Без доверия нет любви

Воздух в будущей детской пахнул краской, деревом и чем-то неуловимо новым — как запах только что распечатанной книги о жизни, которую мы осмелились начать писать с чистого листа. Я сидела, скрестив ноги, на только что привезённом огромном мягком ковре, выбирая образцы ткани для балдахинов. Одной рукой, совершенно машинально, я гладила живот — плоский для постороннего глаза, но для меня уже полный, тяжёлый, живой. Там, под ладонью, тикали двое. Мои самые храбрые, самые беззащитные союзники.

Марко, стоя у стены, вёл тихий, технический разговор с прорабом о прокладке дополнительных электрических цепей для ночников и радионянь. Он говорил спокойно, деловито. Это был не босс, отдающий приказы. Это был мужчина, глубоко погружённый в прагматику будущего отцовства. Эта картина была таким хрупким чудом, что я ловила себя на мысли: вот он, тот самый «воздух», о котором я говорила. Не клетка. Просто жизнь. Сложная, опасная, но — жизнь.

Пузырь этого хрупкого мира лопнул со звуком, которого не было. Просто в дверном проёме возник Адриано. И выражение его лица заставило моё сердце сделать болезненный кульбит и застыть где-то в районе горла. Это было не обычное сосредоточенное спокойствие. Это была настороженная, почти отчаянная серьезность. Он смотрел прямо на меня, и в его глазах читалось нечто вроде сочувствия, смешанного с готовностью к худшему.

А— Изабелла, — его голос был тише обычного, резанул тишину, как бумага. — Тебя ищут. Внизу.

«Меня ищут» — странная формулировка. Не «пришли гости», не «к тебе приехали». Ищут. Как потерянную вещь. Как беглянку.
Ледяная струйка страха пробежала по спине.

М— Кто? — спросил Марко, его голос мгновенно лишился всякой мягкости, став плоским и опасным. Он уже отстранился от прораба, всё его внимание теперь было подобно лучу прожектора, направленному на Адриано.

Адриано сделал едва заметную паузу, его взгляд снова перешёл на меня.
А— Твоя сестра. Аделина. И брат, Алессандро. Они... — он слегка запнулся, — они довольно настойчивы. Охранники на въезде пропустили их только после того, как Аделина пригрозила вызвать полицию и поднять шум в прессе о похищении.

Воздух вырвался из моих лёгких со свистом. Мир за окном, солнечный и безмятежный, на мгновение поплыл.
Аделина. Алессандро.
Имена вонзились в сознание не как слова, а как воспоминания, обёрнутые в колючую проволоку. Аделина — старшая, с её строгим но в тоже время мягким характером, мягким смехом, с её вечным «я же тебе говорила». Алессандро — младший, но всего на год, с которым делила всё, от школьных тайн до мечтаний о будущем. Из которого я вычеркнула себя одним молчаливым исчезновением.

Они нашли меня. Самое чистое, самое болезненное напоминание о том, кем я была до того, как мир сузился до размеров этой роскошной крепости.

М— Полиция? Пресса? — Голос Марко был тихим, но в нём зазвенел тот самый, ледяной металл, который предвещал бури. Он уже не был будущим отцом, выбирающим ткань. Он был главарём клана, чьи границы нарушили.
А— Улажено на уровне, — быстро сказал Адриано. — Но они здесь. В гостевой гостиной. Отказались ждать. Аделина заявила, что не уйдёт, пока не увидит сестру живой и невредимой. Лично.

«Живой и невредимой». Фраза отдалась эхом унижения. Для них я была жертвой. Пленницей. Безумной девочкой, попавшей в лапы к монстру. Они не знали о ночных разговорах, о хрупких перемириях, о совместных планах на детскую. Они видели только высокие стены, охранников и громкое, страшное имя владельца всего этого.

Марко повернулся ко мне. В его глазах бушевала буря: ярость от вторжения, холодный расчёт о последствиях, и... что-то ещё. Вопрос. Он смотрел на меня, на мою бледность.
М— Изабелла, — сказал он, и в его голосе прорвалась та самая, редкая неуверенность. — Это твоё решение. Я могу велеть вывести их. Без скандала. Или... ты хочешь их видеть?

Я поднялась. Ноги были ватными, но держали.
И— Они мои родные, Марко, — сказала я, и мой голос прозвучал странно ровно в моих собственных ушах. — Они пришли за мной. Значит, им было страшно. Я должна пойти.

Я увидела, как его челюсть напряглась. Он хотел спрятать меня, оградить, как он делал это всегда. Но новые правила, тот самый «фундамент», который мы только начали строить, требовал другого.
М— Я пойду с тобой, — заявил он, и это не было предложением.
И— Нет. — Я покачала головой, делая шаг к двери. — Это будет выглядеть как... подтверждение их худших подозрений. Что ты контролируешь мой каждый шаг. Я пойду одна. - я встретилась с ним взглядом.

Воздух в гостиной был густым от невысказанного. От тех самых слов, что висели между нами 4 месяцев, с тех пор как мир разлетелся на осколки. Я вошла и остановилась, чувствуя, как земля под ногами — та самая, что только начала твердеть в этой странной новой жизни — снова поплыла.

Передо мной стояли не просто брат и сестра. Стояли живые воплощения моего разбитого прошлого. Аделина — всё такая же безупречная, но теперь я видел в этой безупречности не стиль, а доспехи. Доспехи, которые она носила годами, пока я наивно думала, что её жизнь — это светские рауты и счастливое материнство. Алессандро смотрел на меня глазами, в которых смешались боль, упрёк и облегчение. Он был мостом между двумя берегами, и этот мост трещал по швам.

А— Изи, — наконец произнесла Аделина. Её голос был ровным, но в нём не было прежней, уверенной теплоты. Была осторожность. Как будто она подходила к раненому зверю, который мог взвыть от боли.
И— Аделина, — ответила я, и моё собственное имя в её устах звучало теперь как обвинение. — Угроза прессой — это сильно. Ты всегда знала, как произвести впечатление.

Алессандро заёрзал, но Аделина даже бровью не повела.
А— Когда все другие двери заперты, стучат в ту, что может открыться от шума, — парировала она. Её взгляд, тот самый, пронзительный и аналитический, медленно скользнул по мне. Он задержался на моей позе — сцепленные руки, инстинктивно прикрывающие ещё неочевидный для посторонних изгиб. На моей простой одежде, так не соответствовавшей роскоши залов. На отсутствии страха в глазах. И в её собственном взгляде что-то дрогнуло. Она поняла всё. Сразу. Не как сестра, а как... как коллега по несчастью. Как человек, который знает цену этому миру.

А— Ты выглядишь... целой, — сказала она, и в её голосе прозвучала странная нота. С облегчением.
И— Удивительно, учитывая обстоятельства, — не удержалась я от яда.

Алессандро не выдержал:
Ал— Изи, хватит! Мы не для перепалок приехали! Мы 4 месяца не спали! Мы думали, тебя убили, или продали, или... — его голос сорвался. — А ты тут... в его логове. И даже не позвонила! Один звонок! «Жива, всё хорошо»! Мы же семья!

Его слова, полные неподдельной боли, ударили сильнее любых упрёков Аделины. Я сжала губы, чувствуя, как комок подступает к горлу.
И— Я не могла позвонить, — выдохнула я. — Потому что как только я открыла бы рот, вы оба примчались бы сюда с крестовым походом. И всё стало бы только хуже. Для всех.

Ал— Хуже? — Алессандро засмеялся, но смех был горьким. — Хуже, чем это? Ты в плену у...
А— Она не в плену, Алессандро, — тихо, но чётко перебила Аделина. Она всё ещё смотрела на меня, и теперь в её глазах читалась не просто оценка, а... усталость. Бесконечная, выгоревшая усталость. А— Посмотри на неё. На её глаза. Это не глаза заложницы. — Она сделала шаг ближе, и её следующий вопрос прозвучал не как обвинение, а как констатация страшной, общей для нас правды: — Он знает?

Тишина повисла густая, как смола. Алессандро посмотрел на неё, не понимая. Но я поняла. О чём. И от этого вопроса вся моя ярость на миг схлынула, обнажив ту же самую, леденящую душу усталость.
И— Да, — тихо ответила я. — Теперь знает.

Аделина закрыла глаза на долю секунды, будто принимая удар.
А— Господи, — прошептала она. Когда она открыла их снова, в них не было осуждения. Был ужас. Ужас человека, который знает, что такое битва за наследников в их мире. — Изабелла... ты понимаешь, что ты теперь? Ты перестала быть просто девушкой. Ты даже перестала быть просто... его женщиной. Ты стала территорией. Стратегическим активом. Живым, дышащим полем боя. И он или она... — её взгляд упал на мой живот, — станут самыми ценными пешками в игре, которую ты даже не до конца понимаешь.

Её слова были отравлены знанием. Но в них не было злорадства. Была горькая, бесконечно печальная ясность.
И— А ты понимаешь? — вырвалось у меня, и голос задрожал. — Понимаешь, каково это? Узнать, что вся твоя жизнь, все твои представления о семье, о безопасности... всё это было красивой картинкой, нарисованной поверх чёрной дыры? Что твоя старшая сестра, которой ты доверяла больше всех на свете, годами жила в аду и делала вид, что на небе светит солнце? Ты думала, что, скрывая от меня правду, ты меня защищаешь? Ты сделала меня слепой, Аделина! Слепой и беззащитной, когда этот мир наконец настиг и меня!

Слёзы, которых я не хотела показывать, предательски выступили на глазах. Аделина побледнела ещё больше. Казалось, мои слова ударили её физически.
А— Я хотела, чтобы у тебя был выбор! — её голос впервые сорвался, в нём прорвалась та самая, долго сдерживаемая агония. — Настоящий выбор! Не между плохим и ужасным, а между... между медициной и юриспруденцией! Между поездкой в Рим или в Париж! Я каждый день видела, как этот мир перемалывает людей. Видела, как он крадёт души. И я мечтала, чтобы он никогда не коснулся тебя. Чтобы ты смеялась над глупыми сериалами, а не училась читать угрозу во взгляде за ужином. Чтобы ты выбирала платье на свидание, а не анализировала, не подслушивает ли официант!
Она провела рукой по лицу, и это был жест невероятного отчаяния.
А— Да, я лгала. Каждый день. Каждую нашу встречу, каждую прогулку с Фредо. И каждая эта ложь обжигала меня изнутри. Но когда ты улыбалась, когда рассказывала о своей учёбе, о своей «нормальной» жизни... я думала, что оно того стоит. Что я плачу свою цену за твой свет. А потом... — её голос опустился до шёпота, полного саморазрушения, — а потом ты встретила его. И моя ложь не защитила тебя. Она... она бросила тебя в этот омут с завязанными глазами. И за это я буду ненавидеть себя до конца своих дней.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Даже Алессандро замер, осознавая глубину этой драмы. Это была не ссора. Это было признание в непоправимой ошибке, продиктованной любовью.

Ал— Аде... — начал Алессандро, но слова застряли у него в горле.
А— Она права, Сандро, — Аделина сказала, глядя на меня полными слёз глазами. — Во всём права. Я пыталась построить ей стеклянный замок. А когда он разбился, она порезалась об осколки сильнее всех. Прости меня. Не за то, что скрывала правду. За то, что моя попытка спасти тебя... привела тебя сюда.

Моя ярость иссякла, оставив после себя пустоту и щемящую боль. Я смотрела на свою сестру — сильную, умную, сломленную своей же гиперопекой. Мы обе были жертвами. Просто разных частей одной и той же войны.

— Я понимаю. Понимаю, почему ты это сделала.

Аделина кивнула, смахнула предательскую слезу с резко двинувшейся щеки.
А— Мне не нужно прощение сейчас. Мне нужно знать, что ты теперь не одна. — Она вытащила из сумочки ту самую, простую визитку. — Это номер. Чистый. Его знаю только я и Алессандро. Это не для сестринских болтовен. Это... линия экстренной связи. Если тебе понадобится совет от кого-то, кто знает, как выжить в этой карусели, не разбившись окончательно. Или если... если понадобится помощь, которую нельзя доверить даже его самым верным людям. — Её взгляд стал острым, профессиональным. — Даже у Виттори не все люди его. Доверяй, но проверяй. Всех. Всегда.

Я взяла визитку. Бумажка была холодной.
И— А Фредо? — спросила я неожиданно. — Ты... ты будешь его готовить к этому миру? Или построишь ему свой стеклянный замок?

Боль промелькнула в её глазах.
А— Я... я не знаю. Я пытаюсь найти баланс. Учить его быть сильным, внимательным. Но пока он маленький... я хочу, чтобы он верил в добрых драконов. Хотя бы ещё немного.

Алессандро, наконец, подошёл и обнял меня. Крепко, по-братски.
Ал— Мы просто... мы просто любим тебя, дурочка, — прошептал он мне в волосы. — И будем рядом. Как сможем. Даже если это значит принимать твои сумасшедшие решения.

И— Я знаю, — прошептала я в ответ, возвращая объятие. — И я вас тоже. Просто теперь... теперь всё по-другому.

Аделина подошла, положила руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую.
А— Береги себя, — сказала она просто. И добавила, уже почти беззвучно, глядя на мой живот: — И малыша. Потому что в этом мире только так и выживают.

Она сделала шаг к выходу, потом обернулась, и её взгляд стал острым, деловым — тем самым, каким он бывал, когда она говорила о серьёзных вещах.
А— И, Изи... до завтра.

Я моргнула, не понимая.
И— До завтра? Мы же не...
А— Просто... будь готова, — перебила она меня, и в её глазах мелькнуло что-то вроде предупреждения. — Завтра. Собрание в Palazzo dei Tre Leoni. Все главы. Все наследники. Все... жёны. И те, кто пока ещё не жёны, но уже... — её взгляд снова скользнул по моей фигуре, — но уже имеют вес. Белла, кстати, тоже будет. Отец велел ей присутствовать. Так что... — она слабо улыбнулась, и в этой улыбке не было радости. Была готовность к бою. — Завтра увидимся при других обстоятельствах. Не опоздай.

И, не дав мне опомниться, она кивнула Алессандро, и они вышли.

Я стояла, ошеломлённая, с визиткой в одной руке и с этой новой, взрывоопасной информацией в голове.
Palazzo dei Tre Leoni. Собрание всех кланов. Завтра.

Адриано из вежливости проводил их до выхода. В гостиной остались только мы с Марко. Я медленно повернулась к нему.
И— Ты... ты ничего не сказал. Про завтра.

Он выглядел напряжённым. Видимо, хотел сообщить мне об этом позже, щадяще.
М— Хотел подготовить тебя. Это не то собрание, что было здесь. Это официальный синклит. Самые влиятельные семьи Сицилии. Там будут... все. Включая Луиджи. И моего отца в полном церемониальном режиме. — Он подошёл ближе. — Аделина права. Тебе нужно быть там. Уже не как моей гостье. Как... — он запнулся, подбирая слово, которое ещё не стало официальным, но уже было правдой, — как матери моих детей. Твой статус должен быть закреплён в глазах всех. Или оспорен. Завтра решается многое.

Внутри всё сжалось в комок. Не страх, а холодная, ясная решимость. Аделина дала мне не просто информацию. Она дала фору. Ночь на подготовку. Возможность не быть застигнутой врасплох.
И— Она предупредила меня, — прошептала я. — Несмотря на всё... она дала время собраться.
М— Потому что она понимает, что завтра ты будешь в центре бури, — сказал Марко. — И она, как человек, который живёт в этой буре годами, бросила тебе спасательный круг. Не из жалости. Из уважения. И, возможно, потому что видит в тебе... будущую союзницу в этой вечной женской войне, которую они ведут в тени наших мужских разборок.

Он был прав. Это был не сестринский жест. Это был жест стратега. Аделина готовила меня к полю боя, на которое мы обе должны были выйти завтра. По разные стороны семейных линий, но, по сути, против одной и той же системы.

Я глубоко вдохнула и выпрямилась.
И— Хорошо. Значит, завтра. Palazzo dei Tre Leoni. — Я посмотрела на визитку в руке, затем твёрдо подняла глаза на Марко. — Значит, сегодня вечером у нас не будет отдыха. У нас будет брифинг. Мне нужно знать всё. Кто будет, как кого звать, кто с кем в союзе, кто с кем в ссоре, какие намёки могут быть брошены в мою сторону. Я не пойду туда слепой. Никогда больше.

В его глазах вспыхнула та самая, одобрительная искра — смесь уважения и той хищной гордости, которую он, кажется, испытывал, когда видел во мне не жертву, а бойца.
М— Договорились, — кивнул он. — Пойдём в кабинет. Начнём с генеалогического древа. Это будет долгая ночь.

Мы вышли из  гостиной. Прошлое в лице Аделины только что столкнулось с моим настоящим, но вместо катастрофы это столкновение породило стратегический альянс. Завтра мне предстояло впервые выйти на самую большую сцену этого жестокого театра. И благодаря сестре, у меня был шанс не просто выжить в этом выходе, а провести его с достоинством. Спасительный круг был брошен. Теперь предстояло не утонуть.