В каком говоришь фильме?
Утро уже наступило. Сквозь тонкие шторы в игровую комнату робко просачивались лучи яркого солнца — такие настойчивые и при этом мягкие, будто само небо решило напомнить, что ночь, со всеми её тенями и признаниями, осталась позади. Воздух пах чем-то новым, почти чистым, словно ночь, полная тяжёлых разговоров и вывернутых душ, наконец-то дала возможность вдохнуть без боли.
На удивление, Лера и Дима не спали. Время уже давно перевалило за утренние часы, а они всё ещё сидели на полу, прислонившись к дивану, с чашками остывшего какао или как у Леры чая.И с какой-то тихой, но не утомляющей близостью между ними. Они разговаривали — не торопливо, не пытаясь заполнить тишину, а будто продолжая невидимую нить, что началась ночью, когда каждый из них решился открыть свои прошлые раны.
Что же сказать о Диме? Он рассказал всё. Без прикрас, без попыток обелить себя — честно, порой даже слишком. Особенно тот момент, когда признался, что когда-то был наркоманом. Для Леры это прозвучало не как исповедь, а как акт внутреннего мужества. Ведь человек, который способен озвучить свою тьму, уже не во власти её.
Диму тревожило не столько прошлое, сколько след, который оно оставило в нём. Тонкий, невидимый, но ощутимый, как тень на душе. Он говорил, что иногда боится — не наркотиков, не боли, а повторения. Боится, что однажды опять потеряет контроль, опять захочет раствориться, исчезнуть из собственного тела. Но теперь у него была сила превращать боль в искусство — он говорил, писал, создавал. И каждое его слово, каждый аккорд — были попыткой не забыть, кем он был, чтобы не вернуться туда снова.
Лера слушала его с вниманием, в котором не было жалости — только понимание. Она видела в нём не просто человека с трудным прошлым, а настоящего творца, который смог найти в себе чувство быть честным.
«Он не простой», — подумала она. Хотя раньше и не считала его простым, теперь эта мысль обрела иной оттенок. В нём было что-то большее — глубина, пережитое, искренность. Он буквально олицетворял свои эмоции в творчестве, превращая их в живую энергию, и это, по мнению Леры, было самым сильным поступком, на какой способен артист.
После долгих разговоров они наконец решили отвлечься. Наугад включили старый фильм — «Сонная лощина». В комнате погас свет, и экран залил стены мрачноватым голубым сиянием. Атмосфера фильма будто вытянула их из реальности: скрип деревьев, туман, холодные цвета, мерцание свечей. Всё напоминало сон, где страх и красота переплетаются в странном танце. Лера иногда бросала взгляды на Диму — его лицо освещалось мигающим светом экрана, и в нём было то же выражение, с каким смотрят люди, знакомые с внутренними демонами.
К финальным титрам оба молчали. В комнате стояла приятная тишина, в которой можно было услышать даже лёгкий треск динамиков. Лера первой нарушила её.
— А ты бы хотел сниматься в фильмах? — спросила она, чуть улыбнувшись.
Дима задумался, потянулся, показушно покрутил головой, словно разгоняя сонливость.
— Да, — произнёс он с ленивой интонацией, — я бы хотел у Дэвида Линча сниматься. В детективах. Или в хоррорах. — Он сказал это почти шутливо, но глаза при этом оставались серьёзными.
Лера нахмурилась, глядя на него поверх кружки.
— Помимо Линча есть ещё режиссёры, — протянула она. — Например… мм… Тим Бёртон! Я бы у него хотела сниматься.
— Да, у Бёртона было бы неплохо, наверно.Но там все герои — немного странные,— Дима тихо усмехнулся.
Лера чуть нахмурилась — не по-настоящему, а с притворной серьёзностью, словно играла роль самой себя. В уголках губ пряталась улыбка, которая вот-вот могла сорваться наружу.
— Хоть и странные, — сказала она, отставляя кружку и прищурившись, — зато безумно крутые. А не с грустными гримасами, как у твоих линчевских гениев.
Она говорила с теплом, но в её словах сквозила лёгкая ирония — не осуждение, а просто желание поддеть, поиграть.
Дима не сразу ответил. Он задумался, уставившись куда-то мимо экрана, где только что гасли титры. В голове вспыхивали кадры из фильмов Бёртона — резные деревья, готические дома, глаза синие, как мороз, лица, будто нарисованные углём. «Эдвард Руки-ножницы», «Труп невесты», «Большая рыба», «Алиса»… И, конечно, «Сонная лощина», которую они только что посмотрели. Он поймал себя на мысли, что Бёртон умеет быть страшным и тёплым одновременно. В его мраке всегда живёт доброта — странная, неловкая, но настоящая.
— Бля, ну… — сказал Дима, хмыкнув. — Если бы я снялся у Бёртона, я бы, наверное, был Эдвардом Руки-ножницы. — Он усмехнулся, но взгляд оставался серьёзным. — Тоже вроде урод, но делает красоту. Не для всех, а просто потому что не может иначе.
Лера улыбнулась широко, хищно, по-чеширски.
— Ойй, Джонни Депп… — протянула она с мечтательным придыханием. — Я бы хотела быть Алисой в Стране чудес и иметь любовную линию с Шляпником или с Джеком Воробьем.
— Что? — Дима рассмеялся, растянув слова. — Ахуеть подробности.Ты хочешь спать с 62-х летним стариком?
Лера растерянно открыла рот — даже не из-за самого вопроса, а от того, как неожиданно и прямолинейно он прозвучал. Для неё Джонни Депп всегда был чем-то вроде детской мечты, олицетворением загадочности, таланта и притягательной безуминки. Её первая экранная любовь — тот, кто казался не просто актёром, а целой вселенной. Поэтому ответ сорвался с губ почти автоматически, без колебаний:
— Естественно. Сейчас бы даже с ним встречалась.
Дима приподнял бровь, потом медленно выдохнул и откинул голову на диван, глядя в потолок. На его лице мелькнула полуулыбка — не саркастическая, а скорей усталая, чуть ироничная.
— А я, блин? — спросил он, не отводя взгляда от потолка.
Лера моргнула, не сразу поняв, о чём он.
— Что ты?
— Со мной бы встречалась?
Она нахмурилась, будто обдумывая, но в глазах мелькнуло то самое лукавое выражение, которое всегда появлялось, когда она пыталась скрыть улыбку.
— Если бы я была твоей фанаткой — то да.
— То есть с Джонни Деппом да, а со мной нет? — Дима перевёл взгляд на неё, чуть прищурившись.
Лера выдержала паузу, потом, не сдержавшись, рассмеялась тихо, с сипловатой интонацией, как бывает после долгой бессонной ночи.
— Ну… Джонни — это Джонни, — сказала она, пожав плечами, — а ты — ты.
Дима усмехнулся в ответ, но где-то в этой усмешке проскользнула тень — лёгкое, почти неуловимое чувство, будто шутка задела что-то настоящее.
Лера в этот момент слегка зажалась — почти незаметно, но достаточно, чтобы почувствовать, как внутри что-то дрогнуло. Его вопрос, хоть и звучал в шутку, задел тонкую, уязвимую струну. Ей правда был симпатичен Дима. Не просто внешне или из-за его таланта — ей было с ним по-человечески спокойно, как будто рядом с ним можно было быть собой, не подбирать слова и не прятать взгляд. С ним тишина не тяготила, а становилась чем-то вроде тепла между двумя людьми, которые не нуждаются в объяснениях.
Да, ей хотелось бы встречаться с ним. Хотелось узнать, как это — быть частью его мира, где слова рвутся изнутри, где каждая эмоция — живая, чуть болезненная правда. Но сказать это вслух? Нет. Это было бы слишком прямо, слишком рано, слишком… честно.
Она боялась разрушить хрупкое равновесие между ними — то пространство, где всё ещё можно было смеяться, подтрунивать, быть лёгкими. Признание сделало бы их связь другой, слишком определённой. А Лера знала: как только что-то получает имя, оно перестаёт быть загадкой.Но одновременно....
Вроде и поймала себя на том, что внутри что-то странно натянулось — словно две противоположные силы тянули её в разные стороны.Как демон и ангел на сторонах плечах.С одной стороны дьявол шептал, что ей нравилась эта зыбкость, эта неопределённость, где можно спрятаться за шуткой, за взглядом, за полусловом и не брать на себя ответственности за то, что между ними происходит. Но с другой ангел — что её начинало томить непонимание.
Что они — друзья? Почти друзья? Или те, кто боится назвать то, что давно ощущается между строками?
Она хмыкнула, будто отмахиваясь от мысли, и неожиданно для себя резко встала, будто внутри что-то толкнуло. Несколько шагов — и вот она уже на диване, плюхнулась на живот, уткнулась лицом в плед и, с каким-то детским порывом, обхватила голову руками.
Плед пах мягким порошком и какао, чуть влажным утром, которое пробивалось сквозь шторы. Она чувствовала, как внутри всё щемит — и от нежности, и от растерянности одновременно.
Дима, всё ещё сидевший на полу, наблюдал за ней с тихим удивлением. В его взгляде было что-то вроде улыбки — не громкой, не насмешливой, а тёплой, будто он смотрел на дурачливое дите, который обиделся, но не знает, почему.
Он хихикнул коротко, мягко, и, чуть подавшись вперёд, протянул руку, пытаясь осторожно поддеть край пледа.
— Ну, Лера, — вырвалось у него, почти шёпотом, но с какой-то ласковой интонацией, в которой слышалось всё: и забота, и смущение, и что-то ещё, чего он сам, кажется, не до конца понимал.
Он попробовал чуть приподнять угол ткани, надеясь увидеть хотя бы часть её лица, хотя бы глаза. Но Лера, словно чувствуя это, только плотнее спряталась, зарывшись носом в мягкую ткань, и упрямо не подавала признаков жизни.
Дима усмехнулся, и в этой усмешке не было раздражения. Он просто молча наблюдал за ней — за тем, как её плечи едва заметно подрагивали от подавленного смеха, как на затылке сбились в беспорядке тёплые пряди волос.
Он не удержался.
Его пальцы мягко коснулись этих прядей, он медленно убрал одну, другую, думая, что, может, так поймает хоть часть её взгляда.
И, правильно думал — действительно, под пальцами ожило движение. Лера чуть пошевелилась, будто хотела что-то сказать или просто вздохнуть, и на мгновение приоткрыла лицо. Но тут же отвернулась в другую сторону, будто пряча улыбку.
Дима тихо выдохнул. В этом выдохе было больше чувств, чем в словах. Он не знал, зачем делает то, что делает. Просто в какой-то момент разум отступил, уступая место какому-то мягкому, неуловимому импульсу.
Он поднялся с пола, не теряя секунды, словно боясь, что если подумает — уже не решится.
На коленях приблизился к дивану, чуть наклонился, чувствуя, как воздух между ними стал плотнее, теплее. И, прежде чем успел осознать, что делает, его губы коснулись её губ.
Неуверенно. Осторожно. Почти с испугом.
Лера сначала замерла, будто тело не поспевает за тем, что чувствует. Пальцы судорожно вцепились в плед, и на секунду ей показалось, что мир остановился. Но остановка оказалась не холодной, а наоборот — живой.
Внутри что-то дрогнуло, и она не отстранилась.
Поцелуй был коротким, мягким, почти несмелым. В нём не было страсти — только осторожность, тепло, и та робкая честность, которой не хватало их разговору. Это был не шаг в неизвестность, а признание, сказанное без слов.
Лера чуть пошевелилась, и Дима уже хотел было отстраниться, но она вдруг перевернулась на бок, потом на спину, и, не разрывая их связь, приподнялась навстречу.
Её ладонь поднялась к его голове, пальцы скользнули в его волосы — легко, неуверенно, будто проверяя, не исчезнет ли это всё, если она дотронется слишком сильно.
Этот момент был будто вырван из юности — не из той, что полна громких признаний и бурных порывов, а из той тихой, хрупкой юности, где всё впервые. Где сердце бьётся не от страсти, а от неожиданного осознания, что другой человек стал чем-то большим, чем просто рядом.
Поцелуй казался почти подростковым — осторожным, как будто они оба учились касаться друг друга, хотя вроде целуются не впервые с друг другом...Но именно в этой атмосфере дома прям сейчас в неловкости была чистота, такая редкая, что от неё сводило дыхание. Казалось, мир сузился до двух точек — до их губ, где пересекались дыхания, и до груди, где сердца били в разный ритм, но с одной и той же целью — не отпустить момент.
У Димы внутри всё словно оборвалось и наполнилось одновременно. Он чувствовал, как кровь шумит в висках, как каждая клетка тела будто вспомнила, что значит жить. В нём не было ни привычного цинизма, ни защитной иронии — только простая, искренняя радость, почти наивная. Лера была для него не просто девушкой — она стала символом чего-то светлого. Муза, ту, что, как он думал, давно потерял. Когда их губы соприкоснулись, ему показалось, что он снова шестнадцатилетний парень, впервые целующийся под весенним дождём, и сердце вот-вот выскочит от непонимания, от счастья, от страха всё испортить.
Лера чувствовала иначе, но не меньше. Для неё этот поцелуй был не просто касанием — это было признание, к которому вела судьба весь разговор, всю ночь, возможно, последние недели.
Её тело отозвалось теплом, пульс отдался в кончиках пальцев, дыхание сбилось, но не от смущения — от глубины. Ей казалось, что через этот миг течёт целая река — из нежности, страха, принятия. И по венам текло не просто чувство, а какая-то новая жизнь, будто они обмениваются не воздухом, а смыслом, верой друг в друга.
Когда они отстранились, всё вокруг будто остановилось. Свет из-за штор стал мягче, воздух плотнее. Они смотрели друг на друга — не глазами, а чем-то глубже.
Лера первой отвела взгляд, поджала губы, стараясь спрятать улыбку. Но она выдавала себя — уголки рта дрожали, а глаза блестели от чего-то между смехом и нежностью.
Дима не стал играть в скрытность. Он просто улыбнулся — широко, открыто, с тем редким теплом, которое бывает только у тех, кто не боится быть уязвимым.
И в этот момент между ними повис вопрос. Не произнесённый, но очевидный: что это было? признание или случайность?
Слов не требовалось — они оба чувствовали, что всё уже сказано. Но Лера всё же чуть приподняла брови, будто безмолвно спрашивая.
Дима, глядя прямо в неё, с едва заметной усмешкой произнёс.
— Считай за признание.
Он сказал это так просто, без пафоса, будто констатировал факт, давно очевидный обоим. Потом лёг, не стесняясь близости, своей светлой макушкой к ней на живот. Движение было таким естественным, будто он всегда знал, что это место — его.
Лера вздохнула, но не от смущения. Скорее от того тихого счастья, когда внутри вдруг всё становится на свои места. Она опустила ладонь, провела пальцами по его волосам — медленно, чуть играючи.
— А я тебе не пальцем деланная, — пробормотала она, прикусывая губу. — Где свидание?
Дима приподнял брови, чуть повернув к ней голову.
— Ты серьёзно сейчас? — сказал он, будто не веря, но с тем самым взглядом, в котором улыбка всегда прячется раньше, чем губы успевают её показать.
И, не дожидаясь ответа, быстрым движением ущипнул её за руку.
— Ай! — взвизгнула она, от неожиданности хохотнув.
Дима закрыл глаза, сделав вид, что отдыхает.
— А чё ты мои желания торопишь раньше времени? — протянул он, лениво, будто между шуткой и задумчивостью. — Ладно, Валерия, приглашаю вас на свидание сегодня вечером.
Лера приподняла подбородок, словно королева, и прищурилась, изображая светскую важность.
— Спасибо, Дмитрий. Приму ваше приглашение. Но… вы пока на испытательном сроке.
Дима хмыкнул, не открывая глаз, и тихо усмехнулся
— Ой блять...Сурово. Но справедливо.
Тишина между ними снова стала уютной. Только теперь она была другой — не из неловкости, а из наполненности. Воздух казался чуть плотнее, время текло медленнее.
Лера смотрела на его лицо, прижатое к её животу, и вдруг подумала, что в жизни, наверное, всё так и должно происходить: не тогда, когда планируешь, не с тем, кого ожидаешь, а вот так — случайно, неловко.Вроде они недавно встретились ещё не прям удачно, но эта связь между ними не утихала.
А он, чувствуя под щекой её тепло и тихий ритм дыхания, подумал, что впервые за долгое время не нужно прятаться за слова. Что можно просто быть — и этого достаточно.
БЕЙТЕ РУГАЙТЕСЬ Я БЫЛА НЕ В РАСЦВЕТЕ ФАНТАЗИЙ ДЛЯ ЗАХОДА НА ВАТТПАД...клянусь выпущу ещё главу или две сегодня/завтра. так долго забрасывать не буду. Кстати найдите отсылку на новый, будущий фанфик....