Фантазерка

И дядя Паша будет героем дня.

Ребенок беспрерывно орал в приемной офиса, и у Павла стала раскалываться голова. Ему следовало помнить, что планы всегда нарушались, когда в них участвовала его сестра.

— Что происходит? — тихим голосом спросил Павел в интерком. Его легендарная невозмутимость покидала его, когда дело касалось детей, даже если они были его родственниками.

— Здесь... э... какая-то женщина. С ребенком и еще одним, совсем крошкой.

— Я знаю, кто они, — сказал Павел. — Почему ребенок так кричит?

— Вы знаете, кто они? — воскликнула Лариса, учуяв вроде предательства.

— Они не должны быть здесь. Они должны...

— Мисс! Простите! Вам не следует заходить сюда!

Но прежде чем Лариса успела его защитить, дверь кабинета распахнулась.

Несмотря на крик, издаваемый покрасневшим младенцем, на Павла вдруг снизошло небывалое умиротворение, когда он взглянул на женщину, стоявшую в дверях его святая святых.

Невзирая на оравшего малыша, прижатого к груди, и четырехлетнюю девочку, цеплявшуюся за край ее пальто, женщина держала себя с невозмутимым достоинством, словно прочный морской корабль, способный выдержать любой шторм, которому в данном случае, как казалось Павлу, был подобен визжавший младенец.

Племянница смотрела на него с явной неприязнью, и это вызвало в нем еще большее замешательство. В прошлый раз, когда Павел гостил у сестры в Анапе, он старался избегать пугавшей его любви племянницы, а дети, как кошки, очень чутко реагируют на такие вещи. Племянник же тогда существовал еще в виде большой выпуклости под свитером сестры, и никакой няни в доме не было.

Крики младенца и угрюмый вид племянницы не смогли отвлечь его от мысли о том, что такой женщины, как эта, он еще ни разу в жизни не встречал.

Конечно, Павлу Кузнецову были прекрасно известны совершенства противоположного пола. Его мир был наводнен женщинами со стройными, скульптурно вылепленными телами, с отбеленными зубами, с безупречной формы бровями, совершенным макияжем, сногсшибательными прическами и с одеждой, дышащей богатством и лоском.

Женщина, стоявшая перед ним, была, на его взгляд, воплощением няни. Чистенькая, без всякой косметики, в удобных туфлях и простой черной юбке, выглядывавшей из-под жутко помятого пальто. На одном черном чулке была стрелка — от лодыжки до колена. Для полноты картины не хватало только зонтика.

Она относилась к тому типу женщин, о которых он тут же забывал, один раз взглянув: синий чулок, всецело погруженный в утомительные заботы о детях. Впрочем, она была моложе, чем ему сперва показалось, и держала себя с таким достоинством, которое не могла скрыть никакая убогость в одежде.

Изысканный золотой медальон, висевший на шее, совершенно не сочетался со всем ее нарядом и подчеркивал белизну кожи.

А затем Павел заметил ее волосы. Волнистые и светло-русые, они были зачесаны назад, и лишь несколько локонов непослушно выбивались из густой копны. В них чудилось что-то дикое, экзотическое, цыганское.

Глаза ее, когда он в них заглянул, подчеркивали это ощущение. Они были потрясающе бирюзового цвета, а черные ресницы — такие длинные и пушистые, что им не требовалась никакая тушь.

Лицо ее на первый взгляд могло показаться простым. И все-таки в нем было нечто — возможно, непосредственность и свежесть, — что его интриговало.

Казалось, она явилась из мира его фантазий, в которых он мечтал о чем-то недостижимом, и вдруг это что-то стало материальным и ощутимым.

Павел отогнал от себя странные мысли и вернулся в реальность под громкий крик младенца. Ему достаточно было оглянуться вокруг себя, чтобы убедиться, что он — человек, у которого есть уже все, включая восхищение и обожание женщин в тысячу раз привлекательнее, чем та, которая стояла перед ним.

— Мой дядя ненавидит нас, — заявила его племянница Настя в тот момент, когда Павел пытался очаровательно улыбнуться няне. Было бы недурно испытать свои чары на ком-то столь нравственном перед предстоящими переговорами с Вольскими о продаже их любимых земель на Гизель-дере.

— Настя, это очень грубо, — сказала няня. Голос се был низкий, хрипловатый — такой же реальный, как она сама. И в нем звучала чувственная нотка — неожиданная для синего чулка.

— Конечно, я нисколько не ненавижу вас, — сказал Павел, раздосадованный тем, что вынужден оправдываться перед девочкой, которая досаждала ему год назад. — Я растерялся при виде вас. Вот в чем разница.

Он попытался изобразить улыбку. Губы няни изогнулись, и свободная рука ее дотронулась до медальона.

— Вы ненавидите нас, — твердо сказала Настя. — И зачем только маме и папе понадобилось отдохнуть от нас?