Глава 23. Вне времени
В следующую секунду темнота поглощает все вокруг меня. Пол уходит из-под ног, и меня выбрасывает за пределы мира. Паника обездвиживает меня, страх сковывает движения, и что-то чужое завладевает телом, потому что в воздухе я группируюсь и приземляюсь в сугроб.
В ушах жужжит, голова разрывается от боли, а земля вибрирует, когда я упираюсь в нее руками. Ничего не вижу, не слышу, не чувствую, и это такое отвратительное чувство, что я хочу побыстрее скинуть его с себя.
Что-то придавливает меня сверху к самой земле, я не могу вдохнуть, грудную клетку сжимает слишком сильно, а углы бордюра впиваются в ребра. Пытаюсь закричать, но воздуха не хватает, и я хриплю надрывно, жутко, страшно, но меня не слышно, потому что все вокруг поглощено гулом, адской какофонией звуков.
Крепко зажмуриваюсь, сохраняю в руках импульс страха и откидываю то, что придавливает меня сверху. Открываю глаза, и по ним бьет яркий свет, моргаю часто и много прежде, чем отчетливо вижу картину огня и облаков дыма. Не понимаю, что происходит, но вижу, что Алекс накрыл меня своим телом. Теперь он лежит рядом в снегу в багровой луже крови.
– Алекс! – ору я, надрывая горло, но он не отзывается, – Алекс! – кричу еще громче, подползаю к нему, хотя руки и ноги совершенно не слушаются. – Алекс, – всхлипываю и не могу дышать. – Посмотри на меня... пожалуйста...
Он лежит на боку и слабо поворачивает голову на меня, его глаза будто бы покрыты мутной пленкой.
– Нет! – кричу я и плачу. – Нет, пожалуйста... – все его тело в крови, спина в осколках, большой и острый кусок стекла торчит из левого бока.
Он открывает рот, пытается что-то сказать, но не выходит. Я еще сильнее захожусь в рыданиях. Вижу его беспомощность, читаю его боль, протягиваю вперед руки и ненавижу себя за то, что ничего не могу сделать.
– Пожалуйста, не говори ничего. Пожалуйста, все будет хорошо. Пожалуйста...
Сжимаю его окровавленную ладонь, подношу к губам и качаюсь из стороны в сторону, не могу остановиться. Так страшно и так больно.
Но когда мне в спину врезается чужой взгляд, я вздрагиваю. Он заставляет меня оглянуться.
Дуло пистолета смотрит мне в лоб. Я смотрю на девушку, сжимающую в руках оружие. На ее лице ни капли сострадания или боли или отчаяния. Холодное каменное лицо.
– Элис... – шепчу я, – Элис, помоги, прошу тебя...
Она усмехается, смотрит на меня, как на маленького наивного ребенка.
– Это я сделала, Из. Я уже не помогу.
– Э-элис, как же так? Ты же мне сестрой была... он умирает, Элис, ты должна что-нибудь сделать! – кричу я, но дуло пистолета намертво пригвождено к моему лбу.
Элис кривится и злобно выплевывает слова мне в лицо.
– Многие из Хранителей считали Адама вражеским шпионом. Замкнутый, себе на уме, вечно хмурый. Он – не веселая наивная девочка-врач с рыжими волосами. Он – не глупая болтушка. Предателем была я, Из.
– За что? – шепчу я, и глаза горят, горит все лицо.
– За то, чего у меня никогда не было. Вечной жизни. Семьи. Любви. Призвания. Теперь мы все в одной лодке.
– Элис... – шепчу я снова, как заезженная пластинка, пока тело Алекса обмякает на моих руках. Страшно, больно, беспомощно.
Раздается выстрел.
Я зажмуриваюсь крепко, предчувствую боль, страх, отчаяние, падение, смерть, но ничего не происходит. Открываю глаза в ту секунду, когда Элис замертво падает на землю и за ее спиной стоит Роджерс. Весь дрожит. Выкидывает пистолет в сугроб и подбегает ко мне, забирая у меня моего Алекса.
– Пожалуйста... – продолжаю шептать я, как обезумевшая, – он умрет, пожалуйста...
– Он не умрет, – отрезает Роджерс и отталкивает мои слабые руки.
Надо мной нависает женщина, и я оглядываюсь. Не сразу осознаю, сон это или реальность, но перед собой отчетливо вижу лицо Маргарет, будто с фотографии двадцатилетней давности. Протягиваю к ней руки, будто к ангелу, что хочет забрать меня на небеса, но вместо этого женщина ставит меня на ноги.
– Давай, Изабель, помоги, – говорит она и взваливает тело Алекса на нас двоих. Мы тащим его в сторону подъезжающих машин.
– Иди помоги остальным, – кричит женщина Роджерсу, и тот убегает. Я моргаю часто, чувствую боль каждой клеточкой кожи и искренне мечтаю проснуться.
***
В это трудно поверить, но передо мной действительно Маргарет. Живая, чуть постаревшая и взъерошенная. С идеальной прямой спиной, королевскими повадками и командным голосом, она втаскивает Алекса в машину и что-то кричит мне. Я не слышу, не понимаю.
Ко мне подбегает Кассандра и оттаскивает меня от автомобиля.
– Иззи! – кричит она, и я шарахаюсь от нее, хватаюсь за голову, корчусь от боли и громкого гула. – Иззи, посмотри на меня!
Кэс хватает меня за руки и заставляет смотреть на ее лицо в мелких царапинах и в саже.
– В лаборатории пожар, ты слышишь меня? Миллингтон мертв! Мы должны что-то сделать. Группа солдатов моего отца отправляется на ближайшую базу мятежников по его плану. Ее рассекретили, нужно действовать немедленно. Нужно сражаться, Иззи! Нам нужен боец.
– Я... – голоса совсем нет, приходится надрывать горло, чтобы Кэс меня услышала. – Я не могу... я ничего не понимаю.
– Нам нужен солдат, Иззи! Мы проиграем. Ты мне нужна!
Кэсси трясет меня за плечи так сильно, что я вынуждена кивнуть. Она тащит меня в бронемашину, я хватаю оружие, патроны, ножи, натягиваю бронежилет. Забираюсь внутрь салона.
Батальон солдатов, их возглавляем мы: одна сумасшедшая и убитая горем, другая не менее чокнутая и беременная. Кажется, это последняя война в истории человечества.
Мятежники выбегают к нам с оружием, и в какой-то момент мой страх выключается по щелчку пальцами. Мое тело перестает дрожать, и руки намертво врезаются в огнемет, который я успела схватить в автомобиле. Я не чувствую ничего: ни страха, ни жалости. Не воспринимаю мятежников как людей, лишь как преграду на пути к нашему общему будущему.
Это действительно кровавое побоище, потому что в Кассандру стреляют, пуля задевают ее по руке, но проходит мимо. Она бежит, зажимая рану второй рукой, а я прикрываю ее, метая ножи в тех, кто остался внутри их базы.
Лезвие вспарывает горло жертвы в считанные секунды, но больше времени тратится на то, чтобы я вернулась за ножом. Оружием пользоваться сподручнее, поэтому я возвращаюсь к нему и бегу вслед за Кэс, что прокладывает мне путь.
Мы спускаемся в самый подвал, где в небольшой коморке расположен большой стол с кипой бумаг на нем.
– Что это? – спрашиваю я у Кэс и замечаю, как побагровело ее лицо, и как слаба она стала.
– У этой группы мятежников должен быть свой главный. В этих бумагах должен быть зашифрованный план других баз и то, что они собираются сделать.
Кэсси перерывает все бумаги и молча протягивает мне нужные. Листы испачканы кровью, ее кровью, но это все равно, ведь главное – их содержание, и я прячу документы под бронежилет.
Потом мы снова бежим назад, и мне приходится держать Кэс одной рукой, чтобы она не упала. В коридоре здания я на мгновение оказываюсь у окна и выглядываю на улицу. Там все в столбах дыма, прибывает все больше и больше боевых машин, и я успеваю заметить людей с эмблемами армии США на формах, когда чувствую резкую боль в голове, теряю опору и падаю до тех пор, пока кто-то не хватает меня под мышки и не тащит в сторону выхода.
Больше я ничего не помню.
***
Приходить в себя чудовищно больно. Все внутри меня сжимается, выворачивается наизнанку. Когда я открываю глаза, серые стены расплываются передо мной. Хватаюсь за одеяло так, будто вот-вот упаду, хотя итак лежу на спине. Но ощущение падения никуда не уходит.
Пытаюсь подняться, в глазах темнеет и кружится голова. Оглядываюсь по сторонам: серые стены, кровать и прикроватный столик с бутылкой воды без бирки. Белая деревянная дверь, которая, судя по всему, ведет в уборную. Большая железная дверь, которая, судя по всему, заперта.
В следующую секунду вваливаюсь в уборную, и меня рвет, едва ли успеваю прижаться к унитазу. Выворачивает наизнанку, в голове гудит, все тело лихорадит. Чувствую, как пылает лоб.
Выползаю назад в комнату и не могу надышаться, выпиваю полбутылки воды залпом.
Это мой третий круг заточения, все повторяется снова и снова. Это никогда не закончится.
Лежу очень долго, до тех пор, пока круги перед глазами не перерастут в четкую картинку. Медленно встаю на ноги, цепляясь за стену, подхожу к двери. Стучусь в нее изо всех сил и кричу охрипшим голосом:
– Эй! Есть тут кто?!
Конечно, никто не отвечает. Несколько минут стою так, прижавшись горячим лбом к холодной железной двери, а потом маленькое смотровое окошко на ней отходит в сторону и на меня смотрят два глаза. Мужчина хмурится, просовывает поднос с едой в специальное отверстие под дверью и смотрит на меня еще с секунду.
– Где я? – шепчу я, готовая разрыдаться, глядя на него. Но он молча уходит, и я приступаю к еде.
На третий раз у тюремной пищи появляется особый привкус, к которому я отношусь с безумным азартом.
***
Часы – это очень долго. Единственное, чем я развлекаю себя в камере – это рисунками на деревянной двери. Единственный минус – мерзкий звук, который режет уши, но из него рождаются причудливые круги и завитушки.
Иногда я ложусь на кровать, закрываю глаза и прокручиваю в голове всю свою жизнь, сначала и до самого конца.
В ней было столько всего. И безумная мать, и смерть, и боль, и расставание, и предательство, и страх, и ненависть, и злоба.
Но больше в ней было прощения. Я вспоминаю о том, как прощала их всех: Бэра, Софи, Роджерса, Алекса, Адама, Кэсси, Миллингтона, Маргарет.
Маргарет... сумасшедшая женщина, вернувшаяся с того света. Что с ней сейчас? Кто она после стольких лет горя и страха, кем она может быть?
Я плыву сквозь эти вопросы на своей лодке, которую мягко бросает из стороны в сторону. Где-то впереди виднеется земля, но чтобы ее достичь, нужно оглянуться назад.
Когда я просыпаюсь, мне снова приносят еду, но к тому времени она уже совсем холодная. Мне не страшно находиться в заточении одной, не скучно, ведь есть время подумать и тут мне ничего не угрожает. Нет людей, допросов, боли. Это камера для того, чтобы пообщаться с собой.
– Алекс, – говорю я вслух, закрывая глаза. – Я здесь, я жду тебя. Так соскучилась. Пожалуйста, скажи, что все будет хорошо. Скажи, что все еще любишь меня и всегда будешь рядом. Скажи, что не уйдешь, не попрощавшись. Мы ведь еще увидимся, правда? Пообещай, что увидимся. Пообещай, что не уйдешь один.
Я улыбаюсь своим мыслям.
Сидя здесь я могу улыбаться очень долго.
***
Спустя три приема пищи, железная дверь открывается впервые. Я не готова к приему гостей, грязная, обессиленная с взъерошенными волосами и в рваной одежде подскакиваю с места и перевожу взгляд с одного военного на другого.
– Пройдемте, – говорит один из них и кивает в сторону коридора.
Я медленно иду в ту же сторону, странно, что меня не принуждают силой. Никакого оружия, никаких наручников, лишь двое охранников и взъерошенная девочка бредут между одиночными камерами.
Когда я захожу в комнату для допросов, в ней горит единственная лампа над столом и по ту сторону сидит человек в военной форме. Он довольно молодо выглядит, копается в бумагах и, замечая меня, кивает на стул. Опускаюсь напротив, не могу оторвать взгляда от его военной формы.
– Меня зовут Дэвид Макконнелл, я капитан Армии вооруженных сил США, – говорит он на удивление спокойно, и его лицо не перекошено ни единой эмоцией. – Представьтесь, пожалуйста.
– Изабель Мэд, – тихо отвечаю я и надрывно кашляю, пока капитан записывает мои слова на бумаге.
– Расскажите о себе. Что вас привело в Куитлук?
Сначала я удивляюсь этому вопросу. Так странно, будто и не допрос вовсе, а интервью для местной газеты. Хлопаю глазами, и капитан повторяет свой вопрос.
Вздыхаю.
– Это долгая история.
– У нас достаточно времени.
Странно, но это заставляет меня улыбнуться.
– Капитан Макконнелл, хотите, я расскажу вам все с самого начала?
Он пристально смотрит мне в глаза с секунду, а потом кивает.
– Конечно. Для этого вы здесь, мисс Мэд.
– Что ж, капитан Макконнелл. Тридцать первого октября две тысячи тридцать первого года я шла домой и увидела старушку, которая схватила меня за руку и попросила быть осторожней. А потом она умерла, и в Научно-Исследовательском центре Глендейл произошел взрыв, и началась эпидемия, и меня заперли в тюрьме базы Уикенберг, и мои родители оказались мне не родными, и все завернулось так ужасно, страшно, чудовищно, что однажды я перестала быть человеком. Мою мать звали Маргарет Макалистер и она умерла, когда...
***
Не знаю, как долго длится мой рассказ, но я говорю без передышки на протяжении долгих часов. Сначала Макконнелл пытается записывать за мной, после – лишь изредка отмечает важные факты, в конце же концов, откладывает ручку и бумагу насовсем. Он не отрывает своего взгляда от меня, задает вопросы по ходу воспоминания, иногда улыбается, иногда хмурится, иногда отворачивается, когда я смеюсь или начинаю плакать. Это так странно, потому что я впервые за эти два года нашла заинтересованного слушателя, и он действительно удивлен тому, как повернулась моя жизнь. И я говорю все, абсолютно все, что случилось со мной. Сегодня день абсолютной честности, и мне действительно становится легче.
Макконнелл то и дело кивает охранникам, и они приносят мне стаканы воды, я осушаю их залпом и возвращаюсь к рассказу. Потом капитан прикуривает, и я кашляю от дыма, но продолжаю говорить.
Под конец рассказа между нами протягивается незримая нить, и когда я замолкаю, поднимаю взгляд наверх и вижу лишь, как муха бьется о горящую лампочку света.
Глупая, она не знает, что есть настоящий выход. Она не знает, что этот свет – лишь иллюзия, чтобы испепелить ее хрупкое тельце, но она все равно бросается на раскаленное стекло, терпя боль и страдания.
В ней я узнаю себя.
– У меня все, капитан Макконелл, – говорю я, допивая остатки воды. – У вас еще остались вопросы?
Капитан качает головой.
– Нет, мисс Мэд. Вы можете быть свободны.
– Меня отведут назад в камеру? – спрашиваю, поворачиваясь к охраннику.
– Нет, Изабель, вы можете быть свободны. Спасибо за честность.
У меня в груди колотится сердце. Руки трясутся, когда я налегаю на дверь, чтобы открыть ее. Военные ведут меня по коридору, но в самом конце действительно путь на воздух, в холодный промозглый аляскинский воздух.
Я задыхаюсь, оказываясь снаружи, но меня тут же подхватывают.
На улице ждут двое: Ник и Маргарет. Женщина набрасывает мне на плечи теплое пальто, и мы идем к машине. Молча, потому что я не знаю, что еще сказать, ведь все мои слова достались Макконнеллу.
– Как ты жила все эти годы? – спрашиваю я у Маргарет, уже сидя в машине.
– Как призрак. Изучая вас и мир, созданные вами с Ником, мне пришлось и контролировать все, что было вокруг вас. Правительство. Хранителей. Мятежников. Я оставалась в тени все эти годы, чтобы вы нашли свой путь.
– И что теперь? Опять вернешься в тень?
– Она оказалась моим лучшим пристанищем.
– Что будет со Штаммом?
– Проект Миллингтона «Поколение V» передан в руки правительства и принят к разработке. Петерсвилл восстановят, и он будет уже государственным центром.
– А с мятежниками?
– Их будут судить по всей строгости закона.
Я киваю и больше ничего не спрашиваю. Слова покидают меня, мои мысли, мои действия, мои желания. Я смотрю на руки Маргарет, где на циферблате замирает стрелка, и, кажется, на одно мгновение отклоняется в обратную сторону.
Анахронизм. Так я это называю. Так я называю себя, девочку, застрявшую между прошлым, настоящим и будущим. Смотрю в зеркало заднего вида, ища глазами Роджерса, нахожу, и мы долго смотрим друг на друга.
И он тоже Анахронизм. Чужак для этого места и этого времени.