痛みの華 (Itami no Hana) - Цветок боли
「落ち葉の一枚さえも、風の語りかけだと感じられるなら、人は自然の一部として生きている。」
「Ochiba no ichimai sae mo, kaze no katarikake da to kanjirareru nara, hito wa shizen no ichibu to shite ikite iru.」
«Если даже в одном упавшем листе ты слышишь голос ветра — значит, ты живёшь как часть природы.»
Сэйгэн Таками (清厳 隆巳, 1862–1921) — японский монах школы дзэн и поэт эпохи Мэйдзи, посвятивший жизнь изучению связи между природой и внутренним состоянием человека. Он верил, что природа — это зеркало страданий и исцеления души. Его стихи и эссе до сих пор цитируют мастера чайной церемонии и хранители старинных садов.
Семеральда захватит тьма или он найдёт свет?
Эпиграф:
«Когда боль становится воздухом, ею дышат даже те, кто её отрицает.»
— из записей Арместии, духа скорби клана Хи.
АКТ I: "Дом, где умер свет"
И вот я стою над телом папы.
На кухне кто-то роняет тарелку. Тудух! — будто не тарелка, а моё сердце треснуло. На долю секунды мир застыл. Пол под ногами дрожал — будто сама земля пыталась прошептать: «Я здесь… я тоже плачу».
— Нет… почему я не чувствую ауру любимого? — Она бежала. Сердце било тревогу, как пойманная птица. Шорохи. Звон. И глухой стук — не шагов, а сердца матери.
Когда мама — Аллу — ворвалась в комнату, рот её раскрылся. Но крик не вырвался. Она лишь медленно повернула голову к телу Минато. Правая рука затряслась — будто хотела разорвать виновного, а не сжать его.
— Это… тот самый Семеральдик, что кричал: «Я создам мир, где никто не будет чувствовать боль!» Он спасал. Он прощал. А теперь — как обломок мечты.
— Почему ты стал злом, которое сам пытался уничтожить?! — закричала она. Чашка с клубникой треснула об пол. Скрек! — как её вера в светлое.
Я знал: слова ничего не спасут. «Она была моим светом… теперь я должен убить её, чтобы выжить? Нет. Чтобы узнать, кто я — без неё, без клана, без цепей».
Я больше не видел в ней мать. Передо мной — торнадо. Обветренное лицо, сухие руки, сжимавшие биту с гвоздями. Они — когти безумия. Её аура пульсировала, как дыхание зверя перед прыжком.
— Я остановлю тебя… потому что в ответе за того, кого породила. — Голос дрожал, как лезвие. В нём всё ещё была грусть. Всё ещё звучала песня.
Тот же голос, что пел мне колыбельную. Теперь он звучал, как приговор. «Я слышал её песни, а теперь — голос биты. Он стучит по моим рёбрам, как кувалда по колоколу».
— Демоны? Мы — те, кто не боится боли. Люди прячут раны под пиджаком... А мы — сняли маски. Нам не нужно притворство. Если я исчезну — пусть это будет правдой, а не театром.
Папа писал о мире, где можно спасти даже проклятого. А я? Я стою по колено в крови. И должен выбрать — остаться человеком или стать клятвой.
Доска треснула под ногами матери. Др-р-р! — гвозди отлетели в стены. Воздух сжался, будто испугался удара. Запах — прелая древесина, кровь, раскалённый металл.
Она ударила. Не быстро — точно. Маятник судьбы качнулся к моей шее. Металл коснулся раны. Проклятие. Магия и регенерация исчезли, как вода под кандалами.
Гвозди пронзили белых дракончиков на полу. Я звал их армией. Маленькие солдаты моего детства. Теперь — пепел.
Боль шла не от кожи. Откуда-то глубже. «Она дала мне свет… и теперь просит потушить его своими руками…»
— Ты убил Минато. Ты убьёшь ещё. Я должна остановить тебя!
Её глаза — уже не материнские. Горящие угли. Я вспомнил, как она дарила мне амулет — Волоснину. Цветок с лепестками, как локоны любимой. Он хранил её нежность.
Взмах. Гвозди ударили в него — не в меня. Тресь! — серебро рассыпалось. Амулет упал. Мост между нами оборвался. Звук стекла — в моей груди. Последняя нота надежды.
Арместия заговорила — не голосом. Мыслью. Печатью внутри.
— Помни, зачем мы начали...
«Арместия — плоть, вытканная из проклятых слёз клана Хи. Она несёт голос всех, кого предали, и силу тех, кто не вернулся. Я — её носитель. Я — её воля».
Внутри — пустота. Тело исчезло. Я уже не чувствовал себя. Как будто она убила не сына, а последнюю искру в нём.
Мир застыл. Капли крови с амулета стекали, отражая свет лампы. Я смотрел на неё. Не на судью. На женщину. Измотанную. Всё ещё ищущую в моих глазах — мальчика.
Мгновение. Арместия шепчет: — Это шанс. Почувствуй боль. Узнай, кто ты — без неё.
Дрожь. Ожидание. «Скоро всё решится…»
...И вот тогда мир изменился. Я изменился. То, что рождалось внутри — проросло, как цветок в пепле.
АКТ II: "Лепестки, что режут небо"
Моя спина выпустила лепестки.
Не клыки. Не когти.
Бледно-фиолетовые лезвия, как хвосты Кицунэ, ожившие в ярости. На концах — дрожащие, будто дыхание. Они несли мою боль, гнев, свободу.
Три. По ним струились ярко-красные трещины, кончики светились чёрным.
Вшшх! — тело вывернулось изнутри. Лепестки сорвались с моей спины и понеслись в маму. В лоб. Быстро, как снаряды. Один пронзает плечо — и его просто... нет. Словно плоть сожрана пустотой. Поворот — и связки на запястье рвутся, как мокрые нитки. Она захрипела — голос глухой, будто затопленная лодка.
Во мне — горечь победы. Но в её взгляде не страх. Ярость. Слепая, жаждущая справедливости.
В углу — портреты предков. Краски на них будто алели от нашей крови. По спине — холод. Тонкий, как лезвие.
Мама взмахом собирает гвозди в клинок. Сотни острых шипов. Они вгрызаются в грудь и плечо, как иглы. Каждая — будто жалит током. Жар разгорается под кожей. До костей.
В клетке вскрикнул попугай: — Опасность!
Кровь стекает по боку. Жжёт. Я дёргаюсь. Лепесток выстреливает — удар по челюсти. Щелчок. Язык рвётся наружу. Фонтан крови бьёт в потолок.
Сердце колотится — рвано, неравномерно. Это ещё не конец.
Белый потолок окрасился алым. Как крест. Во рту — вкус железа.
Она раскручивает биту — гвозди воют над головой. Вихрь сбивает с ног. Ломает ритм. Отчаяние стягивается внутри... и вспыхивает, как клинок.
Проклятье Арместии просыпается. Гул в костях. Мурашки по рёбрам. Я слышу голос отца: — Если рана не исцеляется — пусть станет оружием...
Потолок трещит. Обваливается. Я прыгаю в окно. Стекло — звонко, как крик. За спиной — дом, ставший ареной.
Дыхание сбивается. Два резких удара катаной — по шее и плечам. Глубокие борозды. Кровь. Потом — хлыстовой лепесток. Позвоночник. Щелчок. Она падает.
Я чувствую: грань между мной и чудовищем треснула.
Она ещё жива. Но конец рядом. Тудух! — свеча падает. Тьма.
Пауза. Только потом — мой шёпот: — Кем я буду без неё?..
Мир затаился. Только сердце — как барабан тревоги.
И вдруг — снова бой.
Мама обрушивает удары биты. Один. Второй. Каждый — как жернов по телу. Гвозди вырывают капли крови. Слёзы из плоти.
Третий удар — и я чувствую: что-то внутри оборвалось. Ноги больше не слушаются. "Узы боли" парализуют каждое движение.
Я молчу. Не могу сказать вслух то, что уже кричит внутри.
Сердце бьётся, как нож. Снова. Снова.
И я понимаю — я ещё жив.
Но какой теперь ценой?..
Но часть меня — нет.
Она треснула, как маска, и сквозь трещину пролилась чужая боль.
Я вижу её — не глазами, а изнутри.
Как будто моя душа отдалилась от тела и вошла в другую — такую же изломанную.
Там, в глубине, чужая смерть стала моей.
АКТ 3 — Цветы боли
Бита вонзилась в её тело с глухим скрежетом — от макушки до кончиков пальцев. Слабый стон вырвался из её губ, зрачки наполовину закрылись, и взгляд застыл, как зеркало без дна. Из груди вырвались изогнутые гвозди — алые, распустившиеся цветы боли.
Моё сердце замерло: жизнь казалась ускользающей. На мгновение в её застывшем взгляде мелькнул отблеск чего-то тёплого — как память о весеннем дожде.
Под плотным коконом Арместии моё тело содрогалось. Каждый гвоздь пронзал защиту, словно рвал ткань моей души. Последний шип пронзил шейную чакру — острая, нестерпимая боль.
Затем наступила тишина.
Свеча погасла — её свет потух, как надежда. Огонь по стенам взвился, жадный, как зверь, почуявший слабость.
Я опустил взгляд на сломанный амулет Волоснина в руке — холодные осколки блестели в темноте.
Моё горло сжалось. Пальцы дрожали, будто сами были раненными. Я не мог выдавить ни слова — молчание разрезало меня изнутри.
— Моя сила имела цену… — прошептал я, стискивая рукоять меча. Никакое прикосновение не вернуло её к жизни.
— Помоги мне… — проскрипел чей‑то голос, едва различимый шёпот. Я судорожно сжал пальцы на холодном металле и рухнул на колени.
Земля задрожала от моей вины. Взгляд застыл на пустых глазницах — вместе с её сердцем ушла моя надежда. Я вспомнил, как она смеялась, запрокидывая голову, — ветер запутывался в её волосах.
Прошло несколько мгновений, прежде чем визг ветра сорвался по разбитому стеклу. А затем — детский плач, хрупкий и пронзительный, как последний стон умирающей души. Этот звук вырвал меня из мрака: я понял, что разрушил не только наш дом, но и то, что делало меня человеком.
Собрав последние крохи сил, я вышел в ночь. Под ногами трещал пепел, смешанный с кровью, а над головой сгущалась мгла. Передо мной растягивалась дорога бесконечного раскаяния.
Я не знал, смогу ли пройти её до конца, но выбора не было: я должен был собрать осколки своей души и отыскать свет, даривший мне мама и папа.
…и именно в этот момент меня заметили.
Прошлое осталось позади, но его тень шла за мной по пятам. Новый мир раскрылся, как рана — неон, дым, и шёпот, нарушающий реальность. В этом свете — моё настоящее.
АКТ 4 — Зов Системы
Тот взгляд в спину не просто наблюдал. Он ждал, как пёс, уверенный, что я вернусь туда, где всё началось.
Гул машин среди фиолетово-розовых неонов. Планета Аверика. Я ощутил запах дыма и лёгкую горечь чая — утраченный аромат дома.
Я — Злодон, касаюсь лезвия меча: пальцы скользят по металлу.
— Семеральд… лучший кандидат, чтобы меня развеселить?! — голос разорвал мой разум.
Пространство задрожало. Звук глотал сам себя, и я ощутил в груди металлический звон.
— Ха... ха... ха... — смех разнёсся гулом, словно звучал из разных уголков сознания.
— Не найти слуг?.. Ха... Ха... — прошипели тени в идеальной синхронности, и их слова обжигали воздух, как ржавчина на кости.
Их смех резал слух, их взгляды жгли.
Слегка горький привкус чая растекался по языку, но тепло не могло заполнить пустоту.
Флешбек:
Много лет назад.
Мне было пять. Я стоял среди сверстников, строивших «армию рабов» из веточек и камней.
— Я стану сильнее всех! Каждый захочет быть как я! — воскликнул я и выпрямил спину.
Сзади донёсся шелест шагов. — Злодончик, ты помнишь, что я говорила? — её голос был мягким, но уверенным, и она вложила руку на моё плечо.
Я сжал кулачок. — Помню.
— Спасать жизнь — значит делать клан живее, — улыбнулась она и провела ладонью по моей голове.
Конец флешбека.
Я вновь почувствовал шар янтарно-фиолетового света — словно утренняя заря в посохе. Через него я видел города, наполненные невинностью.
“Привет! Я — Система эволюции демонов. Хочешь задание? За него — сила.”
Я вздрогнул.
— Может, мне показалось?
“Новое задание: убить свой клан. Срок — день. Награда — навык и эволюционные очки.”
— Убить клан… — прошептал я, слова царапали нёбо и рвались вон с кровью.
Я задыхался от спора внутри: разум шёптал «нет», сердце вопило «да». Но Система молчала.
Красная луна висела в небе, как приговор.
И тут я увидел, как птенец сороки падал через алое небо. В его пух вонзилась стрела. Он рухнул вниз, словно камень.
Я глухо выдохнул, глядя на его пустые глаза.
Я вспомнил, как держал в ладонях слепого птенца. Тот вздрагивал от страха.
— Спасать жизнь — значит делать клан живее, — эхом прозвучали слова мамы.
Я растворился в тенях и появился в соседнем доме. Первый крик ребёнка застрял в горле. Его глаза широко раскрылись, как у пойманной в луче света совы. Но клинок не дрожал — дрожал я.
— Тужься! Сильнее! — кричал Хоумэцу (崩滅), ощущая, как слёзы жгут горло.
Рывок. Я выбил дверь прыжком. Запах свежей крови и страха ударил в ноздри.
Я был рождён, чтобы защищать.
И стал тем, от кого все бегут.
Так начинается история того, кто перестал быть человеком…
— И стал тем кто идёт по трупам ради — силы.
Акт 5. Проклятие крови
Моя кожа осталась, а я ушёл — покинутый и пустой. Ладони были грязны не кровью, а забвением цели. Ночь без звёзд глотала меня, а шаги грызли землю, как проклятие.
Под багровым светом 紅月 (こうげつ, Когэцу) — кровавой луны — хижина задрожала сваями, словно пробуждённое чудовище рвало землю. Стены, пропитанные гарью, задыхались, как древние реликвии. Тёмный воздух пах железом и заревом сгнивших семян.
Я шагнул внутрь. Каждый вдох жёг лёгкие. Из тьмы вынырнула фигура Хинако (陽菜子 — "дитя солнца и зелени"). Её грудь дергалась, словно налитый колодец, из которого переливалась чёрная кровь. В глазах — стальной страх, но на губах — отблеск материнской веры.
В стороне, под искрящимся потолком из обугленных балок, стоял Хоумэцу (崩滅 — разрушение, крах). Его плечи, как обломки древнего дракона, дрожали и горели в пепле. В руке он сжал кинжал, корявый от сотен ремонтов. Пальцы дрожали не от усталости — от ужаса.
Меж ними — младенец Таэко. Уставшая золотая искра в хаосе. В чёрных локонах блестело пёрышко лесной птицы — символ семьи. Она лежала в опалённой люльке. Пуповина медленно дергалась, словно живая змея.
В памяти ударило то утро — когда я учил их слушать песню журавлей. Сегодня я принёс не свет, а истребление.
Слова Хинако, как ветры забвения, пронзали тьму: 契り (Чигири) — клятва — была на грани разрушения. Между болью и верой, между судьбой и отчаянием я стоял на краю. Внутри меня ревела буря, и лезвие несло приговор.
Акт 6. Последняя ночь
Хинако (шёпот, прерывистый, как ветер в храме):
— Семеральд...
Ты всё ещё хранишь 契り (Чигири) — клятву,
Или, как журавль, сбросил её в болото времён?
...
Разве ветер не донёс мой шёпот?
...
Я пела тебе: «Где небо рвётся — там прорастает свет»...
Но ты... ты вырастил пепел и 怨念 (おんねん, Оннэн) — затаённую злобу.
「カッ」 — слышишь? Звук сломанной души.
Хоумэцу (сквозь боль, голос глухой, будто из преисподней):
— Гах...
Мы были лязгом в безмолвии, брат...
Зачем стал тем, кто 祓う (はらう, Харау) — изгнал корни,
Чтобы спасти лишь жалкие листья?
...
Прими этот удар — и мою последнюю песнь...
「ズシン…ウウウ…ガッ」
Семеральд (тихо, с тяжестью демонического прошлого):
— Я пришёл не судить...
Но имена ваши стерлись в прахе,
Осталась только сталь — холодная и беспощадная.
Прости меня, если сможешь... 契り (Чигири) нарушена...
...
われを忘れし者よ (Варэ о урасэси моно ё) — не забывай своих клятв.
Хинако (перед смертью, голос как шелест опавших листьев):
— Никогда не думала...
Что ты станешь 刃の子 (やいばのこ, Яиба но Ко) — чадом клинка...
Но даже клинок помнит тепло ладоней...
...
Защити её, как защищал меня в час молитвы...
...
Пусть твой меч очистит 怨念 (Оннэн) — затаённую злобу.
Финал боя
Приём первый — 一撃 (いちげき, Итигэки).
Я сделал взмах. Лезвие, пылая внутренним пламенем, прорезало воздух и встряхнуло пыль. Мгновение спустя — удар под печень Хоумэцу.
"ВРУШШ" — стена рванула, словно порванный свиток.
Хоумэцу склонился, кровь капала на пол. Он попытался встать, но мои клинки уже летели дальше.
Приём второй — 肝心 (かんじん, Кандзин).
Я прокрутил клинок в руке. Лезвие с ревом вонзилось в плечо.
"ДЗАРРР" — вихрь пепла закружил нас.
Хинако взмахнула рукой, как древняя жрица, но силы покидали её. Она схватилась за люльку. Глаза жадно искали меня.
Хинако (шёпот, пронзительный):
— Семеральд...
Помнишь 契り (Чигири) — клятву?
...
Или забыл... забываешь?
Я дарую прощение... остриём...
「カッ」
Мгновение слабости — и я вспомнил её ласковую песню.
Приём третий — 下段 (げだん, Гэдан).
Вдох. Взмах бедра. Клинок взвыл, прорезая воздух под рёбрами Хинако.
"КРРРШ" — её силуэт на миг исказился, словно отражение в оплавленном зеркале.
Я застыл. Её глаза — полные боли и любви — умоляли.
Хинако (слабо, едва слышно):
— Никогда не думала...
Что ты станешь этим...
...
Но даже 刃の子 (Яиба но Ко) — чадо клинка — помнит сердце.
Финал — 心臓 (しんぞう, Синдзо).
Я собрал в груди бурю праха и шагнул, словно каменный бог. Клинок вонзился в центр её груди.
"シャン" — звук прозрачный, словно хрусталь, разбитый вдребезги.
Хинако осела. Люлька покачнулась.
Акт 7. Пепел и Тишина
Тишина легла тяжёлой вуалью — ни эха битвы, ни шороха пепла. Я стоял, опустивший меч, и в груди застыли все слова. В этот миг Таэко вздохнула — крохотный пульс её жизни разрезал мрак, словно тонкий луч факела. Я прижал её к себе и в капле крови на щеке увидел отражение своего лица — чужого и потерянного.
Хижина рухнула, унося с собой пепелище воспоминаний, но в её взгляде уже горел новый рассвет.
Огонь угасал, воздух стал плотным, как в храме перед первым ударом в колокол. Всё замерло — даже шорох ветра казался неуместным. Я прислушался — и впервые за долгое время не услышал в себе ярости. Только дыхание. Только ожидание.
И в этот миг — тишина вдруг отозвалась эхом сердца. И понял — впереди ещё долгие часы беззвёздной ночи.
Пламя битвы ушло, но в темноте родился новый, тихий бой — внутри меня и рядом с ней. Мы были словно на пороге, где прошлое рушится, а будущее еще не наступило. И именно там, в этой хрупкой мгле, вздохнула жизнь — маленький удар сердца, который изменил всё.
Акт 8. Тени и Вода
Таэко вздохнула — первый звук жизни в этой ночной клетке. Маленькое сердце забилось, разбивая тишину, словно молот.
Я поднял девочку и в отражении крови увидел своё лицо — безжизненное и полное сожаления.
Хижина застонала и обрушилась. Потолок осыпался, земля прогнулась под ногами.
Я поднял девочку: она была лёгкая, пульсация — тонкая, но живая, как ветер в пустом гнезде. Её взгляд, в котором отражалась алая луна, сжимал сильнее любых клятв.
Я сижу у колыбели. Таэко спит — её дыхание едва слышно, как дыхание чайного пара. Семеральд стоит в тени, будто силуэт, вырезанный из древесной смолы. Пальцы держат амулет. Щёки подрагивают.
— Тихо… — шепчет она не мне, а самому воздуху.
Вдруг он густеет. Я медленно поднимаю руку — пальцы смыкаются, будто сжимаю нечто вязкое. Темно-коричневое… как забытый на дне чаши чай.
Пххх! Окно распахивается. Штора хлестнула Семеральда по щеке — она не отшатнулась, только повернула голову. Туман заползает в комнату — серый, с земляными пятнами. Кожа покрывается липкой прохладой. Будто землю открыли — и положили меня в неё.
Я замираю. Ухо подрагивает. Рука ложится на грудь Таэко.
— Не шевелись.
За окном — голос веток: «кхр… крх… чш…» — словно сухая ладонь скребёт по крышке гроба. Семеральд встаёт за моей спиной — дыхание прерывистое, пальцы на шее — ледяные.
Я сжимаю Таэко.
— Я с тобой.
Семеральд шепчет:
— Мы рядом… Слышишь? Мы здесь.
Таэко дёргается, сжимает полотенце.
— Как будто… кто-то держит мне рот… изнутри…
Из угла — не выходит, а раскрывается тьма. Яма-уба.
Высохшее тело. Мокрые волосы тянутся вверх, слипаются с потолком. Лицо гладкое, как камень. Щели вместо глаз дышат паром. Ноги не касаются земли — её тянет вниз, но что-то держит под подбородком.
Семеральд дрожит, но не отступает.
— Это… не иллюзия?
Я киваю:
— Нет. Это было до слов.
— Шшш… пшх… хрр… Скользит, как старуха по галечной тропе. "Ток" — пятка об дерево. Она приближается.
Голос — не звучит, а ползёт снизу, сквозь пол.
— О-то… чи… ма… — пальцы тянутся, как водоросли в болоте. — О-яма… ба… носит… сны…
Наклоняется к Таэко. Прислушивается.
Семеральд шепчет:
— Она… чувствует её изнутри…
Голос в голове:
Не бойся.
Под Яма-уба дрожит пол. Запах — молока, пара и слёз. Пальцы чертят по воздуху — будто рисует рисовые поля.
Я подаюсь вперёд. Семеральд хватается за мою руку:
— Не трогай её… Ещё рано.
— Пар… как из утробы… — Яма-уба приседает у Таэко. — Вкус… когда я рожала одна…
Семеральд глотает слёзы:
— Она… мать. Или… думает, что мать.
Яма-уба поднимает Таэко. Смотрит, как на фарфор. Хрупкий, треснувший. Пальцы дрожат, вытягиваются ломкими линиями. Она слушает — кровь внутри черепа Таэко. К-кап… тшшш…
Семеральд кивает:
— Она слышит музыку в ней. Как в колыбели.
— У тебя… были дети? — спрашиваю.
Тишина. Только ветер. Волосы Яма-уба взлетают — как лианы. Падают. Громко.
Когда-то она родила мальчика. Светлый, как солнце. Но волосы были мокрые — не совсем человек. Акушерка забрала его. Оставила ей пустую грудь, пустые руки… и вечную зиму.
— Вы… вжиивите?.. Или станете, как я…
Я делаю шаг вперёд.
— Выжить… значит остаться одному?
Я шепчу — но громко для себя:
— Я с ней. До конца.
Яма-уба поднимает руку. Пальцы, как кости, дрожат, будто несут столетия.
— Ес-с-ли… ты… о-тэц… — …вы-нес-с-ии… чё-рез… бу-рю…
Крик в голове:
Подари ей то, что я не смогла своему сыну.
Её рука касается лба Таэко. Мягко. Как весна — смывает старые гнёзда.
Кап… Буль…
— Вода… зовёт… оно… плывёт…
Я кричу:
— Ты хочешь убить её этим?!
Топаю — доска под ногой хрустит. Семеральд бросается ко мне:
— Не зли её!
— Если ты зверь — прячь её в яме. Но я — ветер на перевале. Я — испытание… перед Каннон…
Слова рвутся.
— Кааа-нн-нн… — исчезает.
Тишина. Тонкая серебряная нить тянется от губ Яма-уба к Таэко. Семеральд шепчет:
— Она… пьёт её время?..
Я прижимаю щеку к лбу Таэко. Холодная. Но живая. Внутри — плеск. Мой новый ритм.
Во рту — вкус ржавчины, старой воды. Она дышит. Значит, я — её воздух.
Семеральд гладит её волосы. Пальцы не дрожат — в них только нежность.
Я шепчу:
— Нэру-нэру… уми но ута…
Ты не одна. Даже если внутри тебя — вода. Я стану сушей. Стану камнем. Я — не убийца. Я — отец.
Если она уплывёт — я стану якорем. Если упадёт — стану рекой.
Я смотрю на её лицо. На ту девочку, которую однажды вытащил из сугроба.
Теперь она — мост. Между тем, что тонет, и тем, ради чего стоит остаться.
Я смотрел на Таэко — как на каплю дождя в ладони. Тёплую. Живую. Уже ускользающую.
Пульс — слабая волна. Я клялся быть берегом. Даже если тресну.
Яма-уба исчезла, как сон без лица. Но её след остался — в лбу Таэко, в моей груди, в дрожи земли под ногами. Она словно сказала: дальше — боль.
Я поднял девочку. Лёгкая. Словно уже не здесь. Кожа — прохладная, как вода до рассвета. Под ней — не тело. Течение.
Я нёс её сквозь дым. Сквозь пепел. Сквозь страх. Тишина наполнялась звуками: шаги, плеск воды, хруст. Не кость. Надежда.
…
Акт 9 — Капля и бездна
Когда всё закончилось — шансов уже не было. Врачи сказали бы: гидроцефалия. Вода в мозге. Нервные пути залиты, как улицы после шторма. Давление ломает зрение, память, дыхание.
Её голова чуть больше, чем должна быть. Глаза — широко открыты, не мигают, как замершие зеркала, в которых отражается эхо дыхания. Тело — вялое, как водоросль, холодное и влажное, словно она только что выплыла из тумана. Кожа пахнет смесью дезинфицирующего раствора и сладковатого «запаха жизни», исчезающего вместе с ней. Каждый вдох даётся с трудом — я слышу хрип, хрустальную трещину в тишине.
Ей оставался месяц, не больше. Неделя, если без вмешательства. Обычно таких не спасают — просто ждут конца.
…
Под багровым сиянием 紅月 я вышел в ночь, неся в руках единственную надежду клана. Пепел лип к ногам, кровь остыла на ладонях, в груди дыра — бездонная пустота.
Тогда я впервые увидел болезнь не в клинке, а в пепельных снах. Вдыхал её горечь, ощущал, как сердце замедляется и тает, словно лёд. И знал: без чуда — мы оба погибнем.
Акт 10 — Каннон и тишина воды
Снаружи 紅月 лил острый свет на землю. Я нёс Таэко сквозь тьму; её дыхание звучало как шёпот исчезновения, а в ушах отозвался шелест пепла.
Вдруг воздух наполнился ароматом лилий и горечью крови — и в сиянии появилась Она. Каннон. Не богиня издалека, а сама любовь, явившаяся в той форме, которую я смог принять.
Исцеление Каннон (観音の癒し, Каннон но Ияси)
Её руки светились, как роса на рассветном лотосе. Она коснулась лба Таэко — и мир дрогнул в пяти аккордах чувств:
Вкус — горечь перетёртых ветров, смешанная со сладостью младенческого крика.
Запах — цветение сакуры в сердце зимы.
Звук — шёпот вековых древесных духов.
Осязание — прикосновение нефритовых лепестков к коже.
Зрение — свет, пронзающий мрак, как лезвие в ночи.
Таэко вздрогнула. Из груди её вырвался слабый крик — весенний ручей после таяния, и я упал на колени под сиянием 紅月.
Ветер донёс журавлиные песни — напоминание о доме и пути, который я выбрал. Глаза Таэко встретились с моими, и я увидел в них не просто жизнь, а зов.
Иногда перед погружением в бездну душа взрывается светом — как звезда перед гибелью. Это был её яркий момент перед тьмой, не разум, а зов: там, в глубине, всё ещё верили в свет.
— Папа… — прошептала она. Это слово распахнуло моё сердце, вырвало меня из пустоты.
Я чувствовал, как великая сила Каннон переплелась с моей собственною волей. Я уже не просто носитель меча — я стал отцом, хранителем света в её крохотной груди.
Вода в голове Таэко — не просто болезнь, а первозданный океан потенциала. Мозг, залитый влагой, как память, размытая дождём; он сковывает, но и освобождает, заставляет бороться за каждое мгновение. Я сам родился с той же каплей — врачи назвали это гидроцефалией, но я видел в ней океан возможностей.
Теперь я знаю: слабость может стать силой. Вода размывает берега, но в ней прорастают корни.
…
И я поведу её дальше — туда, где свет рождается в месте, где сталкиваются тьма и вода.
Но чудо требует цены.
Я опустил меч. Отдал клану силу, имя, наследие — всё, что делало меня оружием.
Стер своё имя из хроник, сжёг свиток с кровной клятвой, отказался от святилища предков.
Я отрёкся от права мстить, забыл о врагах, которых должен был свести с пеплом.
Взамен я попросил только одно: шанс.
Один шанс для неё — чтобы жить, даже если сам исчезну в безвестии.
Так начался путь, где каждый мой шаг — это обет.
Я больше не герой, не воин, не наследник.
Я — земля под её ногами.
Я — тот, кто взращивает в ней свет, чтобы самому его впервые увидеть.
И каждое её дыхание — мой выбор: жить иначе.
Но какие ещё истории спит этот мир, покрытый пеплом и шёпотом звёзд?
Интересный факт об авторе:
Когда я родился, во мне была вода — как у Младенца Таэко, чей череп хранил одновременно тишину и бурю. Врачи называли это гидроцефалией — состоянием, которое нарушает привычный ход жизни и заставляет бороться с невидимым врагом. Но для меня это не стало проклятием, а обернулось началом пути — словно капля влаги, из которой пробивается жизнь.
Эта вода — не просто болезнь, а первозданный океан потенциала, глубокий и тёмный, где зарождаются мысли и страхи. Она — зеркало судьбы, что одновременно сковывает и освобождает, заставляя искать свет там, где, казалось бы, его нет.
Так же, как и Таэко, чья слабость превратилась в силу, я учусь слышать шёпот ветра в своей внутренней буре. Вода в мозгу — не просто диагноз. Это призыв стать садовником своего хаоса, взращивать в душе светлое дерево Ки-гакурэ, чтобы даже чудовище могло обрести дом и стать родителем.
В этом сокрытое вдохновение: иногда то, что кажется нашей слабостью, становится истоком величайшей силы — потому что настоящий свет рождается там, где сталкиваются тьма и вода.
Сноски:
Семеральдик — имя персонажа, напоминающее архетип “падшего спасителя”, героя, отрёкшегося от собственных идеалов.
Кицунэ (狐) — японский дух-лис, часто обладающий магией превращения. Хвосты кицунэ считаются символом возраста и силы.
Арместия — вымышленная сущность, сотканная из боли и воспоминаний клана Хи (緋 — «алый»), мифической семьи, известной кровавыми проклятиями.
Хоумэцу (崩滅) — японское слово, означающее «полное разрушение» или «крах».
Когэцу (紅月) — «кровавая луна», символ важного изменения или проклятия.
Хинако (陽菜子) — японское имя, «дитя солнца и зелени».
契り (чигири) — клятва или обет, выражающий глубокую духовную связь.