Эпилог
— Мы можем никуда не ехать и остаться здесь, – повторяю я Юле в который раз. – У тебя еще целый семестр впереди.
— Дань, поехали, – она смотрит на меня своими невероятными серо-зелеными глазами, в которых я вижу спокойную уверенность. – Твой отец в больнице и тебе надо к нему. А я все равно не горю желанием здесь доучиваться.
Я знаю, что Юля не врет. Я уже в курсе, как моя любимая художница выглядит, когда она чем-то вдохновлена: тогда ее взгляд сверкает, все руки до локтя испещрены пятнышками краски, а еще она забывает и про еду, и про сон, потому что готова рисовать запоем. Так вот, кажется, лондонский университет ее и правда не вдохновляет, особенно в том, что касается самих лекций и практических занятий. Зато она рисует своих сокурсников, у нас дома уже целая галерея портретов: там и широко улыбающаяся темнокожая девушка с крупными чертами лица, и тонкий, как кузнечик, кореец, и рыжий веснушчатый ирландец.
Не ревную ли я? Конечно, ревную. Но вижу, как Юле нравится рисовать людей, и ради ее счастья стараюсь сдерживать того дикого ревнующего дракона, который живет во мне и жаждет, чтобы мое сокровище не отходило от меня ни на шаг.
— Да, я понимаю, – я все еще колеблюсь, нажимать ли кнопку на сайте, завершая покупку авиабилетов в Москву. – Но можно же не учиться. Просто будем жить тут вдвоем. Я работать, ты рисовать… Хорошо же было.
Наверное, я подсознательно боюсь возвращения. Было таким облегчением отсечь от себя весь мир и все наше прошлое, оказаться с Юлей в незнакомом городе, в этой маленькой комнате, и просто жить, начав все сначала.
Это были невероятные полгода. Мы столько времени проводили в постели, наслаждаясь друг друг другом, мы столько гуляли, изучив все закоулки Лондона, мы столько разговаривали и спорили, переходя на поцелуи, когда не хватало аргументов. Мы столько смеялись, пока учились готовить, и так гордились собой, когда начало что-то получаться. У нас даже появились свои коронные блюда! У Юли жареная картошка, а у меня спагетти с креветками. А вот блины так и остались недостижимой вершиной кулинарного мастерства. Мы забили после пятой неудачной попытки и просто заказывали их в одном русском ресторанчике, когда хотелось чего-то вкусного.
Мне кажется, я никогда не чувствовал себя таким счастливым, как здесь. Таким свободным, таким сумасшедшим, таким влюбленным…
Что если все это кончится, когда мы вернемся?
Юля как всегда понимает меня даже лучше, чем я сам, потому что подходит и обнимает со спины, пристраивая свой подбородок мне на плечо. От ее пахнет свежо и сладко – и член привычно тяжелеет только от ее запаха. Как же сильно я ее хочу. Всегда. И чем дальше, тем больше: эта связь становится только сильнее со временем.
— Если мы вернемся, ничего между нами не поменяется, – говорит она мягко. – А твой отец… Дань, ты же сам себе не простишь, если не приедешь к нему.
Может, я неправ, но я ничего не чувствую при мысли о том, что у отца случился инсульт и он теперь в больнице. Ни страха, ни злорадства – ничего. Впрочем, Юля права: как минимум, навестить я его должен. Но это не причина для возвращения.
Причина может быть только одна.
— Моя хорошая, в больницу я могу и один слетать. Через пару дней уже снова тут буду. Поэтому просто ответь мне честно: ты сама – вот ты – хочешь вернуться?
Я поворачиваю голову, смотрю на Юлю, которая задумчиво прикусывает свою пухлую нижнюю губку, а потом решительно кивает.
— Да. Хочу.
— Значит, вернемся, – я быстро целую ее и уже без всяких сомнений нажимаю на кнопку «купить».
В аэропорту нас встречают Зак Громов и его невеста. Невеста – фигуристая блондиночка Лия – сразу же бросается на шею Юле, и они обнимаются как разлученные в детстве сестры. Мы с Заком ухмыляемся друг другу и крепко пожимаем руки. За эти полгода совместной работы я еще больше убедился в том, что голова у Громова работает как надо, а сам он надежный как швейцарский банк. Плюс выяснилось, что его язвительные и саркастичные шуточки отлично сочетаются с моим чувством юмора, да и вообще, что общего у нас гораздо больше, чем я думал.
— Я снял вам на месяц квартиру, как ты просил, вот ключи, – Зак вкладывает мне в руку связку. – Выбирал на свой вкус, так что если не зайдет, просто новую найдешь. Я пока договор долгосрочной аренды не заключал, так что время подумать есть.
— Спасибо.
— Тачку будешь себе брать?
— Пока не решил, – уклончиво отвечаю я.
Громовы хорошо платят за работу, и деньги у меня сейчас есть, но сначала надо все хорошенько прикинуть.
Ребята довозят нас до нашей новой квартиры, мы прощаемся, договорившись встретиться завтра и поужинать вместе. Юля, уставшая после перелета, отправляется спать, а я беру такси и еду в больницу. Частная палата, круглосуточное наблюдение и… отец, не похожий сам на себя, бледный и весь в трубках.
— … необратимые изменения мозга… вряд ли он когда-то сможет говорить…надежда, конечно, есть всегда, но…
От слов врача у меня внутри все сжимается. Да, отцу было всю жизнь наплевать на меня, я был для него просто инструментом для достижения целей, но все же это мой отец. И невыносимо его – сильного, властного и не старого еще в общем человека – видеть в состоянии овоща.
Я сижу какое-то время у его постели и держу отца за руку. Пытаюсь вспомнить что-то хорошее, что нас с ним связывало, но ничего не приходит на ум. Из счастливых воспоминаний у меня только те, что связаны с мамой. Ее смех, когда мы играли в прятки в саду, ее цветочный запах духов, когда она меня обнимала. Я не знаю, зачем она вышла замуж за отца и что это было, расчет или любовь, но, кажется, счастлива она с ним не была. Был ли он сам счастлив, постоянно гоняясь за новыми и новыми нулями на банковском счете, я тоже не знаю. Возможно, никогда теперь и не узнаю. Но я точно не хочу идти его дорогой.
А на следующее утро мне звонит незнакомый номер.
— Дань? Привет.
— День добрый, – хмуро отзываюсь я, выходя из спальни, чтобы не будить уютно сопящую Юлю. – А кто это?
— Олег Нестеров.
— Нестеров? – что-то отзывается в памяти, но очень смутно. – Не знаю такого.
— Я сын Екатерины Нестеровой, это двоюродная сестра твоего отца.
— А, тетя Катя, – вдруг вспоминаю я, хотя виделись мы лет сто назад. – Ну привет, Олег Нестеров. Чего ты хотел?
— Встретиться. Поговорить.
— Зачем?
На том конце трубки раздается вздох.
— Твой отец написал завещание в мою пользу, а еще назначил меня своим и.о., если что вдруг случится. А так как он сейчас недееспособен, то надо что-то решать с управлением «НДК». Мне звонили из совета директоров вашей корпорации, и… Может, лучше встретимся, Дань?
— Давай, – неохотно соглашаюсь я.
Олег оказывается худым белобрысым мужиком в дорогих шмотках и с прилизанными волосами. Он сразу берет быка за рога и предлагает мне выкупить его долю акций, которая перейдет к нему после смерти отца.
— Отец еще не умер, – цежу я сквозь зубы.
— Но и управлять компанией он теперь не может. От меня хотят каких-то ответов и решений, а я ничего в этом не понимаю, – признается Олег. – Мне было бы проще продать это все тебе, ты же шаришь в этом, правда? А уж с деньгами я бы нашел что делать. Ну, что скажешь?
Я зло комкаю салфетку, пытаясь как-то справиться со своей яростью. Серьезно, отец? Ты настолько не хотел, чтобы мне достался хоть один процент акций, что предпочел отдать все какому-то дальнему родственнику, который нихрена не разбирается в нашей работе? Предпочел выстрелить себе в ногу, поставив под угрозу целую корпорацию и тысячи людей, которые там работают?
Или ты просто думал, что будешь жить вечно?
— Нет, Олег, выкупать я ничего не буду, – твердо говорю я. – У меня нет на это ни денег, ни желания. Ебись сам. Когда отец на тебя оформлял наследство, ты же не был против, правда?
Он мрачно молчит.
— Но ты можешь нанять меня на работу, – добавляю я бодрым голосом. – Консультантом. Я расскажу тебе, кого поставить на ключевые позиции, с кем заключать договоры, и обрисую примерный план работы на год.
— Круто, – веселеет Олег. – Считай, ты принят.
— Отлично. Зарплата вот такая.
Я беру еще одну салфетку, пишу на ней цифру и пододвигаю к нему.
— Ты охуел что ли? – мой троюродный братец вытаращивает глаза.
— Дело твое, – я пожимаю плечами. – Можешь сам встать во главе компании. Можешь поискать того, кто в этом разбирается лучше меня. Как хочешь.
Я не прощаясь ухожу, а через два дня мне звонит Олег и цедит в трубку, что согласен на мои условия.
— Ты рад, – не спрашивая, а утверждая, говорит Юля, когда вечером мы лежим, обнявшись.
— Рад.
— У Громовых была скучноватая для тебя работа, да? – улыбается она, и я снова поражаюсь ее проницательности.
— Есть такое, – соглашаюсь я и целую ее в висок, тонко пахнущий цветами. – Я устал от однотипных задач. Плюс они меня все равно полностью не загружали, так что пока я останусь и у них, и в НДК. А потом, может, еще где-то поработаю. В роли консультанта можно будет переключаться на разные проекты, и да, меня это очень радует. А еще я рад, что благодаря мне компания не полетит в жопу. Там работает слишком много людей, они не виноваты в том, что мой отец… Ладно, не будем о нем.
— Тогда, может, имело смысл все же выкупить акции у этого Олега? – осторожно спрашивает Юля. – У меня есть то, что мне тогда перевел папа, плюс…
— Нет, – резко отвечаю я. – Твои деньги – это твои деньги.
— Они наши, – возражает Юля, недовольно поджав губы.
— Неа, моя хорошая. Наши – это те, которые для нас заработал я, – ухмыляюсь в ответ. А потом уже серьезно добавляю: – На самом деле я и не хочу быть владельцем. Роль консультанта меня устраивает больше, потому что она дает свободу. Не я работаю на корпорацию, отдавая ей все свое время и силы, а она мне платит за заранее оговоренное количество часов, которое я ей посвящаю. Я хочу быть хозяином своей жизни и сам решать, что мне делать: работать в офисе над интересной задачей или укатить с тобой на две недели на море.
— Наверное, ты прав, – через паузу отзывается Юля.
— Я всегда прав, – довольно ухмыляюсь я.
— Боже, ну какой же ты самоуверенный, Даня! – закатывает глаза она и швыряет в меня подушкой. Я ловлю ее, отбрасываю в сторону и прижимаю Юлю к себе.
— Я такой, ага. Но ты ведь все равно меня любишь?
— Люблю, – выдыхает она, и в ее голосе больше нет и намека на шутку. – Люблю сильнее всего на свете.
У меня перехватывает горло, и я целую свою любимую девушку так, чтобы и она тоже поняла: дороже ее у меня никого нет и не будет. Она весь мой мир. И я сделаю все, чтобы она была счастлива.
Юля
Мне всегда казалось очень абстрактным понятие «родины», а ностальгия виделась мне немного надуманным и наигранным чувством. Ну неужели, думала я, за границей ты действительно ходишь и тоскуешь по каким-то там берёзкам или родным полям?
Но, прожив полгода в чужой стране, я вдруг в полной мере ощутила, что это такое – соскучиться по родине. Соскучиться по тому, чтобы все люди вокруг тебя говорили на твоем языке. Соскучиться по знакомой еде, соскучиться по немногочисленным друзьям, соскучиться по понятной медицине и привычной погоде. Оказывается, дело вовсе не в березках. А кое в чем другом.
Так что я не врала Дане, когда говорила ему, что хочу вернуться. Я понимала, почему его напрягает это решение, и сама немножко боялась, не изменится ли наша жизнь после возвращения, но мне надо было: кроме всего прочего, я еще и очень вымоталась от учебы. Меня утомило засилье современного искусства, на которое брали курс в Лондонском университете. Нет, я ни в коем случае не принижаю значимость современного искусства: это очень важно – быть на волне и искать новые формы, но проблема в том, что я уже нашла свою форму, и других мне не надо.
И да, мое направление – это классическая живопись, которая может кому-то показаться скучной, но я не могу работать в другой манере. Я хочу писать людей, хочу создавать те самые классические портреты маслом, акрилом и акварелью, потому что это именно то, что меня заряжает и вдохновляет. Забавно, что как раз тот жанр, который у меня никогда не получался, сейчас оказался тем, чему я бы хотела посвятить всю свою жизнь.
Мне хочется, чтобы благодаря моим работам люди увидели красоту, чтобы они увидели, что красота бывает разной. Толстый или худой, со светлой или темной кожей – все это красиво. Прямые или кудрявые волосы, рыжие, чёрные или седые, и даже вообще без волос – во всём этом есть красота. Индивидуальная, настоящая, живая. Я готова искать красоту в каждом человеке, я готова искать её всю жизнь – это то, что меня вдохновляет и дает мне энергию.
И поэтому когда я, ещё сидя в Лондоне, увидела, что идёт сбор заявок на грант, в рамках которого можно будет ездить по всей России и рисовать портреты женщин разного возраста и разных национальностей, то сразу же подала туда заявку. Результаты ещё не объявили, поэтому я пока ничего не говорила Дане, но это тоже была одна из причин, по которой мне хотелось вернуться.
Я хотела вернуться и к нашим занятиям с Георгием Исаевичем. Я зашла к нему в гости с подарками из Лондона и с новыми работами, мы с ним замечательно посидели за чаем с конфетами, но он меня расстроил, сказав, что заниматься со мной больше не будет.
— Ты уже сложившийся художник, Гаврилина, – сказал он в своей обычной грубоватой манере, как будто ругал меня, а не хвалил. – У тебя и раньше был свой стиль, но за эти полгода ты прям набила руку и окончательно сложилась как творец. Учить тебя теперь только портить. Работай дальше сама, девочка. Как видишь, как чувствуешь. Нужен будет совет – приходи, а так все. Сама, сама! И кстати, если надумаешь продавать работы, у меня есть контакты, обращайся. Поверь, твои вещи очень хорошо бы брали в частные коллекции.
— А за сколько примерно? – задумчиво спросила я, а потом поперхнулась чаем, услышав сумму.
Ничего себе! Несмотря на то, что я уже чувствовала себя художницей, я как-то не думала, что мои работы могут купить за действительно достойные деньги, а не просто за пару тысяч на авито.
— Я подумаю, – сказала я.
Несмотря на то что Даня великолепно справлялся с тем, чтобы обеспечивать нас обоих, мне было бы приятно ощутить, что моими картинами тоже можно зарабатывать. Ведь это тоже определённый эквивалент признания, правда? За ерунду не заплатили бы столько денег.
В общем, от Георгия Исаевича я уходила с приятным чувством собственной значимости.
Забавно, что встреча с ним мне далась очень легко, и ему я позвонила на следующий день после приезда, а вот на то, чтобы написать маме или сестре, у меня уходит целых полторы недели.
Я переживаю и мучаюсь, потому что не знаю, как на меня отреагируют мои близкие. Простят меня? Захотят увидеться? Как у них вообще дела? Не скучают ли по мне родители? Как они приняли тот факт, что Леля так и не вышла замуж за отца Яра? Где она вообще сейчас?
Я не знаю. Из соцсетей Леля пропала, а общаться мы по понятным причинам перестали.
Но, может, пора сделать первый шаг навстречу?
«Я вернулась. Можем увидеться, если вы хотите».
Именно такое сообщение я отправляю родителям и сестре после долгих раздумий.
Папа не отвечает ничего. Зато пишет мама.
«Одна вернулась?»
«Нет»
«Понятно. У тебя всё хорошо?»
«Да, спасибо»
«Хорошо»
И всё. Больше мама мне ничего не отвечает.
Я тихонько плачу после этого сообщения, потому что… Потому что да, я надеялась, что родители успокоятся и примут меня. Примут меня вместе с Даней, поймут или хотя бы попробуют понять. Но, кажется, я ошибалась.
От сестры я тем более не жду никакого ответа. Все же я очень сильно её обидела и в каком-то смысле поломала ей жизнь. Врагу не пожелаешь оказаться брошенной за несколько дней до свадьбы.
Но тем сильнее мое удивление, когда через три дня после моего сообщения у меня высвечивается на экране её номер.
— Привет, – робко говорю я, все ещё не веря, что Лёля готова говорить со мной.
— Привет, – это и правда её голос. Но какой-то непривычный, более мягкий что ли.
— Как ты?
Мы спрашиваем это одновременно и тут же смущенно смеемся. Атмосфера немножко разряжается.
— Я вернулась, – первой говорю я. – У меня всё хорошо. Решила в Лондоне не учиться, это не совсем моё оказалось. Так что просто рисую портреты и живу жизнью свободного художника.
— Одна вернулась? – осторожно интересуется Лёля.
— Нет, мы с Даней вместе, – честно сообщаю я, не видя смысла в том, чтобы врать.
— Хорошо, – выдыхает Лёля, и я не могу понять по её голосу, как она к этому относится.
Но дальше я удивляюсь ещё сильнее, потому что она вдруг добавляет:
— Прости.
— За что? – непонимающе спрашиваю я, чувствуя в этом какой-то подвох.
Лёля тяжело вздыхает.
— За… Да за все, наверное. За то, как с тобой обращалась. За то, каких слов тебе наговорила. Не то чтобы я так в тот момент не считала… Считала. Просто сейчас… Сейчас я уже не думаю, что была права.
Меня это так поражает, что я какое-то время даже не могу ничего сказать.
— Спасибо, – наконец тихо говорю я, и на глаза у меня сами собой наворачиваются слёзы.– Я тоже до сих пор чувствую себя виноватой перед тобой.
— Ну знаешь, если уж Милохин ради того, чтобы быть с тобой, отказался от наследства, значит, он действительно тебя сильно любит, – чуть болезненно усмехается Леля. – Боюсь, я бы с этим уже ничего не смогла сделать.
— Давай встретимся! – вдруг вырывается у меня.
Это не дань вежливости, я на самом деле хочу увидеть сестру. Мне кажется, что-то в ней поменялось.
— Я сейчас не в Москве.
— А когда вернешься?
— Юль, – она вздыхает, – я пока не знаю, вернусь ли сюда вообще, но если вернусь, то буду рада встретиться. Наверное.
Это последнее слово, добавленное её знакомым язвительным тоном, убеждает меня в том, что я всё-таки разговариваю со своей сестрой, а не с её двойником. Меня это странным образом успокаивает.
— У тебя всё хорошо? – спрашиваю я.
— Ты знаешь, это странно, но да, – отвечает Лёля задумчиво. – Я встретила одного человека… Долго рассказывать, но теперь, кажется, всё действительно хорошо.
— Я очень рада за тебя.
— Рада, но не от всего сердца? – насмешливо переспрашивает сестра, и я тихонько смеюсь.
Узнаю Лелю!
Кажется, все не так уж и плохо. Возможно, у нас даже получится подружиться. Кто знает?
Я прощаюсь с Лелей,
договорившись созвониться на следующей неделе, и на душе у меня тепло.
В обед с работы возвращается Даня, и мы с ним идём гулять. Зак и Лия предлагали сегодня вместе посидеть в новом итальянском ресторанчике, но мы отказались. Захотелось провести время вдвоём.
Пока Даня покупает нам кофе в кофейне, я быстро проверяю почту и вдруг вижу там письмо от организаторов того самого гранта, на который я подавала документы. Трясущимися пальцами открываю его и… Да! Мое имя есть в списке! Теперь нужно отправить им сканы паспорта, ИНН, данные банковского счёта и… И в следующем месяце я полечу на Чукотку, именно оттуда начнётся мой портретный тур.
— Что-то случилось? – подозрительно спрашивает Даня, когда возвращается с двумя стаканчиками кофе. – Ты так сияешь.
— От тебя ничего не спрячешь, – смеюсь я и рассказываю ему про грант, немножко опасаясь его реакции.
Даня и правда хмурится, узнав, что все это время я скрывала от него то, что подала туда документы, но тут же добавляет, что он очень мною гордится. По его взгляду, полному восхищения и любования, видно, что он не кривит душой. Боже, какой же красивой и талантливой я отражаюсь в его глазах! Если бы не он…
— Это твоя заслуга, Дань, – говорю я серьезно и абсолютно искренне. – Это ты так сильно веришь в меня, что все остальные тоже начинают верить.
— Я просто очень люблю тебя, Юль, – говорит он таким тоном, как будто это всё объясняет.
И ведь это действительно всё объясняет.
— Ты не против, что мне придётся уехать на две недели, а потом вернуться домой и снова уехать?
— Ну я, если честно, не в восторге, – признается Даня. – Но, с другой стороны, эти две недели я постараюсь ударно поработать, чтобы в следующую поездку уже отправиться вместе с тобой. И еще. На Чукотку я отпущу тебя только при одном условии.
— Каком?
— Ты поедешь туда не как Гаврилина. А как Юлия Милохина. Согласна стать моей женой, Анюта?
Внезапно вышедшее из-за туч зимнее солнце заставляет сапфиры на тоненьком золотом колечке вспыхнуть ярким синим пламенем. И все равно оно не такое яркое, как глаза моего будущего мужа. Я обязательно нарисую его взгляд, наверное, в сотый уже раз, потому что это самое красивое, что я когда-либо видела в жизни.
— Почему ты плачешь, моя хорошая?
— Потому что я согласна, – говорю я, всхлипывая.
— Ну понятно, что я не подарок, но, если честно, не ожидал, что ты прям настолько расстроишься, – ухмыляется Даня и тут же получает от меня подзатыльник.
— Дурак ты, – смеюсь я, вытирая слезы, пока они не замерзли.
— Не дурак, а твой муж вообще-то! Выбирай выражения, Юля! – грозно сдвигает он брови, но обнимает при этом так нежно, что мое сердце плавится, словно забытая под солнцем масляная пастель.
Мы целуемся на набережной холодными от ветра губами, смеемся, сталкиваемся носами, и я уверена в том, что у нас все получится. Мы точно сможем нарисовать себе счастье, живое, настоящее и теплое. Одно на двоих.
Конец!)