КОРОТКИЕ СТРОКИ
**"Империя зла"**
Она простиралась за горизонт – эта безжалостная машина, скрежещущая шестернями из костей и амбиций. Её башни впивались в небо, как чёрные клыки, отбрасывая длинные тени на покорённые земли. Мы называли её просто: Империя. Без эпитетов, без уточнений. Потому что любое другое имя было бы слишком слабым, слишком человечным для этого холодного колосса.
В её законах не было исключений. В её коридорах не было случайностей. Каждый кирпич в её стенах был выверен до миллиметра, каждый шаг её граждан – предопределён свыше. Она пожирала судьбы, перемалывала их в прах и выплёвывала обратно в виде идеальных, как под копирку, жизней.
Я помню, как в детстве смотрел на её флаг – багровый, как закат над полями казней. Он развевался над каждой площадью, над каждой школой, над каждой колыбелью. Мы пели гимны её славе, даже когда наши голоса дрожали. Мы славили её мудрость, даже когда её решения оставляли после себя выжженную землю.
Её министры носили маски добродетели, но их глаза были пусты, как брошенные колодцы. Они говорили о прогрессе, строя пирамиды из трупов. Они клялись в любви к народу, попивая вино из хрустальных бокалов, пока этот самый народ глодал кости в подворотнях.
А потом пришёл день, когда я увидел её изнанку. Там, за парадными фасадами, кишели крысы – не животные, нет, а те, кто приспособился выживать в её чреве. Они грызлись за власть, за крохи с барского стола, за право называться "верными слугами Империи". И в тот момент я понял страшную правду:
Она не была злой.
Она была хуже.
Она была *равнодушной*.
Как ледник, что медленно сползает с гор, не замечая деревень на своём пути. Как буря, что крушит корабли, не разбирая флагов. Как часы, что тикают в пустой комнате, отсчитывая секунды до чьей-то неминуемой гибели.
Империя зла? Нет.
Просто Империя.
Безликая.
Бездушная.
Бесконечная.
-----
**"Чудеса меня слепят"**
Они приходят неожиданно — эти ослепительные вспышки в серой ткани будней. Я иду по улице, где асфальт пропитан усталостью, а витрины отражают одни и те же утомлённые лица, и вдруг — бац! — чудо. Настоящее. Не из сказок, не из детских снов, а грубое, неотёсанное, врывающееся в жизнь без спроса.
Вот старик у метро продаёт не шарики, а облака. Настоящие, только что с неба сорванные. Они пухлые, чуть влажные и пахнут как после дождя. Держу в ладонях — и чувствую, как по коже бегут мурашки: это же невозможно! Но он только хитро щурится: "Берёшь — платишь счастьем. По граммам".
А вчера? Вчера в кафе за соседним столиком девушка пила не кофе, а солнечные лучи. Буквально. Налила их из термоса в кружку, поднесла к губам — и я видел, как золотистый свет стекает по её подбородку. Официант прошёл мимо, не моргнув глазом.
Чудеса здесь повсюду — они просто научились маскироваться.
Тот бездомный у подземного перехода? Он не просит мелочь. Он торгует *воспоминаниями*. Выбираешь из картонной коробки — "первый поцелуй", "запах бабушкиных пирогов", "то утро, когда проснулся и понял, что всё будет хорошо". Дёшево. По пять минут за десятку. Люди берут, зажмуриваются — и на секунду становятся другими.
А ещё есть телефонная будка на окраине. Бросишь монетку — и можешь позвонить в любой день своего прошлого. Я набрал номер своего десятилетнего "я" — трубку сняли через три гудка. Голосок такой тоненький: "Алло?" Хотел предупредить о всех ошибках, но... выдохнул только: "Не бойся мечтать громче".
Проблема в том, что чудеса слепят. Буквально. После каждого такого столкновения мир несколько дней кажется блёклым, как выстиранная футболка. Глаза болят, будто я смотрел на солнце без защитных стёкол.
Но я всё равно иду на их свет. Как мотылёк.
Потому что знаю: завтра в автобусе может оказаться ангел в потрёпанной куртке. Он будет ехать до конечной, держа в руках пакет с тремя райскими яблоками. И если попросить вежливо — может и тебе одно достать.
-----
**"Никотин убивает"**
Надпись на пачке кричала об этом каждый раз, когда мои пальцы скользили по целлофановой обертке. Но разве можно убить то, что уже давно не живет?
Первая сигарета в 16 — это был ритуал взросления. Дым, застрявший в легких, вызывал кашель, а глаза слезились, но внутри распирало гордость: теперь я как они, как те взрослые с экранов, с улиц, из запретных компаний.
Потом пришло привыкание. Утро начиналось не с кофе, а с едкого вкуса на языке. Перерывы на работе превращались в молчаливые медитации с бумажным цилиндром между пальцев. Сигарета после секса, сигарета перед сном, сигарета вместо завтрака.
Я чувствовал, как он въедается в меня:
- в желтые подушечки пальцев
- в хриплый смех по утрам
- в запах, который не выветривался даже после душа
Но настоящая смерть пришла не через легкие.
Она пришла, когда я впервые отказался от встречи с друзьями, потому что в том кафе нельзя курить. Когда мать, кашляя, отворачивалась от моей одежды. Когда любимая девушка перестала целовать меня, сказав, что устала "целовать пепельницу".
Никотин убил не мое тело первым — он убил мои связи, мои возможности, кусочки любви, которые отваливались, как старая штукатурка с прокуренной стены.
Сегодня я снова стою с сигаретой у окна. На пачке по-прежнему написано "убивает". Я затягиваюсь, наблюдая, как пепел осыпается в подставленную ладонь. Может быть, завтра я выброшу эту пачку.
Но не сегодня.
Сегодня никотин снова побеждает — не торопясь, по миллиграмму, как и положено опытному убийце.
---
**"Свежий воздух должен прочистить мозги"**
Я вдыхаю полной грудью — резкий, почти хирургический холод врывается в лёгкие, будто скальпель, вскрывающий застоявшиеся мысли. Но вместо ясности — лишь туман, густой и вязкий, как сироп из забытых решений. Воздух, этот мнимый спаситель, лишь шепчет старые обманы: *«Всё наладится, просто дыши»*. А я дышу, задыхаюсь, ловлю ртом пустоту, но мозги остаются забитыми, как подворотня после ночного гуляния.
**"Колыбель низов, я снова паник"**
Здесь, в этом городе, где асфальт пропитан потом и дешёвым пивом, я снова чувствую, как подкатывает знакомая волна. Паника — не гостья, а соседка, которая стучится без предупреждения, расковыривает старые шрамы и смеётся хриплым смехом. Колыбель низов… Да, я отсюда, из этих переулков, где надежды гаснут быстрее, чем сигареты в осеннем ветре. И каждый раз, когда кажется, что выбрался, что отряхнул с ботинок грязь прошлого, земля снова уходит из-под ног.
Я сжимаю кулаки — пальцы впиваются в ладони, но боль не заглушает этого жужжания в висках. *Опять*. Снова. Снова я здесь, в петле из собственных страхов, а свежий воздух лишь раздувает пламя, вместо того чтобы потушить.
---
**"Театр моего безумия"**
Занавес поднят. Сцена освещена мерцающим светом дрожащих ламп — то ли софиты, то ли последние искры моего рассудка. Я выхожу под аплодисменты теней. Они шепчут, свистят, бросают под ноги цветы, которые тут же вянут, едва коснувшись пола.
Этот театр не числится ни в одном путеводителе. Здесь нет билетеров, нет гардероба, нет золотых лож и бархатных кресел. Здесь зрители — это отраж
ения в треснувших зеркалах, актеры — голоса в стенах, а пьеса пишется на лету, без начала и без конца.
Я играю все роли сразу:
— **Безумец**, который шепчет стихи канализационным люкам.
— **Герой**, сражающийся с ветряными мельницами собственных страхов.
— **Шут**, корчащий рожи мраку, пока тот не корчит рожу в ответ.
Режиссер? Ах, да. Это та часть меня, что сидит в последнем ряду и беззвучно смеется, зная, что третье действие уже давно потеряно, финал украден, а я все равно продолжаю кланяться под несмолкающий гул в собственной голове.
Декорации меняются сами собой:
— Вчера это была комната с обоями, которые шевелятся, если на них не смотреть.
— Сегодня — пустынный мост через реку, которой нет на картах.
— Завтра? Завтра, возможно, окажусь на сцене без пола, падая вверх, к люстре из осколков.
Критики пишут разгромные рецензии: *"Слишком много монологов, слишком мало смысла"*. Но театр моего безумия держится аншлагами. Ведь когда опускается занавес, никто не спрашивает — где здесь игра, а где настоящая жизнь.
И я продолжаю выходить на сцену. Потому что свет рампы — последнее, что не дает мне раствориться в темноте за кулисами.
---