Елена Звездная Лесная ведунья
Ответа не требовалось, ответ мы оба знали.
— Тяжелые времена наступили, — я снова на старый лес глянула, — сегодня-завтра занята буду, маг у меня, с ним заботы неотложные, а к третьему дню мост мне нужен будет. Туда.
Водяной руки на груди сложил, неуступчиво, посмотрел на меня и спросил:
— Сама пойдешь?
— Пойду! — сказала решительно.
— Глупость говоришь, Веся, — нахмурился Водя.
— От тебя, Водя, мост требуется, в остальном сама разберусь, не маленькая! — заявила гордо.
И развернулась, уйти собираясь, да и замерла — в пяти шагах от нас охранябушка стоял. Глаза синие, злые, челюсти сжаты, на скулах желваки дергаются нервно, да и сам маг будто в ярости.
— Охранябушка, каким ветром тебя нелегкая занесла? — спросила изумленно.
Архимаг хотел было что-то сказать, да не стал. От меня отвернулся, на лес посмотрел, произнес глухо:
— Чаща твоя исчезла поспешно, клюка сама в избушку вернулась. Думал, случилось что-то, да вижу ты не в опасности.
— Да что мне станется то, — всплеснула руками. — Но ты подожди, охранябушка, будь так добр, с тобой пойду, и ты не заблудишься, и мне спокойнее.
Ответа его не ждала, обняла Водю на прощание, да и ушла к охранябушке, невеселая вся, да и думы мои был не веселы.
***
Да и видать от того, что голова иным была занята, клюку не взяла, так она в руке архимага и осталась, а я растерянная, даже не воспользовалась, чтобы тропу заповедную к дому открыть. Шла, дороги почти не разбирая, и все думала, думала, думала… Правильно ли решила? Хватит ли сил, свой лес удержать и чужой вылечить? Так иной раз и думаешь, лучше бы только ведьмой была, али только ведуньей лесной, но я ни то, ни другое, я что-то среднее, от того нет для меня проторенного пути, свой протаптывать придется. И верный он будет, али к погибели приведет, я не ведаю.
— Веся, дерево! — в который раз окликнул охранябушка.
Хороший из него охранник вышел, я бы уже пять шишек набила бы без него, он это и сам понял, в какой-то момент взял за руку и за собой повел. И как-то вдруг хорошо мне от этого стало, спокойно. И шла я, украдкой на мага поглядывая, а потом до меня дошло вдруг — он же маг! Даже не так — архимаг он!
Точно!
И как только раньше не подумала.
— Охранябушка, — я остановилась, он тоже вынужден был притормозить, — разговор есть!
Мужчина замер. Повернулся медленно. На меня посмотрел. Еще раз взглянул тяжело и сказал:
— Ну давай, говори.
Улыбнулась ему радостно, клюку выхватила о земь ударила, да и потянула мага за собой на берег реки в низине, там где река самая узкая становилась, где лес по ту сторону лучше всего виден был. И вот когда маг иной лес увидел, я на него, на лес, еще и клюкой указала, ну так, чтобы охранябушка точно понял, что я имею ввиду, чтобы не ошибся, и торопливо заговорила:
— Охранябушка, родненький, ты много знаков магических знаешь, многое ведаешь… ты вообще архимаг же! А мне помощь нужна, охранябушка, очень-очень нужна! Лес по ту сторону реки видишь?
— Вижу, — мрачно проговорил охраняб, на лес даже не глядя. — Гиблый Яр это, место известное, да столь же гиблое. Бывал пару раз, часть ходоков в лесу том — от моих отрядов остатки. Так чем говоришь, я тебе помочь могу?
Выходит, что ничем. Я сникла. Просто если он в своей силе в том лесу людей терял, то сейчас, когда печать на нем, и говорить не о чем.
Постояла, на лес поглядела, вздохнула и решила:
— Ладно, что время попусту терять, и так его мало, а уже солнце к закату клонится.
И клюкой о земь ударила, открывая тропу заветную.
***
Когда к избе вернулись, оказалось что теперь у нее три стены есть, четвертую только охранябушка достроить не успел, видать как клюку увидел без меня возвернувшуюся, бросил все, да и на поиски отправился. Да напрасно все это.
И в такой я печали-тоске была, что до избы дойдя, села на ступени, и сидела, кусая губы и глядя перед собой взором невидящим.
Да только лесная ведунья не видеть не может — я видела. Как Савран на колени перед женой падает, рыдая… Да, сын кузнеца, принес ты беду в дом свой и больше не видать тебе ни отца, ни матери, ни брата родного…
Видела, как изгнала чаща обозленная цветущего ведьмака из лесу моего. Ведьмак в ярости был, все пытался магию призвать да обороняться, но заговор на неудачу, это заговор на неудачу — девице гордой яму копал, сам в нее угодил. Исхлестала его моя Заповедная так, чтобы неповадно было в лес мой соваться без спросу-разрешения.
Видела, как привел возница быка в лес мой, слезы утирая украдкой, привязал друга верного к дереву, да и ушел прочь. Мужику делать ничего не стала, потянулась веткою к быку, коснулась головы его и увидала, что маг тот самый, что опаснее иных оказался, приказал вознице быка на мясобойню отвести, а мясо опосля принести в лес, да и раскидать волкам моим на поедание. Возница иначе рассудил — быка мне привел живого. Думал что на смерть привел, но я жизнь зазря никогда не отниму. Да и скотины той, что заплутала, в лесу изрядно давно. Оно как — коли добрый хозяин, я животину завсегда возверну, а коли лютый да злой — такому скот в моем лесу не найти, вовек не найти. Это лес Заповедный, для жестоко обиженных — он дом родной. Скользнула веткой по шее быка, прахом обратила веревку, да и открыла тропу заповедную к восточным лугам. Вечер уж был, коровы спать укладывались, но потянуло от них запахом тепла да сытости, встряхнулся бык, к своим потрусил радостно. Ну вот, одним быком в стаде стало больше. Снова клюкой о земь ударила, и возница, что уж почти из лесу вышел, замер видя то, что позволила увидеть — как бежит его бык к стаду привольному, на жизнь сытую. Замер возница, шапку с головы стянул, поклонился поясно и сказал «Спасибо, лесная хозяйка». «Иди с миром» — прошептала так, чтобы лишь он услыхал.
А потом сидела дальше и видела, видела, видела…
Лес жил, своей сказочной жизнью. Носился по лесу кабан Острый Клык, дело он нашел себе при забавное — желуди отыскивал, да нес к прогалинам, где в землю закапывал, сажал он так, вину свою загладить пытался. Ямку копал копытом, желуденок забрасывал, носом землю подсыпал и дышал, теплом своим согревая семя. Улыбнулась невольно, вдохнула жизнь в один из желудей и на глазах у кабана тот пустил росток зеленый. Острый Клык от радости носиться начал, прыгать, задними копытами кульбиты выделывать. Забавный.
На юге неугомонного бельчонка отсчитывала мама — тот сунулся из дупла, чуть кунице на глаза не попался, так что за дело отсчитывала.
А вот у рыбацкой избушки в лес вышел Савран, на колени встал, шапку с волос стянул, голову опустил, нож костяной, особый, на траву перед собой положил. Вверял мне свою жизнь и голову.
«Мне-то за что, Савран?» — спросила шелестом травы, дуновением ветра. — «Твоя ошибка, своей бедой заплатил за нее. Мстить не думай, не ровня ты им. Ты в этой игре пешкой был, тобой сыграли безжалостно, твоя глупость, твоя расплата. Домой дороги тебе нет, убьют без жалости и тебя и бабу твою с ребятишками. И не тебе о смерти думать, Савран, на избу оглянись — если тебя не станет, что будет с ними? О них подумал? В лесу живи сколько потребуется, животных не трогай, рыбу лови сколько нужно. Чем смогла помогла тебе, Савран, дальше своим умом живи».
Тот помолчал и спросил:
— Стало быть не нужна тебе жизнь моя, лесная ведунья?
Улыбнулась грустно, шумом листвы ответила.
«А что, Савран, хочешь стать едой для волков моих? Али готов плотью своей червей да мух кормить?»
Содрогнулся мужик, подскочил, кинжал поднял.
«Вот то-то и оно. Живи Савран, родных береги, жену не обижай, сыновей хорошими людьми вырасти, дочь по велению сердца отдай, на кошель жениха не смотри. На том и сговоримся».
Постоял мужик, да и выдал:
— Дочь тебе отдам, хозяйка лесная, в услужение да в благодарность.
Хлестко ветка по щеке его ударила, громом слова мои прозвучали:
«Я твою жизнь не для того сохранила, чтобы ты чужой распоряжался! Дети — дар, а не собственность, Савран, запомни это!»
И зла у меня на него не хватает. Могла бы — плюнула под ноги!
Да хватит с него, и так столько времени потратила, а лес у меня большой, хозяйство мое огромное, работы видимо не видимо, делать не переделать.
Сошла со ступеней, взяла клюку, и ни на кого не глядя, ни на русалок лысых, ни на домового, втихую поганки жарящего — любят домовые поганки есть, уж с чего не знаю, ни на кота Ученого, которого русалки икрой задабривали, ни на охранябушку, что с Михантием снова за работу взялись, ушла в лес.
***
Ходила долго, по ручьям глубоким, проверяя, не подмывают ли почву, по полянам и пастбищам, по кромке леса у воды, на лес гиблый поглядывая, у болота постояла, с кикиморами парой слов перекинулась, потом прошлась по насаждением Острого Клыка, кому жизнь дала, кому не стала — жизнь вдохнуть дело нехитрое, да только не всякое дерево в лесу выжить может — свет солнечный параметр ограниченный, за него война идет у могучих богатырей леса моего, одному отдашь рукой властною, так у другого заберешь нечаянно.
К избушке вернулась впотьмах. Постояла, шатаясь как камыш на ветру, на ноги свои посмотрела, на рубаху, которую токмо стирать теперь, вздохнула и уже хотела за полотенцем сходить да к заводи, чтоб помыться, да только окликнул меня охранябушка:
— Ведьма, там за избой времянка, в ней бочка, в бочке той вода не студеная, теплая, нагрел на костре, а не магией.
Удивилась я, поблагодарила рассеянно, да только хорошо б и с Водей увидеться.
— Прости, охранябушка, мне в заводи привыч… — и не договорила я.
Маг перебил, добавив:
— И полотенца там, во времянке, и мыло душистое, русалки принесли.
Надо же, от самих русалок мыло. Эти мне и мыло свое — да ни в жизнь не принесли бы. У русалок мыло особое, из минералов да магии, от такого волосы растут блестящие да гладкие, и без гребня расчесать можно, а уж сверкают и в лунном свете, что уж про солнечный говорить. Вот только с чего щедрость такая подозрительная?
На русалок посмотрела пристально, девицы они коварные, коварно же и лысинки свои погладили, мол «Смотри, милый маг, какие мы красивущие, не то, что эта ведьма волосатая».
И я решила поутру к водяному схожу, а то и так за весь день намаялась.
***
Времянка — это сильно охранябушка преуменьшил, построил целую баню справную. И не бочка воды тут была — а ванна деревянная, круглая, из дуба что тепло долго держит, кольцом стали окованная, чтобы не разбухала, и вода в ней такая теплая… Скинула рубаху, исподнее тоже скинула, в ванную забралась, глаза прикрыла, чувствуя тепло блаженное… Сколько ж не мылась я вот так, в воде теплой? Много… так много. А ванна? Лишь раз я лежала в ней так, погрузившись по самый подбородок и чувствуя тепло, словно проникающее под кожу, заставляя разомлеть, расслабиться, отринуть все тревоги и печали, и не улыбаться при мысли о том, что завтра я стану невестой и самый красивый парубок в мире прикоснется губами к моим губам и назовет своей… Тиромир…
Тиромир, краше тебя не было никого для меня. Никого во всем свете! Никого на всей земле! Ты же солнцем для меня был, Тиромир, моим другом сердешным… а стал врагом лютым, врагом безжалостным. Кто же знал, что все так выйдет…
Да дело прошлое.
Лес — он лечит, все лечит. Со временем, но лечит. Лес это жизнь, и в этой жизни на смену павшему дереву, всегда придет новое, а сгоревшая сосна опадет сотнями семян из раскрывшихся шишек. Лес лечит, вот и меня вылечил, от любви и от вины, от горя и надежд. И лес учит прощать. Я простила. Себя простила, а его никогда не прощу!
***
Из бани вышла грустная, не к добру все эти воспоминания накатили, на носочках прошла к избе, по ступенькам поднялась, в дом вошла и вдруг почувствовала — не так что-то. И не пойму что, но не так. Что-то такое странное, из прошлой жизни явственно, я бы даже сказала что-то сомнительное, вот только что?
Постояла, подумала.
Вышла из избы посмотрела на люд и нелюд притихший и поинтересовалась:
— А у всех все хорошо?
На меня все смотрели… странно. Маг только не смотрел, он молча ел, и глаз от тарелки не поднимал.
— Эм… — неудобно как-то даже стало. — Охранябушка, миленький, ты в порядке ли?
Маг есть перестал.
Русалки переводили взгляд с меня на него и обратно, от чего головы их лысые блестели в свете костра, кот ел, но судя по выражению его морды, что-то явно было не так. Домовой хихикал, но это явно от поганок, надо сказать лешему, чтобы приглядывал за ним, а то переест же, тогда вообще шалить начнет.
И тут маг голос подал:
— Ведьма, оделась бы ты.
Я как стояла…
Так и стала красная аки маков цвет. Маг! Елки-иголки, он же мужик! Еще и аристократ явно! Юркнула в избу, в зеркало на себя поглядела. Красная, как есть красная, и не мудрено — в одном полотенце кортесеньком по двору разгуливаю! Стыдоба то какая! И чем только думала?! А просто русалки тут чуть ли не в исподнем, кот он свой, домовой тоже свой, Михантий опять же…Ох стыдоба то какая…
Когда домовой пришел звать вечерять, я отказалась. Нет, есть хотелось, очень хотелось, но как вспомню…
— Извиняй, домовой, не ко времени мне, заниматься нужно.
Домовой похихикал, и что-то мне подсказывает, что не поганки тому виной, да и вышел. Но и минуты не минуло, как в избу поднялся маг. Прошел к столу, учебники подвинул небрежно, и поставил передо мной поднос деревянный, небось сам и изготовил, на подносе хлеб, сыр, похлебка мясная да морковь варенная. Но на этом дело не кончилось.
— Весь, я не знаю как у вас, лесных ведуний, но нас, магов, книги обычно читают вот так.
После чего взял и развернул мой учебник.
То есть я все это время книгу наоборот держала…
— А у нас так принято! — не знаю, от чего возмутилась, но возмутилась.
— Я так и понял, — насмешливо ответил маг.
И ушел.
И я то думала мне до этого стыдно было. Ошиблась я. Теперь стыдно было так, что и словами не выразить.
Ела молча. Молча и зло. В печи хихикал домовой.
Пока сердилась, сама не заметила, как все съела, но вот на «спасибо» меня не хватило. Умылась у зеркала, месяцу время загадала, да и спать легла.
***
Едва в сон ведуний провалилась, обнаружила чащу на охоте. Охотиться моя зловредина очень любила, особенно на ведьмаков и магов. А уж если на двоих разом — у нее вся душа пела. Сейчас такая охота и шла. На севере леса заповедного не цветущий, по причине того что солнце село, ромашки закрылись, чертил письмена магические ведьмак. На западе тем же самым занимался маг, да не простой, а хорошо знакомый мне — Тиромир. Чертил сам, да рядом с ним сидел отец его — Ингеборг.
— Я ей устрою — ведьмин суд, тварь подколодная! — шипел маг.- Я ей весь лес сожгу, тварь подлая!
— Угомонись! — прикрикнул на него последний архимаг королевства. — Заратар один из сильнейших магов Побрани, его словам стоит верить — Валкирин не хозяйка леса, она лишь прислуга у ведуньи.
Как интересно…
И не только мне интересно стало, чаща и та прислушалась.
Тиромир же резко выпрямился, с ненавистью на отца поглядел и вопросил:
— А ты молчать будешь? Маму на суд поволокли, а ты молчать будешь, да, отец? Всегда молчал, и сейчас промолчишь?
Архимаг молчать не стал, напротив — приказал магистру:
— Заткнись!
Псидел, глядя на сына, и добавил:
— Славастену не обвинят, доказательств у них нет.
Ха-ха три раза. Доказательств нет, это правда, но ведьмам доказательства и не нужны — несправедливость они видят. И злобу видят. И вину. И все что им требуется — слово ведьмы. Я долго молчала, очень долго, все время боялась, что Лесная Сила правду проведает, последствий для себя опасалась — но время страха прошло!
— А если доказательств нет, почему мать до последнего лететь не хотела? — прорычал Тиромир и палку отшвырнул, которой знак магический чертил, да не дочертил.
— А что доказывать? — вопросил Ингеборг. — Что прогнала девчонку негодную? В этом ее вина?
Ой дурра-а-ак.
А говорили умен лучший королевский маг, видать ошибались.
Или ошибочные сведения у архимага?
И надо же — я права оказалась.
— Отец, — тихо сказал Тиромир, — а что если мать… она не ведьма?
— Что?! — Ингеборг подскочил с бревна, на котором сидел.
Ммм, сколько негодования. Бальзам для моих ушей.
И тут чаща проявила нетерпение.
«Обожди, разговор очень уж интересный», — попросила я.
Ну, чаща как виноватая, с радостью предоставила мне возможность послушать подольше, а сама к ведьмаку умчалась. Тот как раз стоял, широко расставив ноги и простирая руку над вычерченной руной, читал нараспев заклинание.
Хлестко вырвалась из земли колючая лиана.
Жестоко ударила по самому нежному месту.
Взвыл на последнем слове заклинания ведьмак, да так громко, прочувствованно так, что воющий в невдалеке на луну волк замолк, посрамленный, после вообще выть передумал и ушел. Просто ведьмак выл гораздо прочувствованнее волка, гораздо громче, основательнее, отчаяннее. Что говорить — птицы ночные и те умолкли, внимательно слушая. Смотреть то было не на что — несчастный покрытый закрытыми бутончиками ромашки ведьмак, скакал по лугу, попирая собственный труд и нанесенные руны, и держать руками за место очень интимное, из которого, кстати, еще предстояло повытаскивать все колючки, а зная мою зловредину, колючек там видимо не видимо.
«Я… у меня нет слов», — слов действительно не было.
Чаща ответила угрожающим «Будет знать, как в мой лес лазить», потом глубокомысленно добавила «Все равно с него толку нет, объясняла-объясняла, а он сегодня опять с девками и совершенно бессмысленно!»
Нет, ну чаща, она такая… поганка она.
«А с Тиромиром что задумала?» — мне даже интересно стало.
Напрасно — через мгновение выть близ моего леса начали двое. Да как выли — волки смирились со своим поражением, и кажется, теперь месяц молчать будут.
Ингеборг же мотался от мага до ведьмака тратя неимоверное количество порталов, а они у него на артефактах замкнуты, пытался помочь то одному, то другому магией и не учел одного маленького нюанса — это шипы Заповедной чащи, они магию впитывают и… увеличиваются в размере.
«Ну и зараза же ты!» — не сдержалась я.
Чаща от похвалы расцвела вся в целом и в отдельности тоже, так что когда Ингеборг магистра и принца приволок к лекарям, тем представилось поистине цветущее зрелище.
И я подумала — как же мне повезло, что время просыпаться пришло, вовремя очень оно пришло.
***
Проснулась хихикая. Домовой решил, что видимо из-за поганок, и протянул мне из печи еще одну, потом долго обижался, пока я хохотала в подушку. Надо будет лешему рассказать, он оценит. Ох, ну чаща! Ну зловреднючая! Ну затейница! А главное — у нее все четко по делу.
И тут из дальнего конца комнатейки раздалось:
— Рад, что тебе уже лучше, но может стоит еще поспать?
Смеяться тут же расхотелось. Просто чаща она же иногда не только зловредная, но и злопамятная, а еще рассудительная… Что если вдруг и охранябушку сочтет бесполезным в плане размножения?
И ей конечно можно запретить, но чаща это чаща…
— Послушай, охранябушка, — я села на край постели, поджав ноги и не покидая теплого одеяла, — а как ты относишься к идее, что некоторые мужские органы следует снабжать столь же надежной защитой, какой природа защитила… орехи, к примеру?
Спящий на полу маг, рывком сел, посмотрел на меня с недоумением потрясенным.
Его можно было понять.
Ему можно было солгать.
А можно было вообще ничего не говорить, но:
— Чаща моя только что сильно ведьмака и Тиромира в интимных местах покалечила, резонно сочтя данные органы бесполезными, — сообщила я охранябушке. — Ты бы поберегся.
Маг прищурился и тихо, очень проникновенно вопросил:
— Ведьма, ты сейчас меня бесполезным назвала?
Охохонюшки.
— Охранябушка, — с постели я таки слезла, — не важно, каким я тебя назвала, главное — что чаща себе о тебе надумает. Ну да мое дело предупредить, думать сам будешь.
Из избы выскользнула, постояла, подставляя лицо теплому ветру ночному, со ступеней сошла вниз, да и улыбнулась лешему, тот час явившемуся.
Леший мой суров был да лицом пасмурнен, никак с Водей переговорить успел уже.
— И что ты скажешь мне, друг сердешный? — спросила с улыбкою.
Да только уверенности не было в улыбке той, храбрилась я, храбрилась отчаянно, а ответ услышать страшно было. Потому что леший мой главный друг-сотоварищ, без него я и с этим лесом одна не справлюсь, что уж говорит о втором.
Но леший мой был надежный, опытный, понимающий.
В глаза мне посмотрел открыто, прямо, с ответом помедлил, и все же сказал:
— Гиблый Яр — место опасное. Нежить распоясалась, волкодлаков поболее волков будет, ходоки — те особую опасность представляют, да только права ты, Веся. Понимаю, что не умом думала — сердцем, а только так я тебе скажу — если и умом, то решение твое верное. С Гиблым Яром делать что-то надобно, ведь коли падет водяной наш, и нам не устоять.
— Твоя правда, — была вынуждена согласиться я.
Потому как теперь, когда враг Води был мне известен, сомнений не оставалось — Заратарн ему мстить пришел, его уничтожать будет. Конечно, без леса моего магу будет сподручнее, но что если и другие подступы к водяному есть? Заратарн не воюет — мстит, от того не предсказать, ни предугадать, кто первым падет — я или водяной. А если водяной первым погибнет, и наш Заповедный лес долго не простоит — река, что сейчас нежити обезумевшей преграда, таковой быть перестанет, и что тогда?
— Решение верное, — сказал свое последнее слово леший.
На том и порешили.
Я в избу ушла, леший к водяному — где мост ставить это Воде решать.
***
Когда вернулась, маг все так же сидел на матраце своем, упираясь локтями в согнутые колени, и задумчиво смотрел на меня.
— Охранябушка, поспал бы ты, — посоветовала заботливо.
Но не послушался архимаг, и спросил хрипло:
— Зачем тебе Гиблый яр, Веся?
А вот на это отвечать не стала. Хватит, доотвечалась уже вчера, сегодня ни сердце, ни душу бередить не буду.
— Спать ложись! — приказала повелительно. — Разбужу вскорости.
Маг молча упал на постель свою, вот только спать, кажется и не собирался вовсе, лежал, закинув руки за голову, в потолок смотрел.
— Спать — не спать, воля твоя, а только давай без слов сегодня, прошу тебя, — сказала, проходя к столу.
Промолчал маг, ничего говорить не стал, оно и к лучшему.
Запалив свечу, я устроилась за столом, укутавшись в шаль, и открыла первый из учебников чародейских. У меня от него голова болеть начинала почти сразу же. Переводить приходилось дважды — с чародейского на магический, с магического на ведьминский. Одно радует — лесные ведуньи с языком не мудрили, на обычном человеческом говорили, и то хлеб.
Но кое-что мне в чародейских заклинаниях если и не нравилось, то было близким — их магия смесь чародейства и классической магии, моя тоже была смесью исконно ведьминской и лесной. От того и понимание приходило интуитивное, по наитию, легче разобраться во всем было.
Так вчера нашла ритуал снятия проклятий. «Грохот небесный» или же «Шум небесовный» — переводить можно было как хочешь, но суть одна — проклятие это оставляло следы черных молний на теле жертвы. Учебник был иллюстрированный, и картинка очень, я бы даже сказала — весьма напоминала те следы, что оставили охранябушке.
А потому я ритуал перевела как прилежная ученица, выписала, разбила на части, переписала на свой язык, прописала заклинания для каждого из этапов, да и магию собиралась применять свою — смесь ведьминских чар и сил ведуньи.
Вот только одна проблема — начать я вчера начала, а закончить не закончила. И боюсь, отольются охранябушке мои слезы вчерашние, ох и отольются… а как избежать этого я не ведаю.
— Что не так, ведьма? — вдруг спросил маг.
— Да многое, — ответила, от тетради своей с записями не отрываясь.
Не то чтобы не помнила, просто выход искала. Как все провести, боли не причинив лишней, ведь и не лишней будет так много… Как обездвижить мага, чтобы не прервал ритуал, ведь силен же, ох и силен — от того и печать кожу чуть не до костей прожгла. И что делать-то?
— Ведьма, — маг поднялся, взял стул, что у стены стоял самым изумительным образом — изумляло меня то, что у меня теперь второй стул имеется, подошел, сел, ко мне подался, в глаза заглядывая, и сказал: — Веся, я уже понял, что ты девочка добрая. Слишком добрая, будем откровенны. Чрезмерно добрая. И не настолько глупая, как хочешь сказаться. Веся, пойми — эту печать не снять. Не снять, понимаешь? Прими это как данность и давай думать, что я могу для тебя сделать, потому что ты для меня и так уже все сделала.
Внезапно подумала — а не старый он, этот маг. И не то чтобы сильно в возрасте. Матерый, поджарый, опытный, жизнью не битый — с жизнью сражающийся до последнего, да вот незадача — внезапно сдаться решил.
— Что сделать для меня можешь? — вопросила задумчиво. Усмехнулась и попросила: — Рубашку сними, для начала. Потом спиной повернись. А дальше по ситуации, охранябушка.
Маг глаза прищурил недобро, лицо ожесточенным стало.
— А чего злишься? — поинтересовалась я. — Сам предложил помочь, вот и помогай.
Несколько секунд архимаг молча смотрел на меня, затем хрипло произнес:
— Печать не снять, Валкирин.
И гнев полыхнул уже в моих глазах.
— Не мое это имя. Не мной выбрано. Не мной названо. Говорила уже — ведьмой зови. И мне так привычнее, и тебе спокойнее.
Промолчал, только гнева в очах поболее моего будет.
Ох и упертый, хуже лешего.
— Охранябушка, покачала головой укоризненно, просила же, не говори со мной сегодня. Что в тебе мне неведомо, да только ранишь ты словами, раны старые уж зажившие почти словно острой бритвой вскрываешь, и от того, ни тебе, ни мне легче не станет.
Выпрямился, смотрит почти с ненавистью, да только не из тех я, кто правды не ведает — не на меня он сейчас гневается, а на себя, за то что понять меня не в силах. Маги это маги, у них разум завсегда на первом месте, а я ведьма — я слушаю сердце свое. Мы разные. Я понимаю это, и менять его не желаю. А он маг, он меня понять не в силах, от того и гневается.
Резко выдохнул через сжатые зубы, прошипел:
— Хорошо, будь, по-твоему.
И стянул рубаху через голову. А я изумилась до крайности, на спинку стула откинулась, руки на груди сложила, да и смотрю на охранябушку, потрясенно смотрю. Отъелся у нас охранябушка, загорел сильнее прежнего, руки жилистые, да рельефные, плечи широкие, и грудь не мага, но воина.
— А хорошо тебя русалки откормили, — протянула одобрительно. — Прям смотрю, не нарадуюсь.
Не нарадывалась недолго — взгляд соскользнул с мускулистой груди на плечо, да там и замер. Потому как еще несколько дней назад, когда охранябушка мылся у бочки с водой, ни одна черная молния на плечи не налезала, а теперь… до груди подбиралась теперь. Ох, не к добру твоя истерика вчерась пришлась, Веся, ох и не к добру!
— Да, проклятие набирает силу, — усмехнулся маг, прекрасно поняв, на что я сейчас смотрю.
Перевела взгляд с отметины, на лицо мага, заметила горькую усмешку. Видала я такие усмешки, у бывалых воинов видала, у тех кто оставался на тропе, прикрывать отступление соратников, и усмешка эта лишь об одном говорила — жизнь свою дорого продам, в смысле сопротивляться буду до последнего, в смысле «знаю, что подохну, но меч все равно не брошу».
— Откуда у вас, у магов, такое неистовое желание сдохнуть со смыслом? — спросила риторически, ответ мне был не нужен.
Мне нужна была спина.
— Поворачивайся, охранябушка, — попросила ласково.
А сама вернулась к чародейскому учебнику.
Полистала иллюстрации — поняла, что таки определила проклятие верно. Вчиталась в тарабарщину чародеев, уж думала может пропустила чего, однако нет — все перевела верно. И, судя по тексту книги, проклятие наносилось один раз, и было достаточно стабильным, здесь же мы имеем дело с растущим магическим объектом. Что печально. Для мага.
— Веся, — прошипел этот самый маг с печальными жизненными перспективами, — что ты…
И в тетрадь мою поглядел.
— Что тут?.. — вчитаться попытался.
Не вышло.
Нахмурился, вчитался еще раз. Тетрадь к себе подгреб, развернул и снова вчитаться попробовал. Сильнее нахмурился, и спросил:
— Ведьма, это кодировка такая или…
— Или, — безмятежно подтвердила я.
Да, почерк у меня поганый, это я знаю.
Придвинула тетрадь к себе, пробежалась по строчкам взглядом, прикусив перо, и еще раз прикидывая схему предстоящей работы.
— Весь, почему ты такая? — вдруг спросил маг.
— Какая? — спросила, едва ли раздумывая о вопросе — о другом думать приходилось.
— Такая… как ты, — архимаг нахмурился, пытаясь сформулировать, и выдал результат умственного напряжения: — Спокойная. Безмятежная. Не волнуешься.
— Я волнуюсь, — не согласилась с ним.
Мужчина улыбнулся, покачал головой, и произнес:
— Не важно. Почему ты так уверена, что сможешь снять печать?
— Потому что я ведьма? — вопросом на вопрос, и легкая усмешка на губах.
Усмехнулся и он, и спросил:
— Намекаешь на то, что я тебя глупой считаю?
— Примерно, — вдруг поняла, что улыбаюсь. Просто улыбаюсь, с улыбкой в который раз проглядывая корявые строки.
Маг помолчал, затем проникновенно спросил:
— Но ты себя глупой не считаешь, не так ли?
— Почему же? — я посмотрела на него. — Считаю. Больше скажу — я искренне убеждена в этом, охранябушка. Но, видишь ли, глупые ведьмы вроде меня, которые в курсе, что умом не блещут, там где неспособны взять умом — действуют хитростью, а подспорьем им служит упорство. Я не самая умная, я знаю это, я не спорю с этим, я просто живу, охранябушка, точно зная, что даже за самой темной ночью, неизменно следует рассвет. А за самым сильным заклятием — следует не один, а множество путей его уничтожения.
Прищурив синие очи, маг смотрел на меня, не понимая сказанного, и в итоге произнес:
— Я архимаг, Веся, если бы эту печать можно было бы снять — я бы это сделал. Но… с ней что-то не так, и ничего не вышло. И как мне объяснить тебе, упорной, что это невозможно?
Лишь лукаво улыбнулась, глянула на него, а затем спросила:
— А ты вчерась не обратил, случаем, внимания на книги, что мне водяным были переданы?
Охраняб сложил руки на груди, сел удобнее, опираясь на спинку стула, и ответил мне менторским тоном:
— Чародейские, Веся. Это сумел бы определить даже самый завалящий маг. И, жаль тебя разочаровывать, но тот же самый завалящий маг так же сказал бы, и это чистая правда, что магия чародеев слабее, нестабильнее, нелогичнее и существенно уступает современной магии. Поверь, если бы эти книги представляли собой какую-либо ценность, их давно извлекли бы из тех обломков чародейских крепостей, что еще сохранились. Заметь, даже защиту с них я снял без какого-либо труда, и это при наличии заклеймившей мою магию печати.
Покачав головой укоризненно, тихо заметила:
— Прямой ты, охранябушка, прямой как стрела, как меч, как боевое заклинание. И смотришь ты прямо в цель, самую суть видишь, да только то, что на поверхности, упускаешь. И ты прав, чародейская магия послабее будет, это так, да только на плечо свое посмотри, а опосля сюда!
И я открыла ему учебник чародейский.
На нужной странице, на нужной картинке.
И спросила с улыбкою:
— Зеркальце дать, охранябушка?
Маг вскочил!
Схватил учебник, стремительно, стул едва не обронив, подошел к зеркалу что во весь рост было, вгляделся в плечо, затем полуобернувшись, на то, что на спине рассмотреть мог. И остолбенел.
И вот пока он так стоял, я все так же безмятежно сообщила:
— Королевский маг Заратарн эльн Тарг сразу странным мне показался — законы нарушал слишком нагло, слишком уверенно, вел себя… аки самый настоящий маг, да только… поначалу терпением отличился слишком долгим, такое магам не свойственно, а после в лес мой проник, пусть и с помощью ведьмака, это не насторожило меня — другое задуматься заставило, то что лес он покинул сам, и ведьмак ему уже не понадобился. И знаешь, может я умом и не отличаюсь, но сообразительности хватает. Этот маг — чародей. И на спине твоей чародейские проклятия, охранябушка. Я не сразу это поняла, просто искала, как печать снять, подумала, что быть может у чародеев способ есть, и, как видишь, права оказалась.
Маг развернулся, молча на негнущихся ногах, вернулся, вернул мне учебник, не сел — рухнул на стул.
— Ну так что? — невинно поинтересовалась я. — Доверишься мне, али связать тебя придется?
Взглянул напряженно и хрипло спросил:
— Связать? Правда, веришь, что сумеешь меня связать?
— Я то? — усмехнулась. Подалась к нему и у самого лица выдохнула: — Охранябушка, родненький, я, может, и не смогу, только ты забыл, что у меня чаща есть Заповедная. Звать, или сами разберемся?
Глянул на меня почти с ненавистью и хрипло выговорил:
— То есть, ведьма, выбора у меня нет, я правильно понял?
— Правильно, — улыбаюсь все и улыбаюсь. — Охранябушка, ты пойми — оставить тебя как есть я не могу. Печать у тебя, сам видишь, нестабильная. Убивать тебя оно может и есть смысл, да только я никогда на такое не пойду. Отпустить тебя — дело опасное. Ведь у тебя всего два пути — первый, тобой или Тиромир воспользуется или Анарион, и сомневаюсь я, что горишь ты жаждой погибнуть во имя их процветания. А даже если и избежишь участи страшной, на алтарь чужих амбиций возлечь, все равно ждет тебя участь не лучше — твоя магия печать уничтожит, а вместе с ней и тебя, и то место, где ты окажешься. Так что выбора у тебя нет, тут ты прав, маг.
Он, упорствуя, руки на груди сложил.
Сидел, долго смотрел на меня, затем напряженно спросил:
— А ведьмы? Может у тебя есть на примете какая-то старая, опытная… которой жить надоело?
Усмехнулась, головой покачала отрицательно и честно ответила:
— Охранябушка, знакомые старые и опытные ведьмы-то может и есть, а вот безголовых, извини, нету. Так что, звать чащу али как?
Промолчал.
То, что чаще моей он не противник архимаг знал, и то, что призову, если потребуется, знал тоже.
И все что ему оставалось, лишь вопросить:
— И что, сегодня печать снимать будешь?
— Что ты, сегодня нет, — я учебник чародейский захлопнула. — Сначала снять нужно проклятие. И, это, охранябушка, ты бы деревяшку нашел бы себе, что ли…
— Ззззачем? — прошипел маг.
Поднялась из-за стола, оставляя шаль на стуле, пожала плечами, и не глядя на мага, сообщила:
— Больненько будет…
— Больненько я потерплю! — почти рык.
— Больнехонько?
— Тоже.
Посмотрела в синие глаза и честно сказала:
— А зверскую боль тоже вытерпишь?
Молча поднявшись, маг вышел. Вернулся со свежее оттесанной деревяшкой, видать осталась опосля его строительных подвигов, огляделся и спросил:
— Где мне лечь?
Указала на его лежбище. Маг оценил перспективу, затем взялся за матрац, перетащил его к зеркалу, да так, чтобы лежа видеть все, что я делаю и лег на живот. Деревяшку в рот ставить не стал, положил рядом.
А я стояла. Не знаю, кажется или нет, но когда я его в первую ночь отпаивала, вроде поменьше был, а сейчас… На спине, под жуткой страшной печатью сухая рельефная мускулатура. Лежит вот он, на животе, ожидая своей участи, а от чего-то у меня такое ощущение, что участь ждет не его — меня, знать бы еще какая.
— Ты не серчай, охранябушка, а я позову чащу… так, на всякий случай.
— Нет! — да так произнес, что я вздрогнула.
Ну что ж, нет так нет, в любом случае стоит позвать — моя зловреднючая мигом тут окажется, так что пора начинать.
Я взяла тетрадь, подошла, опустилась на колени рядом с магом, тетрадь положила так, чтобы под рукой была, если что, и взялась волосы расплетать.
— А это зачем? — спросил маг, напряженно следивший за каждым моим движением.
— А я почем знаю? — ответила нервно. — У нас ведьм так — коли что-то сложное задумала, распусти волосья.
— Бессмыслица, — прошипел охранябушка.
— Примета скорее, мы волосы на удачу распускаем, — ответила я, и склонилась над его спиной.
Насколько я знаю, проклятие исстари с одной точки распространяется. Это как молния — дерево она сожжет, это да, но вот ударит в него в одном конкретном месте. А потому первое с чего следовало начинать — разыскать исходную точку. Этим и занялась. И все бы ничего — но спина у охранябушки оказалась широкая, могучая, здоровая в общем. Я поначалу сидела с правой стороны, потом через охранябушку переползла на левую, сижу, по спине его пальцами вожу, вся в поиске, и тут раздается:
— Щекотно.
— Что? — переспросила в непонимании.
— Прикосновения, волосы — щекотно, — пояснил маг.
— Ну, извини, потерпишь, — раздражение росло вместе с напряжением.
Я не находила. Исходную точку никак не находила. А время-то идет!
В какой-то момент плюнув на все условности, перебралась на мага, устроилась верхом на нем.
— Эээ… ведьма, ты бы… — начал было подопытный.
К этому моменту настроение у меня было уже преотвратное, так что единственным, на что мог рассчитывать маг, было разъяренное:
— Заткнись!
Маг тяжело вздохнул, от чего я приподнялась и опустилась, и, на его счастье, заткнулся. А зря. Не справлялась я одна.
— Охранябушка, — легла на него, через плечо могучее в лицо мрачное заглянула, — а ты случаем не помнишь, с чего у тебя странности-то начались?
— Странности? — странно на меня глянул маг. Но язвить не стал, подумал, и ответил: — С Гиблого яра, Весь. Игла ходока ранила. Я друга прикрывал, от всех шипов увернулся, а от последнего не смог. Вот примерно там, где моей кожи касается дыхание твое, и ранило.
— Ага, благодарствуем! — возликовала я.
И принялась изучать плечо.
И нашла!
Проникновение было крошечным, как ранка от иголочки, и не скажи охранябушка, боюсь, не отыскала бы ни в жизнь! Слишком уж крохотный участок поражения, слишком страшны последствия от столь мизерной ранки. Ну да смысл думать об этом, потом подумаю, сейчас действовать следовало, и я, пододвинув тетрадь к себе, бегло проглядела схему снятия проклятия, и вдруг поняла — а не сдюжу. Не сумею. Проникновение-то мизерное, это да, вот только вливать силу свою я тоже через это же место должна. А это из груди своей по руке до пальцев, и лишь после к пораженному участку тела мага. И казалось бы невелико расстояние, да только иной раз от мелочи слишком многое зависит.
Глянула на тетрадь, на плечо охранябушки, на тетрадь… на плечо…
А к дьяволу все сомнения, справлюсь!
И склонившись, я прижалась губами к плечу мага, закрыла глаза и…
— Ведьма, ты что делаешь? — вопросил вдруг охранябушка.
«Тебе лучше не знать», — подумала я.
И это была последняя мысль.
Вдох. Через него, через его кожу. Через его место поражения проклятием. Через его время и жизнь.
Вдох всей грудью, всем телом, всем моим существом и я резко выпрямившись, выгибаюсь, резким движением отбрасывая волосы за спину и чувствуя как они опадают водопадом на мои плечи. Выдох!
Меня трясет. По рукам, по губам расползается тьма, губительный яд проклятия, и будь я ведьмой — это был бы последний выдох в моей жизни, но я не только ведьма. И тьма остается лишь на волосах.
— Весь… — хриплый шепот охранябушки. — Веся, хватит!
Глянула в зеркало, увидела напряженный взгляд мага, весело подмигнула ему, и вновь склонилась к могучей спине не мага — воина.
«Во далеком лесу есть топь глубока,
В топи той прячется тьма,
Тьма чернил черней, тьма ночи темней,
Тьма опаснее горных камней.
К той тьме я пойду, сумрак твой отнесу.
Той тьме все отдам, ничего не возьму».
Я шептала слова касаясь дыханием каждой черной отметины, собирая всю черноту проклятия губами, выдыхая всей грудью, чтобы ни частички не осталось во мне, и стараясь не слышать хриплого дыхания лежащего подо мной мужчины. Архимаг хрипел, давно сжимая деревяшку зубами, и не издав ни стона боли, ни крика — мой охранябушка был силен, терпел молча.
Давно взмок он, трясло всем телом меня, но это было еще не все.
Собрав до капли всю тьму проклятия, я посидела, опираясь руками о могучую покрытую потом спину мага, подышала, собираясь с силами, и перешла ко второй фазе.
Вдох, и на едином выдохе всей силой своей души, своей груди, себя:
— «In silvam non distant altum est
Cingunt paludes et occultatum in tenebris,
Tenebris nigrior atra caligo tenebrosa nocte
Caliginem periculosam montium saxa.
Et ibit per tenebras, et ducam te caliginis.
Quod tenebrae non aliquid, ego non aliquid!»
Второе заклинание почти полный аналог первого, только магия другая — ведьмовская. А то, что было убрано магией леса, уже никогда не вернется туда, где оставила свой след магия ведьмы.
Проклятие было снято!
Одна трудность во всем этом имелась — как ведьма я выложилась. Выложилась по полной, выпила себя досуха, опустошила до самого, самого дна.
И падая на пол, единственное на что хватило сил, это на тихий стон:
— Леший…
***
Мне снился сон. Не люблю сны, особенно о прошлом.
Но увы, это был именно такой сон.
«Валкирин, еще раз!»
Я стою посреди магического контура в виде звезды… вчера контур был из двух совмещенных частично кругов. Из-под ногтей течет кровь, в висках пульсирует боль, губы пересохли, я хочу пить, невыносимо хочу пить, но кто мне даст?
«Валкирин!»
Славастена никогда не отличалась жалостливостью. Беспощадная совершенно не ведьма, учениц не берегла, но кого это волнует? Вчера в контуре из кругов погибло двое. Сегодня отсюда унесли уже четверых, и мы все знали — они не появятся в лазарете, и в общей комнате уже никогда не покажутся тоже. Их похоронят в саду. В безымянных могилах. И если я сейчас не справлюсь — меня ждет та же участь.
А потому собрав все силы, я простираю руки над трупом, от которого несет диким смрадом разложения, и повторяю уже в который раз:
«Veni in somnio!
Eritis mihi somnium!
Aperi somnium meum!
Surge! Surge! Surge!»
«Surge» — восстань. Это плохо. Очень-очень плохо. Мы ведьмы, мы не должны призывать к жизни полуразложившиеся трупы, мы вообще не должны иметь дело с восставшими или убитыми. Мы — жизнь, а тут — смерть. Да не просто смерть — смерть предстояло пережить мне, пусть и во сне, но все же. И тут в ритуальном зале раздается:
«Валкирин, любовь моя, ты сможешь, ты справишься, я уверен в этом».
Тиромир — в то время ты был для меня синонимом к слову «мир». Ты был для меня всем миром, ты был смыслом моей жизни. И улыбка скользнула по иссохшим губам, боль отступила под волной нежности и желанием помочь любимому, а кровь из-под ногтей… какое она имеет значение, если Тиромир здесь! Если смотрит на меня! Если верит в меня!
И в ритуальном зале звучит уверенное:
«Войди в сон мой!
Стань сном моим!
Откройся моему сну!
Восстань! Восстань! Восстань!»
«Валкирин, не сметь использовать язык черни!» — окрик Славастены.
Да, не классический язык магии, но мой, родной, близкий, тот который удавалось наполнить силой гораздо легче, чем изучаемый и сложный. Когда магия идет от души, от сердца — она сильнее! И убитая монстром, терроризирующим столицу уже почти год девушка, не вошла в мой сон — она восстала наяву. А я упала. На руки беззаветно любимого, с осознанием того, что я справилась, я сумела, я его не подвела.
Чем это обернулось для меня? Двумя месяцами в лазарете.
Чем это обернулось для него? Феноменальным успехом, ведь Тиромир раскрыл преступление и нашел убийцу.
Ему достались лавры, мне горькие настои, но разве это тогда огорчило меня? Вовсе нет, я была рада, искренне рада, что сумела ему помочь. Я ведь любила, беззаветно и преданно…
Как же больно… было потом.
А сейчас вдох — и мой сон ведьмы сменяется сном лесной ведуньи. Сном, наполненным светом, дыханием жизни, теплом лучей поднимающегося солнца, прохладой сумрака скрывшегося под могучими кронами вековых деревьев.
Ну, здравствуй, мой лес!
***
Рассвет безбожно проспала. Телом проспала, силой и мыслями давно бегала по лесу, проверяя, помогая, радуясь. Ночью кротиха родила семерых детенышей, максимальное количество для кротов. Все родились здоровенькими, я подмогла, а чаща умилялась и радовалась, правда это не помешало моей поганке зловреднючей попытаться умыкнуть одного кротеныша, под предлогом «Слабенький же совсем». Зараза! Хорошо леший вмешался, а то пришлось бы просыпаться и топать туда самой.
Бык вчерашний на заповедных пастбищах был счастлив безмерно, ел вволю и косил глазом на милую бурую в белые пятна телочку, та кокетливо поглядывала на него… и чаща уже тоже была там! В предвкушении! Травку телочке подсовывала сочную, лечебную, за ягодами даже смоталась. Просто у нас с чащей договор — если корова двух телят родит, трогать нельзя, двух корова вполне выкормить может, а вот если трех… Гипотетически трех еще никто не рожал, но чаща все еще надеялась.
И тут меня разбудили. Не то чтобы намеренно, но кто-то заботливо приподнял, мои губы приоткрыли и в рот потекло что-то студеное, вкусное, нужное.
Глаза открыла, посмотрела в синие полные тревоги очи охранябушки, всю воду из ковша выпила и тихо сказала:
— Спасибо.
Усмехнулся невесело, отложил пустой ковш, все так же меня придерживая одной рукой, второй волос коснулся, приподнял прядь одну и тихо сказал:
— Черные. Почему черные, Веся?
— Потому что я ведьма, охранябушка, — улыбнулась ему. — Ничего, через пару лет посветлеют вновь. Как себя чувствуешь?
А маг вместо ответа вдруг сгреб меня, прижал к себе, да крепко так, не продохнуть, и хрипло прошептал:
— Да как же ты вообще в этом жестоком мире появилась такая?!
Но тут же отпустил, уложил обратно под сосну, стараясь в мои изумленные глаза не глядеть даже, покрывалом прикрыл, подушку поправил, встал, в лес посмотрел и ответил бесстрастно:
— Нормально. К утру уже встал. Долго тебе еще под сосной лежать?
Пожала плечами, подумала и ответила:
— Да до заката полежу, спешных дел пока нет.
Маг кивнул, все так же не глядя на меня.
Затем спросил:
— Лежать тут будешь, или уже можно к избушке принести?
— Пока тут, — я оглядела сосновый бор и не стала говорить, что видимо, совсем плоха была, раз леший меня сюда принес. — А ты отдохнул бы, охранябушка, ты уж прости, но тебя еще одна ночь ждет трудная.
И вот тогда синие глаза прямо посмотрели в мои. Несколько секунд маг лишь смотрел, затем развернулся и ушел молча. А я, только когда он из виду скрылся, вдруг подумала — от моей избушки до соснового бора, коли пешком идти, не по заповедной тропе, это полдня топать надобно. И как нашел меня маг? Леший бы точно не сказал где я, а охранябушка все равно нашел — подушку вот принес, и одеяло, и воды родниковой студеной.
Улыбнулась, сама не ведаю с чего, клюку верную позвала, открыла архимагу путь прямой к дому, а как шагнул на тропу заповедную, я с клюкой в обнимку снова заснула.
***
Проснулась на закате. Рядом верный друг леший сидел, в ногах у меня кот Ученый устроился, Мудрый ворон задумчиво бродил вперед назад между соснами, домовой в руках держал глиняный горшочек и пахло оттуда умопомрачительно.
— Суп грибной, я и сметанку принес, — сообщил домовой.
— Ох, — я тут же села, горшочек протянутый взяла осторожно, и ложку, и крынку со сметанкой, и краюху хлеба. И спросила, вдыхая аромат супчика: — Охранябушка готовил?
И тут вдруг как-то стушевались други мои верные, леший вовсе отвернулся, кот сделал вид, что когти внимательно рассматривает, ворон аккуратно сделал пару шажков назад, пытаясь скрыться за деревом.
И есть мне перехотелось тут же.
— Письмо тебе оставил, да и был таков, — прервал напряженное молчание леший.
И суп грибной я вовсе отставила.
От чего охранябушка так поступил… я, кажется, знала. Меня поберечь решил… Странно говорить такое, где это вообще видано, чтобы маг да пожалел кого-то, чью-то жизнь выше своей цели поставил, о ком-то позаботился искренне. Магов я знала, хорошо знала, обычный маг, поняв, что я вреда ему не причиню, использовал бы да и выбросил.
И я бы даже не удивилась, я знала магов, я правда знала магов. Даже Кевин, спасая меня, в первую очередь о себе думал, а когда осознал, что ни шанса у него нет… отдал мне свою жизнь, чтобы отомстила за него. И это было типично для любого мага, это было нормально для них, а мне… мне ненормальный достался!
— Где он? — тихо спросила у лешего.
К сожалению уже тоже зная ответ.
Прекрасно зная ответ.
Охранябушка не покинул лес на этой стороне реки, знал, что тут я его везде достану, достану и верну, причем исключительно заботы о нем ради, знал и о другом — Гиблый яр мне не подчиняется. И даже чаще моей туда не пробраться. За Гиблый яр сражаться придется, да не один день, боюсь годы уйдут… Зато если там печать содрать с кожей вместе, всполохнет она, огнем окутается и Гиблый яр вместе с ней…
Охранябушка ушел умирать. Ради меня.
— Леший, лешинька, почему не остановил? — я как утопающий, за соломку хваталась. — Пропустил как?
— Мост, Веся, мост. Водяной твою просьбу выполнил, мост поставил, да не простой — с нашей стороны по нему любой пройдет, а вот со стороны Гиблого яра никому не пройти. Охраняб твой сказал, ты к нему с вопросом обратилась, что может знает он знак какой-то… Ты же знаешь, ложь я бы почувствовал, лжи в его словах не было.
Не было, потому что да — спросила я.
Спросила, а он воспользовался.
— Весь, — леший кряжисто повернулся, на меня посмотрел, — Веся, если сгорит он в Гиблом яру нам от того никакой беды — река преградой огню станет. Из яра ему не выбраться, и ни Тиромиру, ни Анариону к нему не подобраться. Не ходи за ним, Веся, никто он ни тебе, ни нам. И это Заповедный лес — здесь никого не держат, ты же знаешь.
Я знала.
Я все знала.
Вспомнила, как охранябушка вдруг схватил меня, к себе прижал, стиснул так крепко, да прошептал: «Да как же ты вообще в этом жестоком мире появилась такая?!»
Жаль, не спросила его о том же.
— Да что ж он за маг такой… неправильный! — воскликнула, закрыв лицо ладонями.
Друзья мои верные молчали. Молчал кот, который всегда шибко Ученый и обыкновенно никогда не затыкается, молчал Мудрый ворон, хотя и ему обычно всегда есть что сказать, и только леший молчал привычно, он завсегда молчал, привычка у него такая.
Я лишь понять не могла.
— Почему? — слова срывались с губ, опадали туманом на ресницы. — Почему?!
Не могла понять, как только не пыталась — все равно понять не могла. Тиромир любил меня, всем сердцем любил, надышаться мной не мог, я это видела, я чувствовала, я это знала — я ведьма, меня не обманешь. Тиромир любил, искренне любил… но он был магом, а маги всегда ставят на первое место себя и свою силу. Всегда. Такова уж их природа. Такова их суть. Они такие. Просто такие, так их сила меняет, так их обучение закаляет, таков их главный жизненный принцип.
Что ж с охранябушкой не так-то?!
— Хозяюшка, письмо принести? — спросил домовой.
— Толку с него, — я раскачивалась сидя, и все так же закрывая лицо. — Леший уже сказал все, остальное мне и так ведомо.
Поднялась решительно, слезы рукавом вытерла, в сторону реки посмотрела.
Что ж — не так я в Гиблый яр прийти хотела. Не так воевать с нежитью обезумевшей собиралась. Все не так. Да только… ведьма я, в стороне не останусь.
— Кот Ученый, Лесную Силушку заморочь, чтобы не лезла до самых петухов, не мешалась. Леший, на тебе чаща Заповедная, весь лес по периметру от вторжения защити-закрой, терновые кусты чтобы стеной встали. Ворон, поднимай воронов. Лешинька, ты волков. Сильных, матерых, мудрых, опытных. На смертный бой иду, сама не справлюсь.
Протянула руку — верная клюка тут же в ладони оказалась.
Один раз о земь ударила — открылась тропа заповедная, к самой избе открылась.
Последнее мне осталось:
— Спасибо вам, выручили, — поблагодарила сосны.
Те зашумели ветвями, обронили шишки — остановить пытались.
Поздно, меня не остановишь.
***
Когда во двор шагнула, увидела притихших русалок, те сегодня с подарками явились… да дарителя не застали, а о том, что маг мост уж перешел им было ведомо. Меня проводили взглядами настороженными, а я к бочке ушла. Собрала волосы, черные, словно вороново крыло черные, ковш взяла, к губам поднесла, да один глоток был для них, остальное полилось на грудь, на сорочку, на исподнее.
Обливалась я решительно, хоть и продрогла — ледяная вода была, ключевая же.
В мокрой одёже в избу взбежала, раздевалась там же. А опосля, в полотенце завернувшись, подошла к сундуку старому, крышку с трудом откинула, пальцы в деревянные доски впились, сжимаясь до побеления. Одно у меня от прошлой жизни осталось — платье свадебное, кипенно белое. В этом платье к алтарю пройти должна была, в этом платье клятвы брачные готовилась произнести, это платье с меня Тиромир снимать должен был… От того и платье было не простое, ох и не простое. Сама шила, магию вливая в каждый стежок, в каждую петельку. Да и ткань не магическая — с виду шелк, а по правде — хлопок заговоренный, лично мной выращенный, лично мной сваленный, лично мной сотканный. Это ведь только между ведьмами нету споров и войн, ведьмы же друг за друга горой завсегда.
Ведьмы… но не ученицы ведьм.
Нас, находящихся у Славастены на обучении, больше тридцати было, а остаться всего одной предстояло, и потому… простой наша жизнь не была. Хочешь выжить — умей сражаться. Я не умела. Сила вспыхнула во мне лишь однажды столь ярко, после был спад. Я прирожденная ведьма, слабая, остальные все были природными, силу получившими по крови. От того несладко мне было в ученичестве, ох и не сладко… А когда Тиромир меня в невесты выбрал, вопреки воле материнской, вопреки правилам и традициям, всему свету вопреки — изжить меня со свету пыталась уже каждая, даже те что жалели поначалу, о жалости забыли. И уж чего только не было — проклятий вслед, ножа в спину, яда в еду, всего хлебнуть изрядно пришлось, от того свадебное мое платье было покрепче иного доспеха. Свадебные туфельки — белые, из кожи змеиной, ни мечом проткнуть, ни топором разрубить. А вот плащ черным. Белый, свадебный, мехом украшенный, остался в доме Славастены, бежать мне в черном пришлось, но и он простым не являлся. Повседневным был. А потому тоже и от ножа в спину, и от проклятия в лицо уберегал знатно и качественно. И по началу страшен был, ведь из льна грубого соткала его, ученицы за вид такой звали меня деревенщиной. Ничего, со временем старый плащ вид иной приобрел — и стал на вид атласным, чистотой сияющим, и стихли насмешки… осталась ненависть.
Посередь избы высунулся из пола леший, посмотрел неодобрительно.
— Себя сгубишь, с лесом что станет? — вопросил сурово.
Ничего не ответила. Тесемки плаща повязала, из сундука ларец достала, на стол поставила. Замок хитрый был, да мой — я и открыла. И остервенело принялась кольца на пальцы натягивать, на каждое по два, на некоторые по три. Все брала. Все что имела. Все что нашла да раздобыла за годы службою лесною хозяйкою. Мне теперь все понадобится. И амулет натягивала за амулетом, артефакты на шею вешала, зарядники в браслетах крепила.
Лишь с последним браслетом помедлила.
Обручальный, зачарованный, парный. Такой из любого места вытащит, к нареченному принесет. И будь он на мне в ту ночь, Тиромиру искать не пришлось бы… вот только и второй я захватила с собой, с запястья жениха сорвав.
— Речь мою слушай внимательно, лешинька, — тихо сказала, взяв парный браслет. — Да исполни, как велено. На утренней зорьке, коли сама не вернусь… нареченной призовешь.
И подойдя к другу верному, на колено опустилась, да браслет на руке его кряжистой защелкнула. Тяжелым взгляд лешего стал. Тяжелым дыхание.
Я ладонь протянула, к щеке его прикоснулась и правду сказала:
— До утра продержусь. Со мной амулеты да волки будут. А коли не сумею, не сдюжу — на утренней зорьке позовешь по имени. Твоя правда — умереть права не имею, лес на мне.
И поднявшись, ушла к учебникам уже магическим, по охранительной магии.
— Весь, с собой возьми, — хрипло попросил леший.
— Не могу, — ответила резко, не оборачиваясь. — На тебе да на мне лес держится, коли один из нас его покидает, второму должно в нем оставаться.
Леший об том знал, да только легче ему от правды не было.
— Волков позвал? — спросила, капюшон на голову накидывая.
— Все тут. Все, кто умереть готов, — сипло сказал леший.
Правду сказал — на смерть я волков брала, на верную смерть.
И когда шагнула за порог избушки, смотрели на меня волки матерые, жизнь пожившие, да волчицы сильные, пару свою потерявшие. У волков ведь как — одна любовь на всю жизнь, одна пара на весь волчий век, и коли любимых теряют, а детей вырастят… существование теряет смысл.
По ступеням спустилась, оглядела каждого — с полсотни собралось, видать леший заповедными тропами привел тех, кто давно одиночкой стал, по окраинам в одиночестве жил.
— На смерть идем, — сказала оглядывая каждого.
Никто не дрогнул.
Волки сила леса. Безжалостная сила. Им санитарами быть, больное зверье убивать, им и защищать, коли беда пришла. Волки — сила леса. И не всегда в теории.
Ударила клюкой о земь, и потекла в серых сила лесная, мощь дубов вековых, крепость сосен что до облаков достают, гибкость плюща, да живучесть сорняков. В один миг стали звери втрое больше прежнего. Вот твоя армия, ведьма, вот она. На смерть поведешь.
— Где ждать тебя, Веся? — тихо спросил леший.
— В сосновом бору, лешинька, в сосновом бору…
Многое я ему этим сказала, очень многое. Он понял.
Оборачиваться не стала — плохая примета.
Клюку сжала, да и ударила, открывая тропу заповедную.
***
Вышла у топи, волки серыми тенями за мной последовали, да едва в лес вышли, так сразу рассредоточились — кто впереди скользил, кто по сторонам, кто прикрывал сзади. И на мосток из бревен водорослями опутанных, волки ступили тоже первыми.
И как ступили, так и зарычали.
Впереди меня шло двое, волчица Сида, старая, умная, опытная, и матерый волк, бывший вожак восточной стаи Хоен. Оба на веку своем многое повидали, от того оба и среагировали первыми — на мосту что-то было не так. На мосту кто-то был.
Остановилась и я.
Протянула руку — огненный зеленый шар сорвался с ладони, помчался вперед и разбился о что-то, хищно оскаливающее, да пригибающееся к мосту. Тварь собиралась прыгнуть. Да не успела — ведьмовской огонь страшная штука, особенно для скаженной нежити. Но уроком мне это стало — я тварь не почувствовала, и коли не волки, пошла бы вперед уверенно, на силу водяного уповая и засады не ожидая.
Да долго в безвестности Водя не пребывал — тварь, охваченную пламенем, что и в воде не гаснет, схватил кракен, да тут же щупальца одернул и хозяина призвал.
Водяной поднялся из воды, когда мы уж до середины моста дошли. На меня посмотрел напряженно, и спросил прямо:
— Защиту мою тварь обошла?
— Видимо так, Водя, — кивнула я.
О том, как действовать дальше, мы с водяным знали оба — и едва я и волки сошли с моста, моста не стало — рисковать никто из нас не хотел, ни я, ни Водя.
— Веся, здесь ждать? — спросил водяной.
Что ответить?
— Не знаю, — сказала не оборачиваясь. — Не знаю, сумею ли из яра к берегу выйти. Водя, другой мост не готовь, коли понадобится — я тебя позову.
И в страшный Гиблый яр шагнула решительно.
Позади плеск воды раздался, и хоть не к добру то было — обернулась. Водя по воде кулаком ударил в бессильной ярости, да только он к реке привязан сильнее, чем я к лесу Заповедному. У меня ведь леший есть, а у него — никого.
— Себя береги, Весь, — попросил только.
— Попробую, — кривить душой не стала.
Не знала я, выберусь ли сама, али леший спасет.
Ничего не знала.
Одно только мне было ведомо — куда маг шел. Вот путь охранябушки я видела отчетливо — такую просеку слепой и тот бы увидал. Жуткая просека была — огнем и мечом шел вперед маг, огнем и мечом… от того дымился не только лес, но даже и влажный мох тлел. От того кровь была повсюду, и вовсе не алая, а багряная, запекшаяся.
— Сида, Хоен, рядом держитесь, вперед ни на шаг не отходить! — приказала я волкам.
И опустившись на одно колено, приложила ладонь к земле.
Гудела земля… от топота ног, от энергии смертей, от ужаса тех, кто спасался, от ярости тех, кто мчался уничтожить вторгнувшегося мага. Земля здесь была отравлена, да столь сильно, что как ни искала — ни единого чистого ручья не нашла, ни одного здорового дерева, ни одного существа в ком бы жизнь билась чистая, ядом не изничтоженная, скверной не измененная.
Гиблый яр — как оказалось, название было верное. Я и представить себе не могла, насколько верное. Здесь не жизнь, здесь скверна черным ядом все пропитала. И я не то что живых не ощущала, я даже нечисти найти не могла. Ни кикимор, ни лесовиков, ни боровиков, ни даже аук или анчуток, не говоря о лешем. В этом лесу жизни не было. В любом ином была, даже сожженном, даже прогнившем, какая-то жизнь да была, а в этом… не было.
Только нежить! Одна нежить! Исключительно нежить!
И ты знал об этом, охранябушка, знал, что плохо дело.
Совсем плохо.
Тогда зачем пришел сюда, зачем умереть решил?!
Что же ты наделал, глупый? Думал я не настолько дура, чтобы за тобой пойти? Ошибся! Ты ошибся, охранябушка, а платить за ошибку мне придется.
Сида зарычала, заставляя меня встать и прислушаться к тому, что творилось вокруг. Это было сложно — вокруг царила мертвая тишина. А земля под моими ногами гудела, то стеная, то проклиная, то дрожа от страха, то кипя от ярости…
Я заставила себя не слышать землю, а слышать тишину.
Где-то наверху раздался крик птицы…
Сжала клюку, рывком перенеслась в тело подоспевшего Мудрого ворона, его глазами посмотрела вниз и увидела — тварей, подобной той, что пробралась на мост, обойдя защиту водяного, всего было тринадцать. Четырнадцатую я убила на мосту.
И мне дурно стало, едва я вспомнила слова охранябушки: «Гиблый Яр это, место известное, да столь же гиблое. Бывал пару раз, часть ходоков в лесу том — от моих отрядов остатки».
Боевой отряд магов — пятнадцать человек. Что ж, теперь ясно, от чего тварь сумела забраться на мост — потому что это была непростая нежить.
— Это маги, — тихо предупредила я волков. — Когда-то они были людьми.
Звери не переглядываются. Серые лекари леса, просто принимают информацию к сведению, а затем действуют. И волки умны — им достаточно даже такой информации, чтобы уничтожить противника. Ведь если ты знаешь кто перед тобой — ты знаешь, как его уничтожить.
С тварями, некогда являвшимися людьми, было покончено за несколько минут — волки умеют убивать. И когда стая собралась вновь вокруг меня, в живых остались все.
Но это пока.
Что бы я ни сделала, как бы не берегла их — я знала, что большая часть моих серых стражей сгинет здесь сегодня. Но это волки, санитары леса, стражи леса… а на кону была на только жизнь охранябушки, но и существование всего Гиблого яра. И чтобы сохранить их обоих, и лес, и мага, я собиралась пожертвовать волками, и они знали об этом.
А я знала о другом — не нежить являлась главной угрозой в Гиблом яру, и не порождения скверны, и даже не ходоки. А чаща. Заповедная чаща некогда Заповедного леса — вот кто мой главный противник.
И мы двинулись вперед. Осторожно, крадучись… волки умеют убивать тех, кто раньше были людьми, волки умеют убивать тех, кто ранее был животным, волки, защищенные моей магией, более чем способны дать бой даже никогда не дышавшей нежити… Но не к Заповедной чащи Гиблого яра. Больше всего я опасалась именно ее порождений.
***
По просеке, окровавленной и обожженной, шли долго. У охранябушки было часов восемь форы, но пробиваться ему пришлось с боем, мы же пока особого сопротивления еще не встретили. Два огненных амулета я потратила на бой с ходоками — ходячими кустами, в них не было жизни, только злоба и скверна, отравившая Гиблый яр. Несколько волков полегло в бою с иными порождениями чащи — огромными, состоящими из лиан и шипов насекомыми, мне пришлось добивать пламенем, яд на кустах оказался не только сильным, но и заразным, царапины шипа хватало, чтобы павший живым волк, восставал отравленной ненавистью нежитью. И тем, кто только что сражался рядом с ним, приходилось добивать своего же товарища. Это оказалось слишком сильным ударом даже для зверей. Но волки не роптали, убивали восставшего, и продолжали охранять меня.
Тяжелее всего было осознавать, что я могла бы избежать этих смертей — могла бы, сил хватило бы, чтобы весь путь отчистить… вот только тогда, местная чаща быстро сообразит, что основная опасность здесь не архимаг, пришедший убивать и умирать, а я… И против чащи мне не выстоять, я тогда до охраняба просто не дойду, я знала это. Но легче от этого не было.
Взвизгнул очередной волк, швырнула на звук огненный шар, сжигая живой куст…Сида добила волка, и мы идем дальше.
Идем, бесшумно и безмолвно. Я защищаю своих волков как могу, вспоминая все заклинания, которые учила когда-то. В моем лесу они мне были не нужны, здесь — требовались как воздух. И я шла, заставляя себя вспоминать, а вспоминая — действовала.
«Ex praesidium» — заклинание защиты. Я расплетаю его как клубок нитей, оплетаю им каждого из своих воинов, соединяю их сердца со своим, покрываю броней.
Вовремя!
Из-за ближайшего кряжистого прогнившего массивного дерева вырывается стая жужжащих игл. Словно живые, они рассеиваются, рассредоточиваясь и впиваются в нас — в меня, в волков, и даже в нити призванной мной магии. Впиваются и опадают, не причинив ни малейшего вреда.
Но это было ошибкой.
Моей ошибкой.
И затихает лес, страшно затихает, жуткой мертвой тишиной.
Чаща осознала, кто на территорию ее зашел!
Быстро же она, слишком быстро.
Что ж, теперь выбора нет.
И я вновь опустилась на одно колено, прижала ладонь к сырой земле и прошептала:
«Чиста роса, чиста как слеза,
Опадает роса, покидая небеса.
К росе взываю, росу призываю,
Ручейками чистыми,
Чистыми да лучистыми,
Беги ко мне роса,
Да жди приказа!»
И потекла вода со всех сторон. Чистая, без грязи, гнили да скверны, сверкающая серебром, восстающая стеной передо мной, и стена та росла, утолщалась, увеличивалась.
И зашумел отравленный лес, где-то вдалеке рык ходоков послышался, а опосля и топот ног, лап, лапок, конечностей — чаща собирала свое войско. Чаща собиралась нанести удар. Чаща — страшный противник.
— Придется бежать, — тихо сказала я волкам. — Когда ударю заклинанием, коли дорогу отчистит, ринемся в бой. Но если не сдюжу, вам один путь — обратно к реке, водяной подсобит, в лес наш вернет.
Ответа не ждала, волки спорить не станут — их дело слушаться моих приказаний. А все что я сейчас могла — ждать. Нервно, стараясь сдерживать дрожь, стараясь, разум холодным хранить… и ох как же непросто мне было. И как жутко. Сунуться в Гиблый яр ночью — и хватило же ума!
Но я заставила страх умолкнуть, протянула руку ко все увеличивающейся стене воды, прошептала «Luceat», и вода засияла, освещая мягким голубым светом все вокруг… вот тогда-то мне и стало не хорошо!
Эта чаща была умна.
Очень умна. И выводы делать она тоже умела. А потому не осталось вокруг нас никого из плоти и крови — обезумевшая отравленная злобой чаща согнала сюда свою исконную армию, и я в ужасе оглядывала ровный строй ходоков из терновых шипов, кряжистые, плотоядные деревья, готовые рвать и жрать любую живую плоть, и ползущие, словно змеи, ядовитые лианы…
Мне конец.
Мне просто конец, да такой лютый, что и врагу не пожелаешь.
И тут вдруг, во всей этой ситуации, почувствовала я что-то такое… увиденное не так уж давно.
Знак Ходоков я вспомнила.
А затем слова, что тогда сказала я охранябушке: «И если на меня знак Ходоков наложить, она примет удар на себя, и распределит так, чтобы всем досталось по капле — она чаща, она действует инстинктивно, а если на каждый охранный куст по капле яда, это ведь мелочь по ее мнению».
И я тогда даже в страшном сне не могла представить, что столкнусь с чащей, которая подверглась подобному воздействию. Потому что у такой чащи нет слабых мест. И у ее армии слабых мест тоже нет. И эти кусты, деревья и ползучие ядовитые лианы, им не страшны ни магические атаки, ни огонь. Заповедная чаща неуязвима.
А эта конкретная еще и умна сверх меры.
Очень умна.
Она не последовала за охранябушкой, иначе бы он не продвинулся так далеко. Она не стала вмешиваться в мою битву с нежитью, потому что не сочла меня опасностью. Но как только я выдала свою принадлежность к лесным ведуньям — оказалась тут мгновенно. И с единственной целью — уничтожить.
Обезумевшая отравленная скверной многовековая озлобленная и крайне умная чаща против одной очень глупой ведьмы, из которой и лесная ведунья тоже вышла не самая умная.
Я стояла, сжимая дрожащей ладонью клюку, и понимала — мне не выстоять. Обезумевшая переведенная в боевой режим чаща от меня и клочка не оставит, она меня попросту уничтожит. С особой старательностью уничтожит. Это ее задача — уничтожать тех, кто несет опасность в ее лес.
И я просчиталась, сильно просчиталась — я недооценила противника. Не подумала, что чаща Гиблого яра настолько умна. И вот теперь все, что мне оставалось — думать. Волки будут уничтожены, это я понимала. Но себя я спасти могла — а для спасения охранябушки и всего Гиблого яра этого будет достаточно.
А потому я использовала запрещенный прием, отлично зная — у Гиблого яра нет хозяйки. Я не ощутила ее ни прикоснувшись к земле, ни даже сейчас, когда против меня открыто выступила вся чаща. А у чащи, особенно брошенной и одинокой, есть одна слабость, всего одна слабость, одна-единственная и… я ведь ничего не теряю.
— Чаща Заповедная, — сказала негромко, но в мертвой тишине голос прозвучал оглушающее, — ты уж прости за вторжение, и за визит несогласованный тоже прости, но тут дело такое…
Я медленно положила ладонь на живот, которого вообще еще не было, и сообщила:
— Ребеночек у меня скоро народится.
И замерло войско неуязвимое. Змеи-лианы раскачиваться перестали. Деревья застыли. Кусты шипы втянули.
Несколько секунд тишина висела жуткая, а затем прямо передо мной, между мной и стеной светящейся призванной воды, пророс росток, из него лепесток, из того поднялась, сплетаясь из ветвей и лиан Заповедная чаща Гиблого яра. Ох и страшна она была… Я свою голозадую ругала частенько, но моя была миленькая и родненькая, а тут почти такая же, да только в волосы ее зеленые человеческие головы вплетены, пальцы в крови несвежей, на лице оскал звериный, в глазах пустота и мрак, а еще несло от нее гнилью и разложением, и затошнило меня так, словно и правда в положении… я даже рукой рот прикрыла, сдерживая то ли рвотный позыв, то ли крик ужаса.
И чаща изменилась в тот же миг!
Исчезла с пальцев ее кровь, из волос головы мертвые, запах гноя сменился ароматом травы мятной, а глазницы засияли светом радостным, и выражение на морде стало, прямо как у моей чащи. Наклонилась она резво, к животу моему присмотрелась, выпрямилась, засияла улыбищей, и руками жест изобразила, словно ляльку покачивает.
Вот те раз!
Я была уверена, что эта чаща меня не тронет, только если решит, что я беременная. Такое случалось в прошлые времена, если ведун или ведунья лесная гибли, одичавшая чаща могла выбрать себе женщину беременную, завести заманить в лес с помощью нечисти, да приняв роды, забрать себе ребеночка, чтобы из него вырастить хозяйку себе, али хозяина. Так вот о таком я думала, что заманит-закроет выходы из Яра гиблого, но нет — все оказалось хуже. На порядок хуже. Неземное счастье сияло на морде чащи Заповедной, жуткие ядовитые пауки уже трудились над чепчиками да пеленками, прямо здесь, от пути проложенного мечом и огнем не отходя, лианы начали соревнование на кто лучше люльку сплетет, а чаща начала мне радостно вкусняшки подсовывать — ягоды малины, к слову скверной не отравленные, землянику даже достала откуда-то…
И это ошеломило страшным осознанием — чаща знала, что отравлена.
Чаща знала, что прогнила.
И чаща не хотела такой оставаться.
Несмотря на яд, несмотря на скверну, несмотря на весь ужас Гиблого яра — чаща была не просто умная, она оказалась еще и достаточно сообразительная, чтобы осознать, что происходящее не есть норма от слова совсем.
Я сжала клюку, с болью глядя на чащу.
Думала не долго — говорю же, глупая с меня ведьма вышла, вот и ведунья не лучше.
— Я вреда не причиню, — прошептала, всю искренность в каждое слово вкладывая.
И она поверила. Застыла передо мной, все так же протягивая на двух листах малину и землянику, а я, руку протянув, прикоснулась ладонью к ее щеке.
И пошатнулась, на клюку опираясь — плохо дело было.
Чаща это защита, а опора и суть чащи — лес Заповедный. Гиблый яр Заповедным уж давно не был… Но в воспоминаниях чащи я уловила отголосок тех, прежних времен, когда этот лес был наполнен волшебством и жизнью, а затем все светлое накрыл знак, тот самый знак Ходоков, от которого уберег меня охранябушка…
Хозяйку этого леса не уберегли!
Стара была, подслеповата, да подлости такой не ждала вовсе… Это мы, современные ведуньи, уже наученные, ведаем и про ловушки, и про попытки лес отобрать, а тогда… не ведала она. В знак жуткий вступила живой, а отступила полыхающим огнем умертвием. Ведунья была стара, но от того и опытна — последнее, что она смогла сделать для своей чащи, это уберечь ее от скверны, и потому подожгла себя прежде, чем стала умертвием. Да сгорела не сразу. И от нее скверна как яд по всей территории леса растеклась, вот так в миг один Светлый яр Гиблым яром обернулся. А дальше — кто из зверей да птиц сбежать успел, тот выжил, а кто нет… В лесу этом нынче только смерть хозяйкой была. А чаща… чаща все так же лес охраняла. Какой был, такой и охраняла. Как могла, так и охраняла, изо всех своих сил.
Опустила я руку, клюку сжала с силой, словно себя пыталась в руки взять, да на чащу, стоящую передо мной, посмотрела с болью.
И что сказать ей, отчаянием и горем отравленной? Как помочь, как утешить? Все войско ее вот оно, передо мной. Страшная сила, да только, если в контексте всей территории леса рассматривать… это уже не сила, так, остатки. Гнилью поеденные, ядом отравленные, тленом захваченные. Долго ли ты простоишь еще, чаща? Лет десять, не более… а то и менее…
Об одном жалею — знала б раньше, если б только знала раньше, что эта чаща правильная, что сохранила разум и жизнь, я бы волков своих сохранила, я бы… я бы раньше сюда пришла.
— Не враг я тебе, чаща Заповедная, — с болью сказала, с трудом. — И вреда не причиню. Я за своим пришла, свое возьму и оставлю лес твой. Пропусти меня.
Призадумалась чаща, смотрит пристально, взгляд нехороший… не понравился мне взгляд ее, ох и не понравился. Но в сторону шагнула, путь указала, и поклонилась даже мне, хозяйке лесной… а вот это уже не понравилось вовсе. Чащи Заповедные, они собственницы зверские. Такая коли хорошую хозяйку найдет, то вовек не отпустит — по своей знаю. Ну да ничего, поутру леший выдернет, никакими путами не удержит меня чаща.
А вот сейчас, чащу следовало удержать мне. Да так, чтобы следом не кинулась, чтобы здесь осталась, лес оберегая.
— Благодарствую, Заповедная, — ответила с поклоном.
И ударила клюкой о стену из воды. И понеслась та волной — гниль уничтожая, скверну вымывая, яд обращая смолой, шипы острые — цветами весенними, мох гнилостный — грибницами, лианы ядовитые — побегами деревьев молодых.
И на глазах расцветал лес, обновлялся, оживал.
И хорошее это дело, да только все, что мне теперь оставалось — бежать! Да так быстро, что ветер свистел в ушах, а капюшон давно упал за спину.
И помчались мы с волками быстро, так быстро, как только могли.
Сида и Хоен впереди, парой мчались, в паре атаковали — чаща нам больше не препятствовала, но в этом мертвом лесу, нежити оказалось поболее, чем в моем живности всяческой!
Теряла я амулет за амулетом, голос охрип от заклинаний, мне бы воды сейчас, хоть глоточек, да не было, хрипели, рычали, бросались в бой неравный волки, падая безмолвно в случае поражения. Бежала вперед я, бежала отчаянно, уж и в боку кололо да так, что хоть криком кричи, в глазах темнело, но все что мне оставалось — бежать.
Бежать, зная что каждая пядь земли уносит жизни моих волков, бежать, боясь, что могу не успеть, бежать, в какой-то миг осознав, что возле меня лишь Сида и Хоен… других волков больше не осталось. А вот врагов — хоть отбавляй.
И наступил страшный миг — миг, в который я вынуждена была остановиться.
Тяжело дыша, не падая лишь по одной причине — за клюку держалась, и с ужасом понимая, что кажется теперь, я единственный противник всех тварей Гиблого яра. Я. И судя по тому, как дрожала земля под ногами, нежить все собиралась и собиралась, мчалась ко мне изо всех сил, да со всех сторон. Гиблый яр лес огромный, двадцать дней пешего пути от центра к выходу, это поболее моего Заповедного леса будет, и вот сейчас все монстры яра желали растерзать меня. Только меня, это-то и пугало. Так пугало, что дышать стало вконец больно — если они все против меня восстали, кто же тогда против охранябушки? Никого? Неужто мертв он? Неужто не успела?
Зарычала Сида, шагнула вперед, готовая кинуться в бой, что проигран заведомо, но я остановила. Волки что могли уже сделали, теперь, Валкирин, твой ход.
— В бой не вмешиваться, — приказала волкам, — вы у меня одни остались.
Одни, это правда.
А впереди стоит лич, щитом своих тварей накрывает, в бой снаряжает. Слева ходоки рычат неестественно, с губ пена ядовитая зеленая капает, но хуже всех — твари. Много их, слишком много, и каждый в прошлом маг, а значит не с тупой нежитью дело имею, а с хитрой, коварной, ученой. Выберусь ли?
Свела ладони вместе, зажмурилась и крикнула, вливая силу ведьмовскую в заклинание свечения:
— Meridiem!
И засиял яркий белый дневной свет посреди отравленного ночного леса. Взвыла нежить, упал ослепленный лич, ходоки забились в припадке на земле, и только тварям свет не помешал ничуть. Ну да ничего, для вас иная магия пригодиться.
И упав на колено, ударила ладонями о земь и прошептала:
— Восстань!
И потянулись из черной мертвой земли яркие зеленые побеги, побежали вверх, оплетая нежить, сковывая по рукам и ногам тварей, в кокон укутывая лича, прорываясь среди врагов.
А я уже мчалась вперед, Сида и Хоен за мной по пятам.
Последний рывок, последний. На большее сил нет!
И ликующее чувство в изнывающей груди — успела!
Успела!
Мы с волками вырвались на поляну, в то самый миг, когда охранябушка, стоял в середине прорисованного кровью круга и собирался сжечь себя и весь Гиблый яр заодно.
Он стоял в центре пятиконечной звезды, что заняла весь охранительный круг, запрокинув голову, раскинув руки, и медленно, нараспев читая заклинание… Повсюду были останки его врагов, вражеской кровью он охранительный круг начертал, да такой, что и я, живая, с трудом через его грань переступила, волков чуть ли не силой загнать пришлось, преследующая нас нежить на ту же поляну примчалась. Но поздно уже — мы успели! Мы перешагнули контур охранительного круга и теперь были в недосягаемости. Абсолютной недосягаемости для нежити. И та, осознав это, разразилась взбешенным воем, да выть могли уже сколько угодно. Вот они и выли теперь.
И маг, обернувшийся на вой взъяренной неудачей нежити, потрясенно глядел на меня, и с губ его сорвалось только:
— Веся…
Не ответила. Рухнула на земь, и дышала, пытаясь отдышаться хоть как-то. Рядом натужно хрипели волки, но они хоть стояли — гордые. За пределами круга защитного, носилась и ревела от бессильной ярости нежить, да только охранябушка явно истинный архимаг, дело свое знал хорошо, от того никто и не мог прорваться через периметр, даже твари.
— Веся!
Вмиг охранябушка рядом оказался, меня подхватил, усадил, флягу из-за пояса достал, поднес к моим губам… И ох, как же рада я была воде ключевой, студеной. Да только всю не выпила, не одна же я тут была.
— Волков напои, — попросила задыхаясь.
Напоил. Так потрясен был, что и возражать не стал.
Потом ждал, пока отдышусь. И лишь после, тихо спросил:
— Ведьма, ты письмо читала?
— Нет, — я встать попыталась, не с первого раза получилось, охранябушке помогать пришлось. — А что там было?