за волосы. Резко. Сильно. Потянула вниз, так, что она вскрикнула от неожиданности и чуть не упала. Её ногти вцепились в мою руку, царапая кожу, но я не отпустила. Не могла.
Я потащила её к выходу.
Мы были на первом этаже, идти пришлось недолго. Сначала она пыталась отбиваться — царапалась, вырывалась, шипела что-то про моё безумие. Но потом, видимо, поняла, что я настроена серьёзно, и начала кричать.
— Отпусти, дура! — её голос сорвался на визг, когда я вытащила её на улицу через главный вход.
Я разжала пальцы. Она упала на колени, но тут же вскочила — и накинулась на меня.
Удар пришёлся в лицо. Сильный, звонкий. Я пошатнулась, но почти не почувствовала боли. Потому что внутри всё уже болело так, что эта пощёчина казалась просто каплей в океане.
Камила стояла передо мной — растрёпанная, с выбившимися из идеально ранее уложенной причёски прядями, с двумя сломанными нарощенными ногтями на руке. Её идеальный образ рассыпался на глазах.
Я подняла руку, собираясь ударить в ответ.
Но мою руку перехватили.
Жёстко. Стально. Меня резко дёрнули назад, так, что я чуть не упала. Не успела повернуться — как меня схватили за плечи.
Дамиан.
Он стоял надо мной, возвышаясь, и его взгляд был полон ярости. Пальцы впивались мне в ключицы так сильно, что, казалось, сейчас сломают.
— Ты что творишь? — процедил сквозь зубы.
Камила тут же подскочила, изобразив на лице испуг и жалость.
— Дорогой, она с ума сошла! Накинулась на меня как сумасшедшая!
— Я не с тобой сейчас разговариваю, — бросил он ей, даже не взглянув. А потом его взгляд снова вонзился в меня.
— Я спрашиваю, что ты творишь? Совсем осмелела?
Я смотрела на него. Смотрела в его чёрные глаза, в которых не было ни капли тепла. Только злость. Только холод. Только этот ледяной контроль, который он никогда не терял.
А в моих глазах — читалось всё. Боль. Обида. Отчаяние. И ненависть. Да. Ненависть. Впервые я чувствовала её так остро, так ясно.
— Что я творю? — мой голос дрожал, но я заставила себя говорить. — А ты? В тот день, когда мне нужна была твоя поддержка, когда у меня остался только ты, когда мне не хочется жить — ты приводишь другую. Вместо того чтобы быть рядом.
Он молчал. Смотрел. Но его хватка не ослабевала.
— Я ненавижу тебя, — выдохнула я. — Впервые я чувствую что-то ещё, кроме этой ненормальной, одержимой любви к тебе. Я позволяла тебе делать со мной всё, что ты хотел. Отдавала всю себя. Знала, что ты спишь с другими, но закрывала глаза, делала вид, что всё хорошо. Потому что боялась всё испортить. Но не сейчас. Только не сейчас. Только не сегодня, когда мне нужен был ты.
Голос сорвался, но я не остановилась.
— Я потеряла самого близкого человека, Дамиан. А ты предпочёл другую. Неужели я не имею права хотя бы на каплю уважения? Неужели я настолько для тебя ничего не значу, что в день похорон моей матери ты...
Я не договорила.
Пощёчина обожгла щёку.
Резкая. Сильная. Я даже не успела уклониться.
Я смотрела на него, прижимая руку к горящей коже, и чувствовала, как рушится последнее. Надежда на то, что он изменился. На то, что между нами было что-то настоящее.
Он ударил меня. Опять. Как в самом начале. Как тогда, когда я была для него просто вещью, которую можно бить, не спрашивая разрешения.
Я уже и забыла, что он может это сделать. С последнего раза прошло много времени. И я позволила себе поверить...
— Иди в комнату, — сказал он уже спокойно. — Успокойся. Потом поговорим.
Он кивнул охранникам, стоящим у входа. Один из них подошёл ко мне.
— Мэм, я провожу вас. Идёмте.
Он настойчиво взял меня под руку. Это был не вопрос. Никто не спрашивал моего согласия. Если бы я отказалась, меня увели бы силой. Здесь либо ты послушный щенок, либо насилие.
Я бросила последний взгляд на Дамиана. Его лицо было непроницаемым. Холодным. Чужим.
Потом посмотрела на Камилу. Она снова улыбалась. Самодовольно. Победно. Скрестив руки на груди, она смотрела на меня как на жалкое зрелище.
Я отвернулась. Позволила увести себя.
Когда дверь моей комнаты закрылась, я услышала щелчок замка. Они заперли меня. Как в клетке. Как тогда.
Я прислонилась к стене и сползла на пол, обхватив колени руками. Слёз не было. Только пустота. Только это ледяное, выжигающее всё изнутри «ничего».
* * *
Я просидела так на полу до самого утра. Не плакала — нет. Только думала. Точнее, вспоминала.
Детство. Оно не было самым лучшим — отец редко появлялся дома, деньги всегда были в дефиците, мама вечно уставала, тащила на себе и работу, и подработки, и меня, маленькую, вечно требующую внимания. Но только сейчас, в этой ледяной пустоте, Я поняла, что была по-настоящему счастлива.
Я вспоминала дни, проведённые с мамой. Наши посиделки с чашкой чая, когда мы садились на старенький диван, укрывались одним пледом и говорили обо всём на свете. Мама слушала мои школьные истории, смеялась над глупыми шутками, гладила по голове, когда я расстраивалась. А вечером мы включали какой-нибудь старый фильм и смотрели его в полной тишине, просто наслаждаясь тем, что мы рядом.
Я вспоминала, как возвращалась из школы. Каждый день я открывала дверь ключом, заходила в прихожую — и мама уже стояла на пороге кухни. Уставшая, с тёмными кругами под глазами, с руками в мозолях от бесконечной работы. Но она улыбалась. Всегда улыбалась, когда видела дочь.
— Ну как дела, моя хорошая? — спрашивала она, и в этом простом вопросе было столько тепла, что я чувствовала себя защищённой.
Эти мгновения были самыми тёплыми. Самыми дорогими.
Я сидела на полу, обхватив колени, и улыбалась этим воспоминаниям. Но улыбка тут же исчезала — потому что приходило осознание: больше этого не будет. Никогда.
Я жалела, что слишком редко звонила. Каждый раз думала: «Потом, успею, сейчас нет времени, завтра наберу». А это «потом» так и не наступило. И никогда не наступит.
Я не успела. Не сказала главного. Не обняла в последний раз. Не услышала мамин голос.
С этими мыслями я просидела до самого утра. Дамиан не приходил. Никто не приходил. Тишина давила на уши, а пустота внутри росла, заполняя собой всё.
Где он сейчас? С ней? В своей спальне, в кабинете, в офисе ? Где угодно — только не со мной. Наверное, они уже давно забыли о моём существовании. Она наверняка рада — я выставила себя полной дурой, накинулась на неё как бешеная, а он... он выбрал её. Как всегда. Как будет всегда.
Я представила их вместе — его руки на её талии, её улыбку, его поцелуи. Те самые, которыми он целовал меня. Та же страсть, та же грубость. Для него нет разницы. Для него все мы одинаковые. Игрушки. Развлечения. Способ скоротать вечер.
Когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы, я с трудом поднялась. Ноги затекли, тело ломило, но я заставила себя идти. В ванную. В душ.
Я встала под горячую воду и закрыла глаза. Тёплые струи стекали по лицу, по плечам, по спине, расслабляли онемевшие мышцы. Ноги дрожали, руки тряслись, но вода помогала — не от усталости, нет. Она помогала не чувствовать.
И тут слёзы хлынули сами. Те, которые я сдерживала всю ночь. Они смешивались с водой. Я плакала. Тихо, беззвучно, захлёбываясь собственной болью.
Но долго позволять себе это было нельзя. После бессонной ночи нужно было трезво соображать. Нужно было действовать.
Я резко переключила воду на ледяную.
Холод обжёг кожу, дыхание перехватило, но сознание прояснилось. Я постояла так несколько секунд, дрожа всем телом, потом выключила воду.
Вылезла из душа. Быстро вытерлась. Надела первое, что попалось под руку.
И взяла телефон.
Пальцы дрожали, когда я набирала номер.
— Лоренцо, — мой голос дрожал, когда я прижимала телефон к уху. — Я не знаю, как мне выбраться из этого чёртова особняка. Он запер меня здесь. Как в клетке. Как животное.
— Что значит «запер»? — в голосе Лоренцо мгновенно исчезла вся мягкость. Он стал жёстким, резким, чужим. — Рассказывай. Подробно. Ничего не упускай.
Я сглотнула, чувствуя, как горло сдавливает спазм.
— Вчера... я слышала, как он разговаривал с женщиной. Его бывшей. А теперь, видимо, новой. Её зовут Камила. Она спросила, долго ли он ещё будет возиться со мной. А он сказал, что игра затянулась дольше, чем он планировал. — Голос сорвался, но я заставила себя продолжать. — Потом я накинулась на неё. Не знаю что на меня нашло, видимо всё, что случилось за последнее время сильно повлияло на меня. Я вытащила её на улицу за волосы, ударила. А Дамиан... он ударил меня. А потом приказал охране увести меня в комнату. И запер дверь. Я просидела на полу всю ночь, Лоренцо. Всю ночь. Он не пришёл. Ни объяснил ничего, не успокоил, не наказал, просто ничего, будто забыл, будто бы... — я не смогла продолжить, хоть я и пыталась говорить спокойно и держать себя в руках, но к горлу подступил ком — не важно...
В трубке повисла тяжёлая тишина. Я слышала только его дыхание — глубокое, напряжённое.
— Он сделал тебе что-то ещё ? — спросил Лоренцо, и в его голосе зазвучала такая сталь, что я невольно вздрогнула. — Не ври. Если он поднял на тебя руку раз, поднимет и второй. Что он сделал? Он тебя бил? Трогал? Угрожал?
— Нет, — ответила я, чувствуя, как внутри разрастается стыд за то, что я вообще позволила этому случиться. — Я же говорю он даже не пришёл. Ничего. Просто запер. И всё.
Лоренцо усмехнулся
— Я удивлён. Зная Дамиана...
Лоренцо замолчал на несколько секунд. Я слышала, как он дышит — ровно, спокойно, но в этом дыхании чувствовалось напряжение.
— Странно, — сказал он наконец. — Это не в его стиле. Дамиан никогда не оставляет дела незаконченными. Если уж он решил тебя наказать, он доводит до конца. А тут... — он сделал паузу. — Видимо у него другие планы. Но нам это только на руку.
— Я знаю, — прошептала я. — Поэтому и звоню. Поэтому я согласна. Я хочу уехать. Но не знаю, как выбраться. Здесь охрана, камеры, Влад... он везде, он его правая рука и моя тень.
Лоренцо замолчал на несколько секунд. Я слышала, как он дышит — ровно, спокойно, будто просчитывал варианты.
— Слушай меня внимательно, — сказал он наконец. — У тебя есть только один способ выйти оттуда без шума. Ты должна притвориться.
— Как — притвориться?
— Притворись, что всё нормально. Улыбайся ему. Будь послушной. Угождай. Делай вид, что ты смирилась. Ему нужно, чтобы ты перестала быть проблемой. Дай ему это. Пусть думает, что ты снова стала его покорной маленькой девочкой. Смягчи его. Скажи что вчера была не в себе из-за стресса. Смести фокус его внимания с того, что произошло. Ты меня поняла?
Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Улыбаться ему ? После того, как он ударил меня? После всего ?
— А если он не поверит ? — спросила я.
— Поверит, — отрезал Лоренцо. — Потому что он привык, что ты ломаешься. Потому что для него ты всегда была слабой. Используй это. Пусть думает, что победил.
Я молчала, переваривая его слова.
— А дальше? — спросила я.
— Дальше, — Лоренцо говорил быстро, чётко, как человек, который привык отдавать приказы, — ты скажешь ему, что хочешь съездить на кладбище. К матери. Привезти свежих цветов. Это логично, естественно, он не сможет отказать, не захочет выглядеть полным чудовищем. Сегодня у Дамиана важные переговоры с партнёрами — я знаю, у меня свои источники. Ему будет не до того, чтобы ехать с тобой. Он отправит тебя с Владом или с кем-то из охраны. А на месте, на кладбище, я уже буду ждать. Ты сядешь в мою машину — и мы уедем.
— Но он может поехать со мной ? — спросила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Не поедет, — жёстко ответил Лоренцо. — У него сделка на несколько миллиардов. Он не бросит её ради того, чтобы покататься с тобой по кладбищу. Дамиан — делец в первую очередь. Бизнес для него важнее любых сантиментов. Ты ему не настолько дорога. Прости, но это правда.
Слова ударили больнее любой пощёчины. Но я знала, что он прав.
— Не бери с собой ничего, — продолжил Лоренцо. — Только документы. Паспорт, свидетельство о рождении, всё, что может понадобиться. Спрячь их в подкладку сумочки. Чтобы даже если кто-то заглянет, не нашёл с первого раза.
Я замерла.
— Лоренцо... у меня нет документов, — сказала я, чувствуя, как внутри разрастается паника. — Они остались в квартире. Маминой квартире. Я не брала их с собой, когда... когда переехала к нему.
Лоренцо выругался. Коротко, смачно, по-итальянски. Я не поняла слов, но смысл был ясен.
— Значит, так, — сказал он, и в его голосе зазвучала та самая жёсткость, которая делала его похожим на Дамиана. — Мои люди заедут в квартиру. Заберут документы. Сама ты туда соваться не будешь — это опасно и отнимет время. Дамиан не дурак. Как только заметит, что тебя нет, он начнёт искать. У него люди по всему городу, свои в полиции, свои на дорогах. У нас будет максимум полчаса, может, час если повезёт, пока он спохватится и начнёт действовать. Времени в обрез.
— А если его люди будут следить за квартирой ? — спросила я.
— Будут, — согласился Лоренцо. — Обязательно будут. Поэтому мои ребята пойдут туда не через парадный вход. Ты думаешь, я первый раз такое делаю? — В его голосе проскользнула холодная усмешка. — Не волнуйся. Заберут так, что никто не заметит. Даже если камеры есть. Я профессионал, Настя. И люди у меня работают профессионалы. В отличие от твоего... покровителя, я предпочитаю действовать тихо. Без лишнего шума.
Я кивнула, хотя он не мог меня видеть.
— Хорошо, — сказала я. — Я сделаю, как ты сказал.
— Вот и умница, — голос Лоренцо стал чуть мягче, но сталь в нём не исчезла. — Теперь слушай дальше. Улыбайся ему. Будь милой, покладистой, тихой. Не спорь, не перечь, не напоминай о том, что случилось. Пусть думает, что ты остыла, поняла, что была неправа, и готова вернуться в стойло. Это твой билет на свободу, Настя. Не облажайся. Веди себя как обычно.
— А если он... захочет меня? — спросила я, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Что мне делать?
Лоренцо помолчал несколько секунд.
— Тогда сделаешь это. — Голос его стал ледяным, и я физически почувнула, как по коже бегут мурашки. — Послушная девочка не отказывает. Ты должна вести себя так, как он привык. Как он любит. Без истерик, без слёз, без сопротивления. Если он захочет — ты позволишь. Это твоя цена за свободу, Настя. Ты готова её заплатить?
— Готова, — прошептала я.
— Сегодня, — сказал Лоренцо. — Ты делаешь всё, как договорились. Я жду тебя на кладбище. И Настя... — его голос стал тише, почти неслышным. — Держись. Ты сильная. Ты справишься. Я тебя не брошу. Обещаю.
Я сбросила вызов, сжимая телефон в дрожащих пальцах.
За окном вставало солнце. Новый день. День, который должен был стать последним в этом доме. В этой клетке. В этой жизни.
Я выпрямилась, стёрла с лица остатки слёз и пошла одеваться. Сегодня я буду улыбаться. Сегодня я буду послушной. Сегодня я сыграю свою роль лучше, чем когда-либо.
А завтра меня здесь не будет.
Где-то через полчаса в комнату вошла служанка. Она несла поднос — аккуратно, на вытянутых руках, будто боялась расплескать или уронить. Завтрак. Значит, Дамиан решил не выпускать меня из комнаты. Раз завтракать сегодня я буду не в обеденном зале, не рядом с ним, а здесь. В запертой чёртовой клетке.
Служанка прошла по комнате, поставила поднос на журнальный столик и выпрямилась, не поднимая глаз, собираясь уходить. Я подошла к ней, чувствуя, как внутри закипает отчаяние.
— Где Дамиан Викторович? — спросила я.
Она молчала. Смотрела в пол и не как не реагировала на меня.
— Где Дамиан Викторович? — повторила я сново и взяла её руку в свои ладони. Тонкое запястье дрожало под моими пальцами. — Мне правда очень важно знать, пожалуйста ответь мне... — почти умоляюще прошептала я.
Девушка выдернула руку, но глаз не подняла.
— Мне не велено с вами разговаривать, — сказала она глухо. Развернулась и вышла, прежде чем я успела открыть рот.
Я побежала к двери, схватилась за ручку в надежде выйти, но дверной замок щёлкнул. А мои попытки открыть дверь закончились в ту же секунду.
Я осталась одна. С тишиной. С этой тянущей, выматывающей неизвестностью.
Села на диванчик, обхватила колени руками и уставилась в стену. Что мне теперь делать? Как я могу попросить его — если его нет? Как я могу улыбаться и притворяться, если он даже не приходит?
Я перевела взгляд на завтрак. Сок, тосты, фрукты — всё выглядело аппетитно, но к горлу подступила тошнота при одном взгляде на еду. Я давно не ела — не могла, не хотела, не помнила, когда в последний раз нормально ела. Но сейчас, глядя на этот аккуратно сервированный поднос, я понимала: кусок в горло не полезет.
Я сидела, вслушиваясь в каждый шорох. Шаги по коридору — тяжёлые, размеренные. Охрана. Прислуга. Я различала их по походке. И каждый раз, когда слышала шаги, надеялась, что это он.
Шаги проходили мимо. Каждый раз.
Не знаю, сколько я так просидела. Час. Два. Время потеряло смысл. Я смотрела на дверь, на ручку, которая не поворачивалась, на замок, который щёлкал каждый раз, когда кто-то проходил мимо, проверяя, заперто ли.
А потом дверь открылась.
Он вошёл — неторопливо, уверенно, как входил везде. Как будто весь мир принадлежал ему. И комната, и я, всё вокруг.
Как всегда, идеальный. Свежевыбритый, от него пахло парфюмом — сандалом, древесиной, мускусом. Дорогой, опасный, чужой.
Сердце пропустило удар.
Вся моя решимость, вся злость, вся ненависть, которую я копила всю ночь, — всё это куда-то исчезло. Испарилось, как только он переступил порог. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается знакомая слабость. Та самая, которую я ненавидела в себе. Которая заставляла меня прощать, терпеть, возвращаться.
Он закрыл дверь. Не запер — просто прикрыл. И посмотрел на меня.
Я сидела, прижимаясь спиной к дивану, и смотрела на него снизу вверх. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели.
— Почему не ела ? — спросил он.
Я промолчала. Не могла выдавить ни слова.
Он подошёл ближе. Сел напротив, в кресло, и смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я чувствовала, как он прожигает меня насквозь. Как сканирует, оценивает, решает — наказывать или нет.
— Ешь, — сказал он. — Бледная как смерть, умереть с голоду решила ?
Голос спокойный, ровный. Ни намёка на то, что произошло вчера. Будто ничего и не было. Будто он не ударил меня. Будто не запирал в этой комнате на всю ночь.
Я взяла тост. Откусила. Жевала, не чувствуя вкуса.
Он смотрел. И я улыбнулась.
Улыбнулась, хотя внутри всё кричало. Улыбнулась, хотя хотелось разрыдаться. Улыбнулась, хотя каждый миллиметр моего тела сопротивлялся этой фальши.
— Спасибо, — сказала я тихо. — Вкусно.
Он кивнул. И в его глазах мелькнуло что-то — то ли удовлетворение, то ли облегчение.
Я продолжала жевать, давилась этим чёрствым тостом, и думала: «Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Я справлюсь. Я смогу».
А потом спросила — робко, неуверенно, опустив глаза:
— Дамиан... можно я сегодня съезжу на кладбище? К маме. Я хочу привезти свежие цветы. Я быстро. Пожалуйста.
Дамиан на удивление согласился сразу. Даже не задумался.
— Хорошо, — сказал он, словно ожидал что я попрошу именно это. — Поедешь с охранниками. У меня сегодня важная встреча, Влад нужен мне там. Справишься без него.
Я должна была обрадоваться. Всё шло по плану — именно так, как говорил Лоренцо. Дамиан отпускает меня, охранники не в счёт, на кладбище будет ждать машина, и я исчезну. Навсегда.
Но почему-то облегчения не было.
Сердце сжалось. В горле встал ком, который я не могла проглотить. Я смотрела на него — на его идеальный профиль, на его руки, которые совсем недавно сжимали меня прижимая к себе, на его губы, которые целовали меня так, что мир переставал существовать. И понимала, что через несколько часов всего этого не будет. Никогда.
Я должна была молчать. Должна была кивнуть, улыбнуться и сделать вид, что всё в порядке. Но слова вырвались сами, прежде чем я успела их остановить.
— Дамиан, — сказала я, и голос дрогнул. — Я... я хочу извиниться.
Он поднял бровь. Не удивился — скорее, заинтересовался.
— За вчерашнее, — продолжила я, опуская глаза. — Я не знаю, что на меня нашло. Столько всего свалилось... мама, похороны, ты... я не понимала, что делала. Я не должна была... набрасываться на неё. И так себя вести. Прости меня. Пожалуйста.
Слова давались тяжело. Каждое из них царапало горло, как наждак. Но я заставляла себя говорить. Потому что так надо. Потому что Лоренцо сказал — будь послушной. Улыбайся. Угождай. И потому, что я хотела это сказать.
Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала задыхаться от напряжения. А потом поднялся с кресла, подошёл и сел рядом. Близко. Так, что я чувствовала тепло его тела.
Его рука легла мне на волосы. Пальцы перебирали пряди — мягко, почти нежно. Я замерла, не смея дышать.
— Я всё понимаю, — сказал он, и голос его был спокойным, ровным. — Ты потеряла мать. Ты не спала ночь. Ты была не в себе. Это нормально.
Я почувствовала, как напряжение начинает отпускать. Может, он правда понял? Может, он не будет наказывать? Может мне не нужно уезжать ? Может, мы сможем...
Его пальцы сжались.
Резко. Сильно. Так, что волосы натянулись у корней, и голова дёрнулась назад. Я вскрикнула от неожиданности, но он не отпустил. Только наклонился ближе, и его голос — уже не спокойный, не ровный — прозвучал у самого уха, жёсткий, как сталь:
— Но это не значит, что в следующий раз для тебя всё закончится так просто.
Я смотрела в потолок, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Не от боли — от страха. От понимания, что он не изменился. Ни капли. Он не чувствует вины.
— Если ты ещё раз позволишь себе что-то подобное, — продолжил он, и каждый его шёпот врезался в сознание, как клеймо, — прошлые наказания покажутся тебе раем. Я не буду сдерживаться. Не будет никаких «я понимаю». Никаких поблажек. Ты меня поняла?
— Да, — прошептала я. Голос сорвался, превратился в жалкий, писклявый звук.
— Я не слышу.
— Да, Дамиан. Я поняла.
Он разжал пальцы. Резко, будто отбросил что-то грязное. Встал, поправил пиджак и направился к двери, даже не взглянув на меня.
— Выезжаешь через час, — бросил через плечо. — Не опаздывай.
Дверь закрылась. Замок не щёлкнул — он не запер меня. Но я всё равно чувствовала себя в клетке.
Я сидела, прижимая ладони к лицу, и пыталась дышать. Пыталась не разрыдаться. Пыталась убедить себя, что это ничего не меняет. Что я всё равно уеду. Что через несколько часов всего этого не будет.
Но внутри, где-то глубоко, что-то плакало. То, что всё ещё любило его. То, что надеялось. То, что сейчас умирало от его слов.
Я выпрямилась. Смахнула слёзы, которых не было. Встала, подошла к зеркалу, поправила волосы.
Улыбнулась своему отражению. Фальшиво. Натянуто. Но достаточно правдоподобно, чтобы никто не заметил.
Час. У меня есть час. И я больше не вернусь.
* * *
Машина плавно выехала за ворота особняка. Я сидела на заднем сиденье, прижимая к груди букет жёлтых роз, те которые купили по указанию Дамиана, по моей просьбе. В последнее время я начала замечать многие мелочи, которые раньше ускользали от моего внимания. Может, это взросление. А может, страх делает зрение острее.
Сейчас я заметила, что под пиджаком у водителя, в наплечной кобуре, тускло блеснул пистолет. Чёрный, короткоствольный, опасный. Я смотрела на это оружие и молилась — тихо, про себя, как не молилась никогда в жизни. Пожалуйста, пусть этот пистолет останется в кобуре. Пусть он не понадобится. Пусть никто не пострадает.
Мы ехали молча. Охранник не заговаривал, я не пыталась. В голове пульсировала одна мысль: «Я это делаю. Я правда это делаю».
Кладбище встретило меня холодным ветром. Он пробирал до костей, заставлял ёжиться, но я не чувствовала холода. Только эту ледяную решимость, которая росла где-то в груди, вытесняя страх. Погода была пасмурной, небо затянуло серыми тяжёлыми тучами, и вот-вот должен был пойти дождь.
Я придала букет жёлтых роз — больших, свежих. Жёлтые розы — символ прощания. Даже не сами розы, а цвет. Я не знала, почему выбрала именно их. Наверное, потому что прощалась. С мамой. С прошлой жизнью. С собой... И... с ним. Я оставила одну, на кровати, на моей стороне. Не знаю поймёт ли он, что это значит, но если поймёт, то уже будет поздно...
Я пошла к свежей могиле. Земля ещё не осела, венки стояли в изголовье, и я смотрела на эту чёрную, влажную землю и не могла поверить, что под ней — мама. Моя мама.
Я упала на колени. Розы выпали из рук, упали прямо на землю — жёлтые пятна на чёрном. А я закрыла лицо руками и заплакала. Не тихо, не сдерживаясь — навзрыд, как в детстве, когда разбила коленку и мама прижимала меня к себе и шептала: «Всё пройдёт, моя хорошая, всё заживёт».
Теперь некому было шептать.
Я наклонилась, вцепилась пальцами в холодную, сырую землю. Сжала её так, будто могла удержать. Будто могла вернуть. И прошептала — тихо, чтобы слышала только я и она и ветер:
— А сердце ? А сердце заживёт ? —Спрашивала я и прислушалась, будто бы ждала ответа — Я уезжаю, мама. Я уезжаю, потому что так будет лучше. По крайней мере, для меня. Наверное... — голос сорвался, слова застряли в горле. — Прощай.
Я подняла голову.
На другом конце кладбища, у ворот, стояла чёрная машина. Людей больше не было — только эта машина. Значит, это она. Лоренцо сдержал слово.
Я обернулась на охранника. Он стоял у машины, прислонившись к капоту, и курил. Сигарета тлела в пальцах, дым уходил в серое небо. Он смотрел на меня — безразлично, устало. Когда наши глаза встретились, он кивнул в сторону машины и бросил:
— Закругляйся. В машину. Я тут целый день с тобой сидеть не буду.
— Да, да, сейчас, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ещё пару минут.
Он, кажется, закатил глаза. Я не видела — но чувствовала спиной, как он раздражён. Как ему плевать на мои слёзы, на мою могилу, на мою боль. Я просто обуза, которую надо доставить обратно в клетку.
— Ну всё, хватит, — рявкнул он и оттолкнулся от машины, направляясь ко мне.
Я поняла: либо сейчас, либо никогда.
Я поднялась на ноги. И побежала.
Ноги сами несли меня по мокрой траве, между могилами, мимо крестов и памятников. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватывало, но я не останавливалась.
— Стоять! — заорал он сзади. — Стоять, я сказал!
Я не слышала. Не вслушивалась. Я видела только машину. Чёрную, блестящую, которая ждала меня. До неё оставалось несколько метров.
Выстрел.
Я не остановилась. Ноги продолжали бежать, хотя внутри всё оборвалось. Пуля просвистела где-то рядом — я не знала, куда она попала. Я не думала. Бежала.
Из чёрной машины высунулась рука с пистолетом. Я успела заметить профиль Лоренцо — сосредоточенный, холодный, чужой. Он целился.
В меня.
Я замерла на долю секунды, когда его палец нажал на курок.
Пуля пролетела мимо — в сантиметре от моего уха, обжигая воздух. И попала прямо в голову охраннику, который бежал за мной.
Тяжёлый звук падающего тела. Всё.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Смотрела, как Лоренцо открывает дверь машины.
— Настя, быстрее! — крикнул он. — Садись!
Я рванула к нему, упала на заднее сиденье, и дверь захлопнулась. Машина рванула с места, взвизгнув шинами. Я лежала на кожаном сиденье, тяжело дыша, и не могла поверить, что это произошло. Что я сделала это.
— Ты как? — спросил Лоренцо, поворачиваясь ко мне. Его голос был спокойным, будто он только что не убил человека.
— Я... — слова не шли. — Я в порядке.
— Молодец, — сказал он. — Ты справилась.
Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Не от страха — от облегчения. И от ужаса. Потому что я только что стала соучастницей убийства.
Но стоило ли это того ? И правильно ли я поступаю ?