Штамм 13. Книга 2: Анахронизм

И если кто-то следит за каждым нашим шагом, то он уже сломал голову, предполагая, что же будет дальше. Странно, что я думаю о судьбе и божьем промысле сейчас, но в голову уже не лезут околонаучные мысли. Слишком сложно все переплелось, запуталось, скомкалось, изрядно потрепалось. Выцвели священные письмена о неизбежном апокалипсисе и не прочесть нам пророчества о великом спасении.

Вот она я. И вот вирус во мне.

Странно, что я пытаюсь говорить с ним, будто он – живой человек. Научилась у Роджерса. Тот еще странный тип, настоящий чокнутый, разговаривает с собой, когда думает, что никто не замечает, говорит о себе во множественном числе и свято верит в раздвоение собственной личности. Абсурд.

Иногда я пытаюсь уподобиться ему шутки ради. Смотрю в зеркало, и губы подрагивают в неестественной улыбке.

«Кто ты?» – спрашиваю и наклоняю голову.

«Ты», – то ли эхом в моей голове, то ли не совсем отвечает отражение.

«Мы друзья?»

«Друзья».

«Что ты делаешь со мной? – спрашиваю неожиданно громко, и больше никто не отзывается. – Зачем все это? Как мне изменить это, как остановить эпидемию, мятежников и остальное сумасшествие? Как понять себя?»

Вопросы сыплются невидимыми крошками на пол той комнаты из сна. Нет ответов, нет Призрака. Я не могу ответить на вопросы, которые задаю себе же. Я – это я, неделимая сущность, я – не Роджерс, не сумасшедшая, я нормальная! Не чокнутая, не зомби, не робот. Человек, зараженный вирусом бессмертия.

Как мне почувствовать себя живой? Как вернуться к обычной жизни?

«Как...» – эхом отзывается отражение.

«Никак», – ворчу я себе под нос и выхожу из ванной.

За окном все такое белое, что не видно ничего дальше сосновой ветки, упирающееся в самое стекло. Сильный буран, мороз, ночь. Еще один день впустую, и даже Алекс, которого я жду до безумия, не может приехать, даже сеть поймать не может, оставляя меня одну.

В доме кроме меня осталось всего три человека. Роджерс и родители. Элис уехала сразу же, она вообще ни с кем не говорит в последние дни, как только узнала об Адаме, Миллингтон забрал Кассандру в больницу.

Мне стало так грустно, когда она уехала. Это странно, когда не питаешь к человеку особой любви, ведь Кассандра бывает резкой, вредной и зазнавшейся, но она настоящая в отличие от людей, меня окружающих. Порой так интересно становиться ближе с человеком того типа, который всегда на дух не переносил. Мы разные, но слишком похожие. Абсурд вселенной, ставший настоящим гимном моей жизни.

И тогда я крадучись заглядываю в гостиную. Отец склонился над экраном ноутбука, глядит в экран, не реагируя на то, что мама на большой громкости смотрит последние новости на экране в полстены. Опускаюсь на диван рядом с ней и впервые делаю то, чего не делала очень много лет. Сворачиваюсь клубочком и кладу голову маме на колени.

Я большая девочка, выросла совсем незаметно. Научилась терпеть боль, страх и мириться со смертью, но так и не научилась выражать любовь. Не научилась любить искренне, ненавязчиво, лишь робко, скрытно, глупо и по-детски.

Я умею стрелять изо всех видов оружия и попадать в цель, мастерски метаю ножи и владею рукопашным боем, но не умею говорить «я люблю тебя», не умею просить прощения за свою внешнюю черствость, за нечеловеческие эмоции.

Девочка-вирус, не человек и не животное. Существо на грани эволюционного взрыва.

И тогда я говорю самую абсурдную вещь, что приходит в мою голову:

– Когда война закончится, мы просто не выживем.

Мама гладит меня по голове, но не отрывает взгляда от экрана.

– Почему ты так думаешь?

– Я не имею в виду тебя, папу, Алекса. Мы – это такие, как я и Роджерс. Неуязвимые, «универсальные солдаты», как сказал Миллингтон. Мы можем сделать то угодно, выдержать любую боль, но мы любить не умеем, мама. Мы не умеем сочувствовать, сопереживать, защищать, отдавать себя другим без остатка. Мы лишь боимся и защищаем самих себя.

Закрываю глаза и так резко поднимаюсь с дивана, что кружится голова. Разворачиваюсь в сторону двери и вижу, как за ней мелькает какое-то движение. Я знаю: Роджерс слышал мои слова, и он понял меня. Мама не поняла, но Ник знает, о чем я говорила. Эту пустоту можно лишь чувствовать внутри себя, ее не опишешь. Как дно какой-то невероятно глубокой ямы, в которую мы летели все эти годы.

***

На следующее утро я снова жду приезда Алекса, но он задерживается. Несколько часов мучаюсь от безделья, передвигаясь от одной стены к другой. В сотый раз делаю комплекс простых упражнений, приседаю и качаю пресс, делаю растяжку, мурлычу что-то из попсовой музыки себе под нос, но ничего не происходит.

Ничего не происходит и тогда, когда я заканчиваю очередной пирог, уборку и планку, когда выношу мусор и оглядываюсь по сторонам. Когда вдалеке показывается автомобиль, я замираю и смотрю, как он приближается к дому и останавливается прямо около меня. Мое сердце бьется часто-часто, но из автомобиля выходят Миллингтон, Роджерс и Кассандра.

Я недовольно выдыхаю и опускаю взгляд.

– Не рада меня видеть? – салютует мне Кэс, которая, кажется, находится в хорошем расположении духа.

– Рада, но ожидала немного другого, – грустно выдаю я.

– Будешь смазливым голубоглазым красавчиком, тогда Иззи обратит на тебя внимание, – усмехается Роджерс, и я пытаюсь испепелить его взглядом, но ничегошеньки не выходит, Ник и ухом не ведет, проходит мимо меня и скрывается в доме.

Я стою на улице еще несколько минут и смотрю на дорогу, храня в глубине души маленький комочек надежды. Он пульсирует и набухает, но никак не хочет превращаться в реальность. Когда становится нестерпимо холодно, возвращаюсь в дом и нахожу там Кассандру, что уже уминает второй кусок моего пирога.

– Ну и? – спрашиваю я, скрещивая руки на груди.

– Что?

– Что тебе сказали?

– Что в моем чреве живет существо.

Закатываю глаза, а Кассандра смеется.

– Не могу представить тебя в роли матери.

– Ты не поверишь, я тоже не могу!

– Что ты решила?

– Насчет чего?

– Ну... насчет ребенка. Будешь рожать?

Она смотрит на меня так удивленно, что кусок пирога смачно валится на стол.

– У меня нет выбора. Изабель... ты понимаешь, что это? Что такое жизнь, что такое смерть? Мы не можем вмешиваться в порядок вещей, иначе хаос постигнет нас самих, понимаешь?

Я качаю головой. Кэсси опускает взгляд.

– Ты ничего не знаешь о моей жизни, – ее голос становится таким тихим, что мне приходится сесть рядом, чтобы слышать то, что она говорит. – Я была самодовольным, грубым, наглым человеком. Я забирала все самое лучшее, я не любила терпеть поражения. Я их вообще не терпела. Ты... ты когда-нибудь видела умирающего человека? – спрашивает она и смотрит мне в глаза. В ее взгляде слишком много боли.

Я медленно киваю.

– Да.

– Я убивала людей. Я... я калечила людей, и мне это доставляло удовольствие, понимаешь? Я чувствовала силу, видя чужую слабость. Последние несколько лет я была такой паршивой сукой, которые вообще не имеют права жить. Но я жила, потому что кроме мятежников у меня не было дома. Несколько лет я... я спала с Эглом, терпела унижения и побои, лишь потому, что думала: он крут. Считала его учителем, надо же, какой крутой чувак: научил меня быть жестокой, бездушной тварью. Он подонок, Иззи. Я рада, что он сдох, потому что такие... просто не должны жить. Это пробел в эволюции, угроза всему человечеству.

Она сглатывает комок и молчит несколько секунд. Отводит взгляд, берется руками за голову и упирается локтями в стол.

– Если бы не Роджерс, я бы не была здесь. Это так странно, – Кассандра усмехается, – я слышала о нем те легенды, что блуждали среди мятежников. Такой непобедимый крепкий орешек, полубог, сверхчеловек. Что мы должны быть ему братьями и сестрами, и будет нам спасение, будет нам иммунитет и вечная слава. Так все говорили, но Эгл его на дух не переносил, его чуть ли не наизнанку выворачивало от упоминании о Нике. И когда его принесли, изувеченного, едва живого, я поняла, что нет. Все пустое. Он не полубог, не крепкий орешек и не герой. Но мне так не хотелось, чтобы он умер. Не знаю, почему, я... я ведь ни с кем там кроме Джея близко не общалась, да и тот меня изрядно бесил. Не знаю, почему я привязалась к Нику. С ним можно было поговорить, он понимал, все понимал. И нутром я чувствовала, твердо знала, что нужно помочь ему встать на ноги. Защищала его перед Эглом. Терпела грязные слова и мерзкие руки этого мерзавца на моем теле.

Кассандра морщится и закрывает лицо руками. Она слабеет на глазах, дрожит и сжимается в клубочек, пытаясь обнять себя руками, и поэтому я поднимаюсь, наливаю большую кружку чая и протягиваю ей.

Мне хочется спросить ее о многом, но я закусываю губу, чтобы не задеть за больное, чтобы не вырвалось лишнее. Поэтому молчу и жду, когда она заговорит сама.

– Самое ужасное, что случилось со мной – это чудовищная альтернатива. Залететь от родного брата или от морального урода. Я боялась и того и другого, я не спала всю эту ночь, я...

Она не может договорить, заикается и начинает рыдать. Снова сажусь рядом с Кэс и обнимаю ее за плечи, глажу по спине, и она продолжает, всхлипывая:

– Это ребенок Ника, Иззи. Теперь я точно знаю, я уверена, понимаешь? И... и он будет нормальным, я его сама поставлю на ноги, и... и...

– Тшш, – приговариваю я, когда Кассандра утыкается носом мне в шею и плачет, уже не сдерживаясь. Ее трясет слишком сильно, я не могу удержать ее боль.

– Чарльз тебя не бросит, говорю с твердой уверенностью, намеренно не говоря за Роджерса. В нем-то я не могу быть уверена.

Кассандра странно реагирует на мои слова, отворачивается, теребит пальцами ручку кружки и тяжело вздыхает

– Мне уже не хочется ждать помощи от кого-либо.

– Почему ты не ладишь с отцом?

Кэсси снова вздыхает.

– Он женился на моей маме, когда та была уже беременна. Она была дочерью нефтяного магната, и в своей жизни я могла иметь все. Но только не отца. Он бредил Маргарет, понимаешь? Он не был способен любить кого-то еще кроме нее, даже когда она была мертва. Ему было плевать на нас, понимаешь? От нас ему достались деньги дедушки, от него нам не досталось ни одного слова заботы и привязанности. Он работал, сколько я себя помню. Создавал сумасшедшие проекты, которые проваливались с треском, не спал ночами, придумывая новые идеи. В моей жизни отца просто не существовало.

Это странно, что я киваю ее словам. Кэсси замечает это, замолкает и удивленно косится на меня, ожидая объяснений.

– Маргарет была точно такой же, – отвечаю я, – чокнутой, помешанной на работе.

Кассандра кивает и продолжает:

– Мама и дедушка погибли в автокатастрофе, весь семейный бизнес перешел к отцу, а я осталась совершенно одна. Мне было шестнадцать, и я не могла больше так жить. Я сбежала. Как раз в то время случились первые сильные землетрясения в Японии и набирали добровольцев, которые могли бы участвовать в поисковых отрядах, помогать разгребать завалы. Всю свою жизнь я занималась боевыми искусствами, была крепкой и выносливой, и я заставила военных взять меня. У них не было выбора, я бы просто не ушла. И это настоящее чудо, потому что время в самом страшном и опасном месте мира стали лучшим периодом моей жизни.

Встаю и наливаю нам еще по кружке чая. Смотрю на Кассандру, ожидая продолжение истории, и она улыбается, хотя глаза ее блестят от слез.

– Я никогда и никого не любила так сильно, как его. Он был смешной, глупый и смелый до абсурда. Ходил по госпиталям и приводил в чувства безнадежно больных людей, возвращал им желание жить. Он выучил японский за год, он сам стал похож на коренного японца, суетной, шутливый, непоседливый, дерзкий. Мы могли спорить часами обо всем на свете, а потом приходил Джей и разнимал нас прежде, чем мы переходили к драке. Это было чудесно, потому что нас всегда было трое, и мы были настоящими друзьями. Это было чудовищно, потому что за два года я так и не нашла смелости, чтобы признаться парню в своих чувствах.

– Вы больше не видели друг друга?

Кэс качает головой.

– Это было сильное землетрясение. Ничто не предполагало второй толчок, когда мы помогали людям выбраться из развалин. Он сказал, что слышит крики на нижних этажах и отправился туда один, потому что мы проигнорировали его просьбу, его мольбу. Он ушел туда один, когда все верхние этажи обвалились.

Я подношу руку ко рту и чувствую, что Кэсси сейчас разрыдается снова, но этого не происходит.

– Нам сказали, что он умер там, под завалами, что его тело забрали в Америку, а нас отпустили только через полгода. Я сильно изменилась после его смерти. Мне стало плевать на себя и свою жизнь, я... просто существовала. Пошла в наемные бойцы к мятежникам, убивала людей, училась делать взрывчатку. Заработала репутацию колкой на язык стервы, но это было прикрытием. Прикрытием пустоты и гнили внутри меня.

Кэсси допивает остатки чая и смотрит на меня. Слезы на ее щеках высыхают, и ее лицо снова становится болезненно бледным, неживым и тусклым.

– Вот моя история.

Я киваю и опускаю взгляд.

Когда раздается рев приближающейся машины, я медленно подхожу к окну и наблюдаю за тем, как джип останавливается у дверей дома. Я отворачиваюсь и закрываю глаза, кровь стучит в висках, потому что теперь мне странно выбегать на улицу, бросаясь навстречу Алексу. Мне страшно оставлять Кэсси одну.

И когда он сам входит в комнату, я заминаюсь, смотрю на него без улыбки, без радости, без восторга. Но когда он протягивает руки и обнимает меня так крепко, как будто во мне – целый мир, я пропадаю и чувствую себя по-настоящему счастливой.

– Когда ты перестанешь сбегать? – шепчет он очень тихо, так, что слышу только я.

– Это у меня в крови, ты же знаешь.

И тогда я впервые улыбаюсь. Отпускаю его руки, отхожу в сторону, заглядываю в дверной проем, откуда выплывает самодовольная мина Хэла, и обнимаю его тоже и взлетаю на несколько сантиметров над полом, как и всегда. Для меня он большой старший брат, каменная стена, которую невозможно разрушить и тайную сложную связь между нами невозможно разрушить тоже.

Но самое странное происходит после. Когда я замираю между Хэлом и Алексом, Кэсси встает у кухонного стола, открывает и закрывает рот, глядя на нас. Она не может ничего сказать, она даже дышать не может, потому что ее лицо снова краснеет, а по щекам бегут слезы.

– Как? – шепчет она, и я совершенно ничего не понимаю, протягиваю руки вперед, чтобы удержать Кэс потому что она дрожит слишком сильно, но Хэл меня опережает.

– Столько лет... – шепчет она, глядя ему в глаза, а он просто держит ее за плечи, не приближаясь и не отдаляясь, заметно бледнеет, становясь настоящей статуей.

– Кэсси, – начинаю я, но мой голос обрывается, и больше из горла не вырывается ни звука.

– Ты был мертв... – шепчет она, и тогда Хэл притягивает ее к себе, зажимая в объятиях.

– Не все, что лишь кажется мертвым, на самом деле мертво.

***

Снежинки – самые беспечные неживые существа. Они играючи налетают друг на друга, соединяются в снежные хлопья и растворяются в ночном промозглом воздухе. Они делают это непреднамеренно, но по чьему-то тщательно проработанному плану. Плану того, кто знает, что человек, посмотревший на эти снежинки, будет долго улыбаться и хранить в себе их задор.

И когда я смотрю на них, знаю, что природа идеальная в деталях и гармонична в целом. Но в целом она не идеальна, а мелкие снежинки далеки от гармонии, как и мы, люди. Мы тоже никчемные частички льда и внутренней энергии.

– Где твои крылья? – раздается позади, но я не спешу оборачиваться, жду, когда Алекс подойдет поближе, когда почувствую его теплое дыхание.

– Оставила во сне.

– Ты там больше ничего не теряла?

Он опускается на подоконник рядом со мной, и я не сдерживаюсь, не могу оторваться от его глубоких синих глаз, и он протягивает руку вперед, касается моей щеки.

– Иногда мне кажется, что потеряла, но я не знаю, что и где. Иногда мне кажется, что все вокруг идет совершенно неправильно, глупо, бессмысленно, потому что я не могу найти деталь, которая объединит разрозненные события в одну картину.

– Единственная возможная деталь – это ты, Белль. Ты понимаешь, как нам врали, когда говорили, что мы – не пуп Земли? – смеется Алекс. – Ты центр всего мироздания, потому что это твоя жизнь, твоя история. Моя история развивается в другом мире, как и Мелиссы, и Роджерса, и Хэла. Единственное, что вносит свои поправки – это тот факт, что наши миры пересекаются и порой в самых неожиданных местах.

Я улыбаюсь и закрываю глаза. Крепко сжимаю его руку, хочу, чтобы он не замолкал, продолжал говорить, а я бы засыпала под его голос, я бы летела в белый туман и разглядывала мельчайшие детали мироздания.

– Почему истории любви заканчиваются одинаково? Почему они, такие разные, сумасшедшие, абсурдные, приводят к классической шекспировской смерти одного из возлюбленных?

– Может, для самого большого счастья нужна самая большая боль?

Я киваю, закрываю глаза и тянусь к Алексу, утопая в его руках.

– А когда же самая большая боль обретет свое огромное счастье?