Бесы

Смерть неизбежна — ЩЕНКИ

Казалось, что голова вот-вот оторвётся от бледной шеи с уже выраженными морщинками и упадёт в провал в матрасе от всей своей тяжести. Сон едва отпустил жалкое тело, а голову уже заполонили разнообразные мысли, что как саранча плодились, не переставая поедать остатки разума и сознания. Он только раскрыл глаза, а уже устал от всего человеческого, земного. В голове всплывает яркая картинка залитого кровью коридора, оружие убийства в ладони, выстрел точно в висок. На секунду вспыхивает страх. Неужели он правда убил человека? Может, стреляющий просто промазал? Сеченов распахивает тяжёлые веки и оглядывает своё лежащее тело. Накрытый тёплым колючим пледом он был всё так же частично раздет, но на теле не было крови офицера, в которого он так любовно втыкал свой инструмент. Лишь на запястьях замерли синяки, как признак борьбы с попыткой изнасиловать его, а чуть выше, на сгибе локтя зияла крохотная рана от иглы шприца. Но даже это не смогло переубедить Дмитрия, и тревожность накрыла его с головой. Осторожно, борясь с головокружением и слабостью, что плотно затянули свои лапы вдоль всего тела инженера, он приподнимается на локтях и заглядывает на стол. Среди оставшегося беспорядка, чужих чертежей и пустых бумаг лежали и его чертёжные инструменты, в том числе и циркуль. Чистый, холодный металл тускло блестел, приветствуя хозяина, что так пристально разглядывал его в полумраке. Не было ни единого признака того, что он был причастен к преступлению.

Дмитрий шумно выдыхает, укладываясь обратно в постель, и натягивает покрывало повыше, прячась в нём как в коконе. Это был всего лишь сон, а это не могло не радовать. На секунду он противится своим выводам, ругая себя за такие эмоции, но затем примеряется с горькой правдой. С живым немцем у него есть мнимая безопасность, еда, тепло. Да и мог ли он убить человека собственными руками? Вряд ли. Но его жизнь по прежнему принадлежит офицеру, немецкому правительству, кому угодно, но не ему самому, что настоятельно раздражало. Две стороны его натуры сцепились друг с другом, не желая уступать и приходить к единому мнению. С одной стороны, он не хочет зависеть от кого-то, подчиняясь любой прихоти, словно безвольный раб, а с другой, это весьма выгодно, ведь он больше не несёт никакой ответственности за свои действия и может позволить себе огромный разгул вседозволенности.

Паника отпускает его и позволяет оглядеть комнату, погружённую в темноту. Он проспал весь день, так и не приступив к работе, как велел Михаэль. Но волновало его не это. Куда больше беспокоило то, что творилось в соседней комнате. Через щель в двери сочился свет и шум. Множество гостей смеялись, вели разговоры. Их бокалы гремели, а на фоне играло радио, периодически сбиваясь с волны вещания и противно шумя. Сеченов с безразличием прислушивается к разговорам на немецком языке, но сколько бы он не слышал смех, ему все ещё казалось, что весь диалог — это сплошное ругательство. Он не знает, сколько за стеной человек, кто каждый из них и чем они занимаются, но точно осознаёт, что у него есть время на то, чтобы прийти в себя, осмыслить всю тяжесть своей участи и переварить все события ещё раз, словно от этого ему могло стать хоть на толику легче.

***

В зале сидела шумная компания из четверых человек. На каждом из них гражданская одежда, но они явно не вписываются в неё, словно она была снята с других людей, а не куплена специально для них. Куда лучше им подошли бы форменные мундиры с висящей слева на поясе кобурой. Они бы оправдали их многочисленные шрамы, оставленные вражескими снарядами и выглядели бы уж куда более уместно.

Пусть их было и мало, но алкоголь и долгая разлука заставили голоса подняться на пару десятков герц выше, чем полагалось, заполняя гостиную шумом. Их бокалы с разнообразными спиртными напитками наполнялись снова и снова, а обсуждение серьёзных политических проблем сменилось на бессвязные шутки и грязный гогот четверых служащих в отпуске.

Квартира, несмотря на присутствие мало опрятных гостей, выглядела педантично чистой. Словно искусственная, как картинка, она существовала отдельно от внешнего мира, описывая своего хозяина как чертовски придирчивого и опрятного человека. Только вот никто не скажет, что такой она стала только перед приходом друзей. А всё исключительно потому, что Михаэлю было чудовищно стыдно показывать то, что творилось в его доме после долгого отсутствия на самом деле.

На столе стояло несколько бутылок с алкоголем. Признаться честно, большинство из бутылок были произведены не в Германии. Водка была импортирована из захваченных территорий СССР, коньяки, шампанское и вина из Франции. Из Немецкого на столе стоял шнапс да пиво, которое уже подходило к концу. Под столом гремели друг об друга пустые склянки, которые то и дело падали на бок и выкатывались из-под скатерти, но их филигранно пинали обратно. Кроме прочего, в центре стояла тарелка с закусками, на которые мало обращали внимание. Лишь изредка руки солдат тянулись к нарезанному шпику.

Пока ещё в светлом уме и сознании, Штокхаузен потягивал пиво, то и дело облизывая губы, желая то ли слизнуть пену от хмельного напитка, то ли скрыть раздражение. Он, наверное, единственный, кто смотрел на весь этот праздник жизни как на утомительное мероприятие, которое ему надо было просто пережить, перетерпеть.

— Haben Sie gehört, was im Kreml vor sich geht?

На полного мужчину, держащего в своих нелепых, коротких пальцах веер игральных карт, оборачиваются, останавливая игру. Выйдя в отпуск, Михаэлю хотелось зарыть голову в песок, что бы не слышать и не видеть ничего, связанного службой, что так осточертела за долгие месяцы, но, к его же сожалению, под боком жило прямое напоминание о всех его обязанностях и грехах, которые заставляли сбиваться с ног, выполняя поручения партии, словно это была его ответственность и нужно было это только ему, ещё и разговоры на каждом углу, темой которого была его миссия в Москве. Выбора у него было не много, а посему он желал выжать из этого всю выгоду, какую только мог, ведь украденное тело могло принести ему физическое удовольствие, повышение жалования за выполнение особо важного назначения, ну и на край доверие начальства, за которое он готов был рвать глотки любому, на кого покажут пальцем.

Штокхаузен удручённо вздыхает, прислушиваясь к рассказу, словно сослуживец и правда мог рассказать что-то, чего он не знал или куда ещё не засовывал нос. Ведь из них всех только он смог просочиться в спецотряд, а затем и дослужиться до повышения в звании.

— Stalin weigerte sich, den Kapitulationspakt zu unterzeichnen und weigerte sich, seine Niederlage einzugestehen. Ich kann mir schon vorstellen, wie er erschossen und direkt auf dem Hauptplatz von Ratten gefressen wird!

Михаэль замирает с бокалом пива у самых губ, так и не сделав глоток. В капитуляции Германии отказано, а это значит, что война продолжается. Она будет продолжаться ещё не один месяц, что будут медленно перетекать в года, ведь Россия большая, а продвижение армии не славится своей скоростью. Да даже когда план захвата территорий до Урала будет выполнен, а захваченные земли будут в руках Рейха, это вовсе не будет значить, что война выиграна. Кроме планов на Союз, Гитлера не отпускало желание дотянуться до Франции и Англии, которые пусть и не предпринимали никаких действий, но тихо шуршали, пуская свои крысиные лапки к огромным просторам захваченного запада России. Сталина не расстреляют, по крайней мере до тех пор, пока есть возможность вытрясти из него подписание пакта о том, что желанные территории всё-таки отдадут Германии для расширения популярности арийской расы. Да и крысы в Москве по улицам не бегают. По крайней мере, пока город не так долго находится в оккупации. Но вслух офицер не произносит ни слова, продолжая размышлять о новости, которая, кажется, позабавила его дружков.

Инженер из Советов был вывезен не только для того, чтобы он выполнял свои основные функции, но и для того, чтобы напугать партию тем, что один из факторов, по чьей вине они всё ещё живы, нагло уведён прям из-под носа. Но, кажется, это повлияло на них не столь сильно, чтобы они бросились умолять выменять его на одного их немецких офицеров, взятых в плен, по крайней мере сейчас. Поэтому Дмитрию придётся хорошенько потрудиться, чтобы оправдать всю свою значимость и мастерство.

Несколько из его чертежей уже было одобрено немецкими инженерами, которые всё сегодняшнее утро нависали над этими бумажками и о чём-то важно перешёптывались. Они живо выписывали то, что им хотелось бы видеть в вооружении армии Рейха, пока оригиналы чертежей отцифровывали, в точности копируя каждую линию и точнейшую разметку. Михаэль терпеливо наблюдал за всем этим, не переставая восхищаться кропотливостью работы, которую проделывали над этими чертежами. Поэтому, если так судить, то слухи, окружающие этого загадочного мастера были весьма правдивыми, и в своём деле он разбирался лучше прочих. Впрочем, судить об этом должен был явно не вояка, а кто-то более деликатный и понимающий в этом чуть больше.

Михаэль старается вникнуть в разговор своих товарищей, которые, кажется, уже и забыли о теме, что подняли пару минут назад, но офицер мысленно прокручивал полученную информацию вновь и вновь, анализируя её с разных сторон. Ему совершенно не нравилось то, что войну придётся продолжить. Он искренне надеялся на то, что когда войска дойдут до Москвы, то всё закончится, и тогда они смогут плотно заняться Европой, смело наступая на противников с новыми силами и армией, не переживая, что русские придумают очередную машину массового поражения, с которыми немецкие «Тигры» сравниться не смогут. Но нет, Москва повержена, Кремль захвачен, а чёртовы упрямцы так и не согласились добровольно отдать оставшуюся территорию. Ещё и Франция с Великобританией подливали масла в огонь, пытаясь вытащить из Германии всё самое выгодное и удобное. Они не решались вести войну против СССР, пугаясь масштабов её территории, но при виде явных достижений армии Рейха, готовы были бросаться на всё готовое, поднимая тему о том, что идеалы Гитлера непристойны и грубы. Но ведь это не волновало их, когда на территории страны появились многочисленные военные заводы, многотысячная армия, которые нарушали Версальский мирный договор. Они подло молчали, позволяя ему бесновать в Польше, Литве, Чехословакии. Теперь Германия не отступит, и, когда с одним фронтом будет покончено, армия возьмётся за весь остальной мир.

Единственное, что по-настоящему радовало, так это то, что Михаэль не служил в вермахте, которых, словно скот, гнали вперёд, безжалостно отдавая на растерзание загнанным в угол красноармейцам, у которых не было другого выбора, кроме как выгрызать свою жалкую жизнь из лап смерти. У СС и оружие было поновей, и отношение к ним было более уважительным, за что их не редко недолюбливали в вермахте. Но Михаэль был ещё значимее, чем обычные вояки. Командуя группой разведки, он зачастую занимался тем, что устранял особо неугодных партии лиц, нагло проникая в их души и очерняя перед смертью. За подобную выслугу и безоговорочное подчинение его щедро поощряли не только деньгами, но и всевозможными привилегиями. Находились и те, кого раздражал данный факт, но не то, чтобы офицера это особо волновало и заботило.

Но были и тревожащие его ум минусы, о которых не думали завистники. Он был далеко не молод, его возраст перевалил за сорок, а он всё продолжал свою верную службу Фюреру, не жалея ни сил, ни здоровья. На сколько ещё растянется эта война, было неизвестно, а Михаэль уже желал отправиться на заслуженный отдых. Его вовсе не прельщала мысль о том, чтобы встретить свою старость в кителе, где-нибудь в засаленном кабинете очередного неугодного, чей мозг был размазан по стене от меткого выстрела из маузера. Может, он, как и все, хотел поскорее уйти на пенсию и засесть на дно, пользуясь лакомыми кусочками, добытыми в молодости? Безусловно, он желал своей стране всего самого лучшего и готов был служить до самой своей смерти, но то, как он устал, нельзя описать словами. Даже во время своего увольнения мужчина почти каждый день проводил в административных кабинетах, отчитываясь за каждый вздох инженера, возясь с документацией и роясь в его биографии больше, чем в своей собственной. Он копал так глубоко, насколько позволяли забранные из его квартиры документы и различные украденные из канцелярии КПСС папки с личными делами. А это так или иначе означало очередную работу, которая не позволяла ему отдохнуть и остаться наедине со своими мыслями.

Всё-таки, что-то в этом инженере его жутко смущало. Ни жены, ни детей он не имел, хотя даже в бреду твердил о том, что мужчине с мужчиной быть непристойно. Неужели он был настолько предан своему делу, что не водил никаких связей? Или, может он скрывал всё настолько, что даже до собственного начальства это не доходило? Впрочем, это ведь было не так важно, потому что теперь ни о ком, кроме офицера, Сеченову думать не позволялось. Если и была у него подружка, то ему следовало забыть её как можно скорее. Михаэль так долго ждал того, что у него появиться кто-то, кто будет опустошать его яйца, что думать о чувствах личной проститутки было не в его интересах.

Наверное, только для этого он и согласился держать в своей квартире инженера, не знающего ни законов, ни язык страны, куда его привезли. Так он не сможет нажаловаться на то, что в квартире происходит самое настоящее мужеложство, а следовательно Михаэль не получит срок за свои грехи. Он пробовал избавиться от своих специфических предпочтений, спал с разными девушками, но ни одна так и не доставила ему такого удовольствия, как фантазии о юношах в кружевах. Он раз за разом заканчивал в проституток, а перед глазами была не какая-нибудь там златовласая Гретель, а худенький мальчишка с заплаканным личиком и кудрями на затылке. Только от такой яркой картины член наливался кровью, а сознание мутилось. Так что с низким и худым Дмитрием, не способным оказать сопротивление, ему весьма повезло. Такой куш упускать было нельзя, поэтому план по перевоспитанию инженера должен был работать как часы.

В реальность его возвращают очередные разговоры, заставляющие отвлечься от внутреннего диалога с самим собой. Михаэль делает несколько глотков тёплого пива и отставляет пустой бокал на край стола, прислушиваясь к тому, о чём говорят его товарищи.

— Vielleicht sollten wir Lissas Salon anrufen? Er soll uns seine Mädchen schicken.

Компания загалдела, подхватывая идею и соглашаясь с предложением. Им троим идея казалась непременно замечательной, ведь большего пьяные вояки и желать не могли, чем закончить свой вечер финишированием в симпатичную проститутку. Хозяина квартиры же это неимоверно напрягло и заставило нахмуриться, словно ему предложили не вызвать девушку лёгкого поведения, а совершить преступление против партии. Нет, он не был моралистом, считающим, что женщины не должны заниматься такими вещами, нарушающими их волю и душевную организацию. Куда больше его волновало то, что подобными вещами будут заниматься в его квартире, возможно даже на его кровати, потому что другой запирающейся комнаты в доме нет, так ещё и Михаэлю, возможно, придётся пользоваться девушкой после одного из товарищей хотя бы для того, чтобы не давать повода для подозрений, что вовсе не прельщало его. Ну уж нет, услугами подобных женщин он давно не пользовался и начинать снова не намерен. Он не обделён ни вниманием, ни сексуальными утехами, ведь в соседствующей с гостиной комнате лежит его собственная подстилка, которую трогать может исключительно он и никто более.

— Lissa lässt ihre Huren nicht aus dem Salon. Sie dürfen nur in ihren Zimmern benutzt werden, ebenso wie die Huren auf der Liste der Party.

Мужчина морщится, словно от упоминания чего-то мерзкого, и смиряет товарищей остужающим пыл взглядом. Голоса стихают, а в пьяных разумах наконец всплывает осознания того, что Михаэль прав. Никто девушек к ним не отпустит, именно поэтому им нужно либо держать свои члены за застёгнутой ширинкой, либо самостоятельно шагать к ближайшему борделю. На минуту они замирают, опуская карты на стол, а затем один из них уверенно порывается и встаёт из-за стола.

— Da die Mädchen nicht zu mir kommen, gehe ich selbst zu ihnen!

Его бодрость вновь подхватывают, поддерживая задумку и встают следом. Бокалы и рюмки рывками опрокидывают, опустошая их от алкоголя и намереваются идти прямиком на поиски пьяных приключений. Михаэль вскидывает голову, наблюдая за энергичностью и неутолимым желанием удовлетворить свои потребности, что так и плескались из товарищей. Они всем скопом движутся в коридор, толпясь у входной двери в попытках натянуть на себя обувь, шатаясь от выпитого. Офицер неторопливо провожает их взглядом и стремиться следом, попутно приглушая надоедливое радио.

— Michael, kommst du nicht mit?

Штокхаузен обводит своих друзей хмурым взглядом, опираясь на стену, явно не прибывая в восторге от идеи идти куда-то под ночным куполом, ещё и прибывая подшофе. Его взгляд скользнул по нелепым красным лицам, обращённым к нему, по растрёпанной, небрежной одежде, вызывающей прилив надменного смеха и отвращения одновременно.

— Ich bin müde, geh ohne mich.

Михаэль наблюдает как его дом покидают, с моральной отдушиной и удовлетворённостью от окончания нескольких часов мучений. На губах растягивается улыбка, когда за дверью утихают шаги и громкие возгласы, а в квартире повисает тишина. Такая удушающая, приятная. Мужчина точно знает, что его никто не потревожит, никто не нарушит идиллию, и он как минимум несколько недель сможет игнорировать существование этих людей, ссылаясь на загруженность на службе.

Штокхаузен плавно оседает ниже, ощущая сквозь рубашку мелкие неровности на стене. Он садится на тумбу и чувствует всепоглощающий холод, который пробирается в квартиру, борясь с растопленным в зале камином. Весна в этом году больше походила на начало зимы, словно она снова хотела забрать в свои руки города и накрыть их блестящим от изморози снегом. В окопах совсем не так. Ты не чувствуешь ни холода, ни жара, ни боли. Ты не слышишь как свистят пули над головой, как падают тела рядом, как гремят выстрелы из танковых башен. Михаэль не ощущал это всё на себе, но был наслышан душераздирающими историями солдат, ощутивших на себе все прелести контузии, борющихся за свою жизнь со старухой с косой, не имея при этом нескольких конечностей.

Как хорошо, что не ощутил на себе ничего подобного. Всё, из чего состояли его задачи это добраться до объекта и довести этот объект до такого состояния, в котором он не сможет сопротивляться при даче показаний. Несмотря на работу со всякими отморозками, из которых раскаяние нужно было выбивать кирзовыми сапогами, были и приятный моменты.

Как же иногда было приятно натирать поцарапанные свинцовые пули поскрипывающей кожей перчаток, зная, что они вот-вот пробьют череп какого-нибудь лживого генерала, вынося из него остатки серого вещества и уйму крови. Она будет щедро стекать вниз по его шее со сложившейся в гармошку кожей с прослойкой сала, впитываясь в воротник кителя, который он был не достоин носить. Как же приятно было ходить по остывшей луже, пачкая носки обуви, втаптывая её в деревянный пол, чтобы даже когда кожаный мешок с костями вытащили и захоронили, его последователи знали и помнили что бывает за предательство родины.

Или когда попадались женщины, что лживо верили в Фюрера и бога, скрывая уйму тайн в своих грязных, грешных головах. Он никогда не насиловал их, нет. Прикасаться к источнику несчастий своей страны было не в его вкусе, но для них у него был особый подход. В такие особые случаи он позволял своим подчинённым остаться и присутствовать при допросе, приказывая держать несчастную за ноги и за руки. Не церемонясь, ей в вену вкалывали кокаин, задирали юбку и неумолимо долго ласкали. Так медленно, растягивая каждое плавное движение горячих подушечек пальцев, заставляя её потираться о пальцы офицера, окружённой толпой мужчин. Ужасное, отвратительно грязное зрелище, особенно когда оргазм почти настигает её и она готова выкрикивать всю правду, которую хранила для доклада странам противника, наслаждаясь мимолётным удовольствием и зная, что позже её всё равно расстреляют. Михаэль прекрасно знал, что для его солдат это было не меньшей пыткой, о чём говорила натянутая у ширинки ткань, но он не разделял их соблазна. Ему не нравились женщины. Такие лживые, переменчивые. Куда больше ему нравились слабые и подавленные мужчины, которые готовы были проявлять характер и бороться до последнего, но всё равно ломались под натиском, проявляя трусость. А ещё не могли принести неожиданного подарка в виде нежеланного ребёнка. Поэтому выбор всегда падал на них.

Один из таких лежал в его квартире. Он не мог сопротивляться, не мог взбунтоваться, хотя пытался. У Дмитрия не было ни воли, ни уважения, ведь офицер без малейшего угрызения совести растоптал их, заставляя инженера смотреть за тем, как всё, что он строил своим трудом рухнуло под ноги и теперь являлось не более, чем воспоминанием.

Михаэль мечтательно вздыхает, отпуская ворох мыслей в свободный полёт и решительно поднимается со своего места, стремясь прибрать бардак, что учинили его приятели, которых он не желал видеть в своём доме. Пустые бутылки собирают в кучу и складывают в бумажные пакеты, чтобы потом вытащить их в мусорный бак. Грязную посуду собирают со стола и оставляют гостиную снова чистой и нетронутой, словно гости и вовсе не являлись на порог. Штокхаузен удовлетворённо оглядывает свою квартиру и уже намеревается идти спать, чтобы алкоголь в его организме скорее отпустил и без того удивительно отвратное сознание офицера, но взгляд напоролся на запертую дверь спальни инженера, за которой лежал раздетый и такой желанный мужчина.

***

Жалел ли Дмитрий о том, что натворил? Определённо да. Из-за его оружий миллионы людей сейчас не трудятся в полях и на заводах, а лежат в промёрзшей земле. Черви жадно поедают их, превращая из некогда живых существ в труху, которая щедро удобрит почву. Именно из автоматов, придуманных и начерченных им, убили тысячи людей. Пускай они были в руках солдат, но они выполняли выдвинутый им приказ, а Сеченов придумывал оружие исключительно добровольно и даже имел наглость получать за это гонорар. Как люди могли такое допустить? Как проглядели то, что он творил за своим столом? Ведь комиссия прекрасно видела чертежи и действие оружий на испытаниях, но не предприняла ни малейшего действия.

Сеченов сидел в своей постели, откинув плед подальше. Ему искренне казалось, что он походил на сумасшедшего. Мысли собирались в ком и катились дальше, задевая, кажется, каждый его поступок, заставляя переживать позабытые эмоции снова и снова. Они ныли под лёгкими, желая придушить своего владельца, но не отпускали даже тогда, когда инженер раскладывал всё по полочкам и оставлял пылиться до конца его дней. Морфин, растёкшийся по его крови и замерший в дурной голове инженера, колыхался в уродливом, худощавом теле, словно буйный пожар, пускающий ядовитый дым в сознание. Дмитрию казалось, что он вот-вот упадёт в обморок или уснёт, позабыв на это короткое время о существовании немца и его ужасных методах получения желанного, но сознание издевательски держалось за край рассудка и не давало вернуться в полуночные блуждания, заставляя терпеть тошноту, подпирающую его горло, и несуразную радость. Казалось, что он совершает ужасающие вещи, размышляя о мёртвых по его вине людишках и при этом растягивая улыбку от уха до уха. Сквозь тонкие губы виднелись желтоватые зубы, что потемнели от возраста и периодического курения своего хозяина. Его дыхание едва не переходило в заливистый хохот, когда он представлял как взрослых, стариков и детей расстреливают на захваченных территориях, подобрав автомат у кого-нибудь бойца красной армии. Но в Дмитрии не мелькает ни капли сожаления, ни капли грусти, словно он был безжизненным роботом, не способным к доброте.

Он опускает взгляд к рукам, что даже в полумраке выглядели омерзительно. Пытаясь достучаться до настоящего себя и побороть обезболивающий эффект наркотика, он расковырял коротко остриженными ногтями все заусенцы и кожу вокруг ногтей, превратив её в кровавое месиво, на которое было противно смотреть. Инженер прислуживается к шуму за дверью, но не слышит ни музыку, ни голосов, ни единый намёк на то, что в доме он не один. Его оставили в покое? А может, он действительно убил фрица, а всё остальное было бредом воспалённого сознания? Может, даже лучше, если это окажется правдой? Его посадят или расстреляют за ненадобностью и он больше не станет причиной смерти невинных людей, совесть перестанет грызть его, обгладывая косточки, а стоимостью станет всего лишь смерть этой грязной, немецкой свиньи.

Его мысленный монолог прерывается, когда в дверном замке поворачивается ключ, отпирая дверь и пуская в затхлую, душную спальню свежий воздух из гостиной. Свет, щедро стремившийся от висящей на потолке люстры бросился в новый тёмный уголок, желая заполнить его собой, но широкая, грузная фигура офицера застыла в дверном проёме, не пуская его дальше позволенного. Михаэль скрещивает руки на груди, смотря на растерзанного Дмитрия, словно на обыденность, какая и должна твориться в его квартире на постоянной основе. Хозяин квартиры проходит глубже в комнату, захлопывая за собой дверь, что звонко ударилась медными замками при закрытии.

Живой. Фриц живее всех живых, стоит перед ним в тёмной, душной комнате и пилит взглядом, словно знал обо всех его думах и готов был растерзать пленного за свою жизнь, на которую он посмел посягнуть. Всё было действительно лишь жалким сном, который затмил разум инженера, заставляя его погрузиться в гнусные, не достойные светлого ума, мысли и идеи. Стыд покрыл лицо Сеченова пунцовым румянцем, душа его непристойную, мерзкую красоту. Дмитрий искоса наблюдает за офицером, нелепо прикрываясь покрывалом, ожидая очередного подвоха, который, возможно, снова выбьет его из колеи.

Михаэль присаживается на постель Дмитрия, сдвигая в сторону его длинные ноги, небрежно откидывая следом и плед. Голова глухо ударяется о холодную стену, пуская по черепу слабую боль, вытаскивающую из глубокой потерянности и несоразмерной усталости, приводя немца в чувства. Он потерянно смотрит на Диму, словно не понимая, что он вообще тут забыл и чего ждёт от него, но затем глубоко вдыхает, растягивая губы в улыбке. В комнате пахло отчего-то горькой стерильностью, лекарствами, хмелем и старым, никому не нужным телом. Штокхаузен встречается взглядом с инженером, словно устанавливая между их глазницами физическую привязанность из хрустальных нитей, не дающих отвернуться или прервать обоюдный обмен немой бранью.

— Если бы я дал тебе шанс, ты бы сбежал?

Вопрос яркой лампочкой замирает в густой трясине мыслей Сеченова, заставляя его отмереть от гипнотизирующих тёмных глаз, что в темноте казались почти чёрными. Слова мужичины пробуждают Дмитрия от слепящего бреда, которым он упивался и заставляют мозг работать активнее.

Сеченов порывался активно закивать головой, чтобы вся серая масса затряслась в его черепной коробке, на сколько это могли позволить размеры, но остановился и закопался носом вглубь вопроса в поисках подвоха. Хотел ли он свободы? Определённо. Хотел ли он вернуться к своей прошлой жизни? Если она подразумевала возвращение в Москву, то он бы предпочёл отказаться. Он не мог вернуться на родину. Осознание этого заставило Сеченова приоткрыть рот в шоковом состоянии и набрать в лёгкие побольше воздуха. Даже если бы он пожелал вернуться в свою квартиру и прошлую жизнь, то всё бы пошло крахом. Ему не вернуть прежнюю жизнь и причин на это было несколько: во-первых, правительство, которому он так любовно целовал ноги, чтобы получить гонорар, сейчас находилось в крайне подвешенном состоянии и защищать какого-то инженера было не в их интересах, а во-вторых, до них вероятно дошло за эти несколько суток, что их инженера увезли фашисты, заставляя работать на их армию, а это можно было легко вывернуть в государственную измену. Мужчину не будут жалеть и спрашивать о том, как всё было на самом деле. Его расстреляют, стоит ему появиться в своей родной стране. В стране, в которой он родился, прожил всю жизнь, которой посвятил свою жизнь и долгие годы упорной работы. Дмитрий поджимает губы, в момент протрезвев от психотропных веществ, словно ему вкололи антидот. У него больше не было дома. Он понял это решительно и окончательно, готовый смириться с этим гнусным фактом только потому что его насильно подтолкнули к этому выводу.

Обида. Снова сильнейшая обида, поселившаяся во всём его теле. Обида не столько на немца, который увёз его, нет. На правительство, которое позволило такому случиться, не попыталось защитить его, так ещё и скорее всего обернёт против него этот факт, воткнув в спину нож. Он действительно хотел уехать за границу, спасти свою душу от войны, в которой ему надоело участвовать и терзать людей. Так может жизнь в Германии это шанс? В Берлине было куда спокойнее и безопаснее, чем в Москве, да и уехать отсюда проще, чем выбраться за пределы СССР, который не желал отпускать своих граждан, а уж тем более инженера-оружейника, которого примут с распростёртыми объятиями в любой стране Европы или в той же Америке.

Если Михаэль даст ему волю, то он непременно сбежит. Обязательно. Не на родину, но куда-нибудь подальше, чтобы начать свою жизнь заново и забыть всю боль, что принесла ему эта война. В России ему никогда не будет хорошо. В России он получил слишком много боли, чтобы заново полюбить её как и прежде.

— Сбегу. Обязательно сбегу, хочешь ты этого или нет.

Ему нужны средства, знания, время, но он готов потерпеть ради своей спокойной старости. Он ждал сорок лет и подождёт ещё чу-чуть, только чтобы получить желаемое.

Штокхаузен с издёвкой кивает, не переставая улыбаться, воспринимая слова Дмитрия как детский лепет. Словно Сеченов был глупее него, младше, слабее. Возможно, последнее было и правдой, но истерзанная душа точно знала, чего она хочет и спорить с этим бессмысленно. Немец поднимается с места, не стремясь показать красивую осанку или свою массивность. Он полностью расслаблен под влиянием алкоголя и своей уверенности. Его фигура неторопливо движется к ветхому окну, замирая напротив него, что-то выглядывая на улице. В комнате повисает марево спокойствия, тишины, какого-то обоюдного удовольствия от молчания. Они не обсуждали свою неприязнь друг к другу, не говорили о том, как ненавидят всё то, в чём увязли по самую шею, не имея пути назад, пряча всё негативное глубоко за хрупкими рёбрами. Дмитрий опускается на подушку, не в силах больше бороться со слабостью, которая завладела его телом, не желая отпускать из цепких лап, и оглядывает немца, что едва был виден в темноте комнаты. Он всем своим видом напоминал призрака, словно его и правда убили, и он докучает инженеру в отместку. Но запах пота, растворяющегося с самого утра алкоголя в организме и табака делали его самым что ни на есть живым и настоящим. Его фигура предательски слилась с окружением комнаты и лишь когда он включает в спальне свет, наконец позволяя разглядеть себя в нормальном освещении, Сеченов отводит взгляд и щуриться от боли в воспалённых глазах.

— Тебе не нравится здесь? Может, дело в моём обществе?

Дмитрий снова напрягается всем телом до судороги сжимая руки в кулаки. Слова, воспринятые им как издевательски несмешная шутка, заставляют снова порывисто подняться и взглянуть в глаза своему мучителю. С надрывом вздохнув, Сеченов едва ли справляется с удушением, что обхватило его шею цепкой лапой. В нём разгоралась нескрываемая ненависть всё больше, когда он смотрел на своего обидчика, которого, кажется, совсем не смутил ни собственный вопрос, ни реакция собеседника. Он тёмным пятном опустился за рабочий стол, не спуская глаз с Дмитрия, словно хотел одним взглядом передать всё его отношение к нему. Вокруг его тела зависла тень, отбрасываемая широким телом, словно он был самым чернильным пятном в этой комнате, с которым не справлялся даже свет, вынуждая мужчину отвернуться от отвращения, а его глаза слезиться от яда. Инженер свешивает с постели ноги, едва сдерживая тошноту и головокружение, что тянули его в обморочное состояние с удвоенной силой, словно пытаясь быть как можно дальше от немца. Действительно, может дело только в нём? Фриц не даёт ему сделать ни вздоха без своего присутствия, унижает, топча жалкие попытки показать свой характер и привыкнуть к новой обстановке. Если бы его не было в это квартире, может, и отношение ко всему окружающему было бы другим? Он ведь и правда восхищался страной по приезде, ему хотелось прогуляться по старым улочкам, насытиться культурой, но в итоге он оказался заперт в пыльной квартире под гнётом насильника. Сеченов уткнулся в холодные ладони, ощущая как пылающее от ненависти и слёз лицо расслабляется, давая вдохнуть затхлый воздух, пропитанный жалким существованием его души.

— Можешь не отвечать, знаю, что ты всё равно согласен со мной. Но, может, когда ты увидишь мою страну настоящую, ты изменишь своё мнение?

Хрипящий, гаркающий акцент вновь ударил по ушам, заставляя скривиться и зажать уши, не желая слышать уговоры. Его вот уже четыре года на каждом углу убеждали, что Германия это источник всех бед, что ни один немец не пощадит их «неправильную» нацию. Как мог Сеченов поддаться уговорам и остаться в лапах того, кто вырезал мирное население? Страна и правда была красивой, восхищающей архитектурой, но нельзя было отделять создателей от творения и смотреть на всё это так просто, позабыв о кровавых преступлениях.

— Знаешь, ты нужен моей стране. Моё начальство готовилось к войне долго и упорно, но они не учли то, что ваши солдаты окажутся настолько... — Михаэль помедлил, словно подбирая слова — свирепыми. Они готовы бросаться на нас голыми руками. Впрочем, больше похвалить их не за что. Имея такую большую страну не ожидать войны неистово глупо. Солдаты едва держат оружие в руках, которое может намного больше, если уметь с ним обращаться. А ещё женщины с оружием! Женщина на поле боя должна штопать бойцов или ждать их возвращения с раздвинутыми ногами, а не стоять с автоматом и стрелять в немецких солдат. Женщины слабые и эмоциональные, таким только по окопам сидеть.

Штокхаузен смерил игнорирующего инженера взглядом и растянул губы в тонкую нить, но продолжил свой монолог, подкуривая сигарету прямо в комнате.

— С твоей лёгкой руки наше вооружение станет лучше. Но и тебя не оставят без награды. Ты получишь то, что пожелаешь и тогда я исчезну из твоей жизни.

Сеченов отнял от ладоней собственное лицо и взглянул на немца. По комнате растёкся отвратный запах табака, от которого затошнило ещё сильнее и мужчина едва сдержал рвотные порывы, которые спазмом свели желудок. Прикрыв ладонями губы, он прислушался к словам офицера внимательнее и напряг остатки разума. Есть ли у него выбор? Вряд ли. А тут ему предлагают открытое сотрудничество, выгодное для обеих сторон. Он сможет заработать деньги для побега и исполнить желаемое, а в ответ ему предлагают всего лишь выполнить свою работу, которой он занимался всю свою жизнь. Взбудораженный Дмитрий глядел на Михаэля почти зачаровано, желая поскорее начать работать, будто это могло сократить время его прибывания в этом блошатнике. Да, пускай пришлось бы снова очернять свою душу, работая над оружием, но зато он сможет добиться своей свободы.

Дмитрий задумался над словами офицера и нахмурился. Девушки в СССР без зазрения совести брали оружие и шли воевать, ведь выбора у них было не много: мужчин почти не осталось, а война всё продолжалась. Многие были убиты горем от потери, как Катенька, а кто-то горел любовью к родине и желал защищать свою страну от врага. Если бы Германия попала в подобное положение, то и их женщины встали бы живыми преградами, лишь бы помешать противнику добраться до страны, что породила их. Так за что же порицались им русские женщины? Сеченов был уверен, что немецкие женщины не раз страдали от него, пряча голову под подушку, пока он безжалостно сношал их тела. Но с чем-то инженер был отчасти согласен. Ему совершенно не хотелось этого признавать, но ведь видеть женщину на поле боя было по-настоящему больно. Зачастую это были хрупкие, истощённые за годы войны, девушки, совсем ещё юные, с горящими глазами, как когда-то Нечаева, которые бросались в атаку, не думая о своей жизни. За это они платили конечностями, своей красотой, получая шрамы, или вовсе не успевшими начаться жизнями. Сидя в своей квартире, Сеченов часто видел, как такие девушки шагают на перрон, ожидая поезда смерти, несущего им приговор, а рыдающие матери крестили их спину, прощаясь теперь не только с сыновьями, но и с дочерями. Они не выйдут замуж, не родят детей. Их тела будут безвольно лежать среди обломков самолётов, под сугробами снега, в братских могилах. Да, тут немец был абсолютно прав. Женщинам было не место в могилах. Как, собственно, и мужчинам. Но это был не повод бросаться оскорблениями в сторону прекрасного пола.

Это объясняло и то, почему у него не было семьи, в том числе жены. Ни одна женщина бы не стала терпеть такого тирана, желающего подмять под себя любую волю. А Дмитрию приходится. Что за несправедливость? Женщины, о которых так нелестно отзывался фриц сейчас были вольны от его выходок, а Сеченов, получающий похвалу, вынужден томиться в клетке со своим мучителем. От осознания этого инженер горько жмуриться, не в силах найти покой себе и своим мыслям.

Впрочем, даже если он с таким призрением относился к женщинам, то почему бы ему не завести бы прислугу? Одна из обречённых голодать девушек смогла бы получить минимальную оплату за свои услуги, а Штокхаузен бы получал удобства и свободное время. Ему бы не пришлось стоять у плиты, как сегодняшним утром, убираться, в целом следить за квартирой. Судя по квартире, машине, питанию, служба давала ему достаточное количество финансов, чтобы позволить себе оплатить такую роскошь, как прислугу. На секунду в горле пересохло, словно не позволяя хозяину произнести желаемое, но мысли почти физически распирали череп изнутри, не в силах копиться в дурной голове и желая получить ответы на все немые вопросы. Лишь это толкает Сеченова, когда он позволяет себе открыть рот и произнести вопрос.

— Почему ты не заведёшь себе домработницу? Неужели ты всё делаешь сам?

Отвернувшийся к чертежам немец едва ли обратил на прозвучавшие слова, снова запуская в лёгкие дым. Он отвернулся к столу с чертежами, подхватив в руки рукописный текст, вчитываясь в строки. Лишь когда тлеющий табак начинает печь пальцы тусклым огоньком, он поднимает голову и безразлично смотрит на инженера, словно его вопрос был равен глупости, сказанной ребёнком. Сигарету тушат о металлическую заклёпку в столе и оставляют окурок на столешнице.

— Ты имеешь ввиду, почему я не женат? Потому что от женщин появляются дети и раздражение. Я ведь могу использовать тебя для получения внимания, вместо собеседника или заставить тебя исполнять супружеский долг.

Дмитрий утомлённо вздыхает и поджимает ноги, пряча их под койку, словно желает найти подкроватного монстра, который полакомиться его телом и позволит больше не существовать в личном кошмаре. Холодный воздух расползается по ступням и Сеченов натыкается на мысль, что не чувствует как пыль противно оседает на коже. Гладкие доски приятно скользят и поскрипывают, едва ли образуя стыки, что так плотно были прижаты друг к другу. Неужто немец ползал под его кроватью, вымывая пыль из всех тёмных уголков? Инженер едва ли сдерживает смешок от бурной фантазии в которой офицер унижается, передвигаясь перед ним на коленях. Ему так нравиться эта идея, что он и не сразу понимает, что Михаэль совершенно не понял вопроса. Может, дело было в скудном знании русского, хотя многие слова и носители языка то использовали редко, больше склоняясь в сторону просторечий, или он специально продемонстрировал всё своё отношение к женскому полу и заодно принизил Дмитрия, едва ли не приравнивая к предмету, которым он может пользоваться. Но его ответ объяснил многое. Даже больше, чем хотелось.

В голове всколыхнулась фантазия о том, как ножки металлической кровати подкашиваются и ломаются, отрубая его ступни своим весом. Не в силах бороться со странными идеями и мыслями, Сеченов закидывает ноги на постель и прижимает колени к груди, наблюдая за тем, как немец что-то записывает на чистом листе бумаги. Его почерк был слегка крупным, но настолько ровным, что казалось, будто он всю жизнь работал с бумагами, а не держал в руках оружие. Его русские буквы напомнили печатные, какие Дмитрий получал в служебных письмах с благодарностями или требованиями. Не отрываясь от своего занятия, офицер продолжает развивать заданный вопрос.

— С тобой у меня нет нужды в проститутках, которых так хотели вызвать мои гости.

Отвращение повисает на безмолвных губах Димы, словно на язык попало что-то до тошноты отвратное, горькое, как таблетка. Только вот от горсти таблеток академик бы сейчас не отказался, заглотил бы и не подавился, избавив себя от этого бренного тела. Но сейчас он мог только с ужасом и омерзением выслушивать Штокхаузена. Если бы они вызвали женщин в эту квартиру, то Сеченову пришлось бы выслушивать вскрики, пошлые всхлипы, шлепки. Мерзко, грязно, отвратительно. Лишь сейчас он на толику задумывается о том, что его устраивает то, что немец прикасается только к нему. Так он не принесёт на себе заразу от падших женщин, избавив Дмитрия от ещё одной проблемы. Стоило лишь немного потерпеть тошноту от морфина и прикосновения немца, чтобы спастись от более страшных последствий. Эти мысли пугают Сеченова до дрожи в коленках, но даже сейчас его бедовая голова понимает, что это оптимальное решение.

— Ты неправильно меня понял. Я говорил о прислуге. Которая будет работать у тебя за деньги, убирать дом, готовить пищу.

Михаэль, явно недовольный темой, которую завел инженер, скривился и вновь отвернулся к столу. Его движения стали нервнее и быстрее, словно он спешил наконец закончить эту работу и избавиться от любопытного собеседника, пусть он и сам потревожил его чуткий покой. Проходит достаточно времени, прежде чем немец подхватывает листы с одинаковым текстом на разных языках и внимательным взглядом обводит бегущие строки. Больше ему не на что отвлечься или сослаться на то, что он погружён в работу, поэтому не может обдумать ответ на поставленный вопрос. Только тогда он рывком разворачивается к Сеченову и опирается локтями на колени, желая создать более угрожающий вид для пущей уверенности.

— Я не потерплю, чтобы чужая женщина ходила по моему дому, трогая мои вещи, пусть и с целью уборки. А готовку я не доверю ей тем более. Не люблю доверять процесс приготовления пищи посторонним.

Пусть его голос звучал глухо, грубо и уверенно, как при их первой встрече, напыщенная речь заставила Дмитрия поддаться соблазну захохотать. Упав на покрывала навзничь, он схватился за подтянутое брюхо, словно несуществующие на нём швы вот-вот разойдутся и выпустят его кишки наружу. Инженер до слёз надрывался, игнорируя возмущённого его поведением немца. Морфин сыграл свою роль, прикладывая последние чары на его черепную коробку, выворачивая наизнанку. Сеченов и сам не до конца понимал, что его так рассмешило, но весь вид офицера, которым он пытался напугать, кажется, растаял, обнажая скелет неуверенного в себе мальчишки, который пытался удержать шаткую власть в своих руках. Зарываясь в мягкие покрывала, Дима едва ли сдерживал на пушистых ресницах слёзы, стремящиеся сорваться и скатиться по постаревшему лицу. Но внезапная радость такой крохотной и никчёмной насмешке над Михаэлем тает, отпуская безвольное сознание Сеченова из своих лап. Улыбка стекает с губ, заставляя приподнять голову и наткнуться на прожигающий, почти злобный, взгляд фрица. И, пускай он знал, что от этой дряни плавиться мозг и пропадает всякий рассудок, но если будет нужно, он сможет воспитать и человека под веществами, вбивая правила общения с уважаемым офицером.

Инженер потерянно собирается в кучу, чувствуя, как намёки на стыд, дали ему оплеуху. Он приподнимается и вновь садится в постели, пододвигаясь ближе к краю. Он едва не соприкасается со Штокхаузеном коленями и снова чувствует себя крохотным человечком рядом с ним. Бёдрами офицера можно было без особых проблем сломать шейные позвонки противника, а широкими ступнями втоптать его в землю. Весь его стан, что сейчас был наклонён вперёд, невозможно было не похвалить. Небольшая жировая прослойка на животе, служила напоминанием, что он был не обычным солдатом со скудным пайком, а значимое лицо среди ему подобных служащих СС, достойное любых капризов и пожеланий.

Дмитрий был не только меньше по комплекции или болезненнее от рождения, но и за последние года войны стал более эмоционально истощённым. Постоянная жизнь в страхе под бомбардировкой Германии, сыграла своё и все переживания, которые он пытался топить в работе, выливались на его внешность. Среди тонких каштановых волос затесалась седина, поначалу напугавшая инженера. Следом испортилась кожа, покрываясь маленькими морщинками, особо заметными у глаз, что не смыкались долгими ночами, наблюдая за отточенной работой рук, деталь за деталью прорабатывая отечественное оружие. Постепенно в стране появились перебои с пищей и поставляемых продуктов становилось всё меньше, да и аппетит не желал появляться, даже когда он позволял себе когда-то любимые лакомства. Он весьма исхудал и теперь напоминал больного, бедного старичка, нежели юркого, образованного мужчину, который мог похвастаться сладкой жизнью.

Его внимательное сравнивание прерывается, когда немец с удивлением заглядывает в его лицо, чуть наклонившись. Он всё это время заворожённо глядел на бёдра офицера, буквально стоя на пороге от того, чтобы не протянуть руку и не пощупать интересующую его часть тела. Из транса вырывает смешок Михаэля, от которого Дмитрий едва не вздрагивает, отводя взгляд, будто его совсем не волновало то, что его излишнее внимание заметили. Будто специально подчёркивая всю нелепость ситуации, офицер меняет позу, закидывая ногу на ногу и вытягиваясь по струнке, демонстрируя осанку.

— Почему тогда я могу ходить по твоему дому, сидеть с тобой за одним столом? Потому что я не женщина, которой ты платишь?

Михаэль снисходительно приподнимает брови, оглядывая лицо собеседника, словно очередной приступ дурости пройдёт и инженер снова начнёт соображать, но так и не получает другого вопроса.

— Считай, что ты особенный и мне просто приходится мириться с тобой. Какое-то время.

Штокхаузен подчёркивает последние слова, словно успокаивая самого себя, а не Диму, для которого эти слова подействовали особенно обнадёживающее.

— И хорошо, что ты не женщина. Мне это более, чем нравится.

Нравится? То есть он намеренно воспользовался им, потому что он мужчина? А если бы Дима родился женщиной, ему бы жилось лучше с немцем? Тогда он бы не трогал его, позволял прятаться в своей коморке, не высовываясь, да и может тогда он не решился бы вовсе возиться с инженером. От осознания вкусов и предпочтений офицера Сеченов кривится, неосознанно отодвигаясь от него подальше, словно боясь заразится этой болезнью и начать добровольно раздвигать ноги. Это было мерзко. Настолько мерзко, что страшно и подумать было, что он мог оказаться на его месте. Только, кажется, Михаэля такая реакция повеселила. Он искренне рассмеялся, игнорируя то, что Дмитрий отвернулся и зажмурил глаза. Его и правда позабавила реакция инженера, что только сейчас понял все его причины и мотивы, не готовый принять своей русской душой горькую правду.

Штокхаузен поднимается с места, задвигая стул обратно и решительно шагает к инженеру ближе, вцепившись в его волосы на затылке. В его лицо заглядывают со всей своей напыщенной уверенностью, заставляя взглянуть в глаза своим страхам, желая довести до истерики одним только своим видом. Напуганные глаза выдавали хозяина с потрохами. Зашуганный, потерянный он изголодался по человеческой ласке и любви, желая получить утешение, а не издевательства и нежелательное внимание к своему телу. Он не был предназначен для таких испытаний. Его не должно было здесь быть.

С остервенением натягивая волосы всё сильнее, офицер чувствует, как за его руку отчаянно цепляются, не позволяя вырывать и без того редкие, тонкие пряди. Широкое запястье сжимают, жмурясь от жара, стремящегося от тела Михаэля и резкого запаха алкоголя, ударившего в нос.

— Подарить тебе долгий поцелуй на ночь?

Дмитрий вздрагивает и опускает голову, пряча лицо в плече, слыша хохот немца, которого жутко позабавила такая реакция. Отросшие пряди отпускают, с небрежностью приглаживая их и отпускают измученного инженера, с необъяснимым счастьем наблюдая как он вжимает голову в плечи, боясь показать своё недовольство. Ему не было больно, морфин всё ещё давил на его мозг своим действием, но уж точно страшно. Всё его воспитание и пропаганда о «неправильных людях» переворачивали его подсознание, вызывая жуткую тошноту и страх стать таким же. Очень мило.

Комнату покидают, туша свет лампы и оставляя его наедине со своими страхами, монстрами и предсмертными муками, которые он охотно принимал как единственное развлечение и утешение.

***

Он слабый, трусливый и безбожно грязный. Разговор с немцем произвёл на Дмитрия неизгладимое впечатление. Если раньше он боялся его, когда офицер пытался удовлетворить свои животные потребности, то сейчас его пугало одно только присутствие его рядом. У него не было жены, потому что он хотел себе мужа. Мужа, который будет удовлетворять все его пожелания, подставляя лицо для пощёчины, терпя все психи и срывы, принимая на себя удар. И таким мужем для него стал Дима. Невольно, случайно, но стал. И теперь он не сбежит, не избавиться от участи, что настигла его, ведь у него нет выбора и всё, что оставалось, это подстраиваться и периодически подставлять другую щёку, чтобы на лице не осталось синяка.

Вот уже четвёртый день с момента разговора Сеченов избегал любых взаимодействий, отвечая односложно и стараясь не высовываться из комнаты без нужды. Он терпел попытки офицера разговорить его за безвкусной трапезой или выловить в коридоре после возвращения домой, чтобы поинтересоваться продвижением работы, но тот упёрто твердил, что ещё не закончил. Когда Михаэль заходил в его комнату, он искренне делал вид, что невероятно занят, игнорируя нависающего сверху наблюдателя, что желал поскорее получить требуемые чертежи. Дмитрия всегда, абсолютно всегда, напрягало, когда он слышал на кухне звон бокала или бутылки, уже предвкушая пьяный дебош, пусть это не всегда был алкоголь. Зачастую Сеченов стремился лечь раньше и проснуться как можно позже, или хотя бы сделать вид, что он спит, потому что в такие моменты немец не трогал его и затихал, скрываясь либо в гостиной с книгой, либо в своей комнате, стараясь вести себя тише, будто его и правда волновал покой инженера. На его удивление, в доме больше не появлялись незнакомцы, а Михаэль с каждым днём стал приходить всё позже домой, что играло ему на руку. В такие моменты он позволял себе спокойно прогуливаться по дому, но из раза в раз понимал, что ему доступны все двери, кроме двух: входной и в спальню фрица. Было весьма логично, ведь хозяин не желал показывать свои секреты, но вот только в жизнь Дмитрия он влез, не терпя сопротивлений, разузнав все тайны и вырвав у него остатки счастья из нежных рук.

В то же время Дмитрий боролся с желанием лишний раз оказаться ближе к офицеру, потупив взгляд, ощущать его неоспоримое влияние на тело с до боли закусывать губы, со стыдом вспоминая все ужасы, которые творил с ним Михаэль, но упёрто возвращался мыслями к тому моменту, когда его счастье достигло пика, вызывая искренний смех и забирая всю тревогу на короткий момент. Желание снова почувствовать эту ни с чем несравнимую свободу тянуло его к немцу, пусть он и всячески сопротивлялся. Это временная сладость была сравнима только с ядовитым алкоголем, что давал лишь временную эйфорию, а затем похищал её, давая взамен жуткую тошноту и отвращение к своему существованию. Каждый раз, когда хлопала дверь, он порывался подняться с места и то ли желал спрятаться или сбежать, то ли броситься навстречу Михаэлю, чтобы снова посмотреть в его строгие глаза, по ощущениям оценивая сегодняшнее настроение. Хотелось узнать куда же он уходит на весь день, чем занимается, что спрятано за его закрытой дверью, почему он настолько закрыт и чего же ему ждать от этого человека ещё.

***

Сегодняшним утром немец ушёл из квартиры, кажется, слишком рано. Дверь хлопнула когда на часах стрелки замерли на шести утра, оставляя Диму снова наедине с самим собой. Приятно было снова получать волю и вседозволенность после долгих вечеров с Михаэлем, который то и дело пытался вывести инженера на эмоции, с удовольствием питаясь его страхом, накопленной злостью и тоской.

Как и было приятно увидеть после долгой, морозной русской зимы долгожданный рассвет в раннее утро, которого так не хватало. Пускай в комнате было всё ещё темно, но очертания предметов от первых лучей бросились в глаза и были весьма различимы. Закутавшись в одеяло посильнее, Сеченов наконец разлепляет глаза. Он бы может и рад поспать подольше, к чему его склоняла ленивая сонливость, но страх вновь закрыть глаза и увидеть ночной кошмар был сильнее. Из ночи в ночь он видел перед глазами одну и ту же картину, вызывающую в нём тремор и тошноту, желая сбежать от неё, но добровольно возвращаясь снова. Он не мог избежать ужаса ни во сне, ни наяву, чувствуя как день за днём изматываясь и ожидая чуда, которое спасёт его от этого, с которым придёт и спокойствие и былое счастье.

Дмитрий неторопливо потягивается, чувствуя, как тепло постели обволакивает его, вынуждая задержаться на несколько лишних минут, чтобы в последний раз насладиться неумолимо убегающим уютом. Борясь с желанием забраться обратно под одеяло, мужчина свешивает ноги с кровати, чувствуя как холод порывисто пробирается от ступней до бледного лица, неся следом за собой мурашки. Инженер поднимается и неторопливо шагает по комнате. Включает светильник с зелёным плафоном, открывает шкаф, с трудом разглядывая в темноте немногочисленные ткани. Взгляд падает на рубашку, в которой он приехал из Москвы. Щёки тут же заливаются каким-то нездоровым румянцем, почти напоминающим лихорадку. Вырез у горловины кажется просто огромным, оголяющим шею и точёные ключицы. Раньше бы Дима восхищённо трогал щёлк, перебирал аккуратно пришитые пуговки, но сейчас всё его внимание застыло на то, что она выглядит неизмеримо откровенно для его возраста. Может, потому немец и обратил на него внимание? Он просто спровоцировал весь тот ужас, что с ним произошёл. Он сам виноват. Звенящая пошлость заполонила его мутный взгляд, заставляя отбросить элемент одежды подальше и прикрыть лицо от стыда. Из всей доступной ему одежды он выбирает самую закрытую и скромную, что когда-либо у него была и торопливо прячется от всех пугающих тошнотворных мыслей и сводящего конечности холода.

Шершавый ковёр, что больше не был пропитан пылью насквозь, кажется, тянул упасть на него, запрокинуть голову к потолку и замереть, ощущая, как по полу тянется холодный воздух апрельского утра, встречая полумрак объятиями. Сопротивляться против такого невозможно. Нет сил изо дня в день повторять предыдущие дни, сделав вид, что так и должно быть, что для этого он работал не покладая рук всю жизнь. Сеченов опускается на ковролин, утомлённо укладывая голову на подставленную ладонь. Борясь с непобедимым желанием уснуть, инженер оглядывая своё временное жилище под новым углом, разглядывая углы, обратную поверхность письменного стола, повернув голову, глядит под шкаф на низких ножках, но не видит пыли абсолютно нигде. Ему кажется, что даже в его квартире было больше грязи, но та казалась уютнее и роднее. Здесь же ему не хватало зелёных цветов в горшках, плотных штор из дорогих тканей, мебели поудобнее. Всё здесь носило исключительно практический характер, как и он сам. Они все здесь, в этой комнате, были вещами, которые молча выполняют свою работу, не более. И нести эту службу, этот неподъёмный вес своей судьбы, им придётся ещё долго.

Димочка ведёт по вязаному кардигану, чувствуя самыми кончиками пальцев мелкий узор из нитей и плавно добирается до кармана. Что-то шуршащее внутри тревожит его покой и заставляет опустить глаза к пожелтевшей записке, напрягая зрение, чтобы разглядеть написанное когда-то очень давно и вспомнить, что же значат все эти числа и чьё-то женское имя. Воспоминания касаются его хрупкого сознания, озаряя светом и широкой улыбкой. Счастье и лёгкая вина накрывают его, заставляя жмуриться от кусочка чего-то счастливого, старого и родного.

***

Он только-только переехал в Москву из Ленинграда, закончив институт и найдя работу в столице. Снимая комнатку в коммуналке, он работал в школе учителем черчения, зарабатывая этим себе на жизнь. Ему хватало, он не смел жаловаться, но всегда хотелось чего-то большего, чего-то грандиозного и важного, чем жалкая комнатка и никому не нужная роль в обществе. Он ведь столько лет потратил на учёбу, а всё, до чего он дорос, это преподавание.

Он долго сокрушался над несправедливостью, из раза в раз осознавая, что с таким положением не мог даже завести семью, хотя давно было пора. Пусть он сам не придерживался такого мнения, но в обществе зачастую косились на него, узнавая, что он до сих пор не женат и не имеет детей. Но не растить же ему ребёнка в таком месте!

Ему было едва ли за тридцать, за плечами были долгие годы учёбы на инженерно-технологическом факультете, а молодость безбожно убегала от него. Каждый год выпускались новые молодые юноши и за красивых, юных девушек приходилось бороться. Но у него, по сравнению с щеглами, было преимущество в виде заработка. Он мог достойно ухаживать за прекрасным полом, нередко забирал своих избранниц из институтов с букетами цветов, водил по кинотеатрам, а затем безропотно втрахивал в постель, видя восторг на их лицах. Но из таких отношений не выходило ничего толкового. Такие разные на вид, но такие одинаковые изнутри. Все они хотели выйти замуж и стать матерями, а Сеченов хотел перевернуть мировую общественность своими знаниями. Никто из них не интересовался ничем толковым, из раза в раз рассказывая ему одинаковые истории о журналистике или литературе. Это не могло не расстраивать и не вызывать отвращения.

Глядя на канувшие годы первой мировой войны, что пришлась на его детство, он явно понимал, что его родине нужно больше вооружения и что он может его дать. Только бы добиться внимания к своей персоне, только бы не упустить шанс.

Но все его размышления оставались в постели, как и воспоминания о прошедшей ночи. С утра он уходил в суровую реальность, видя перед глазами одинаковые лица своих учеников, преподавательского состава, граждан распавшейся империи.

Всё было одинаково и тоскливо до одного лишь дня. Весной его тоску прервал звонок из родного города. Голос брата ввёл в ступор и заставил внимательно вслушиваться в бессвязную речь. У него родилась племянница. Маленькая крошка весила почти четыре килограмма и была ростом в целых полметра. Рука отточено чиркнула цифры на попавшей под руку бумажке и спрятала листок с памятной информацией в карман кофты. Дмитрий торопливо собирает вещи, уже планируя, куда ему нужно зайти по дороге на перрон.

По приезде в родной дом его встретила изрядно постаревшая матушка, что повисла на его плечах, хвастаясь тем, что у неё наконец родилась внучка. Девочка была не особо рада новому лицу в, и без того, тесном доме, да и сам Дмитрий был не в восторге от детского крика и сморщенного лица новорождённой Любочки. Пусть спустя время он и привык к малышке, часто навещая её и наблюдая за тем, как быстро она растёт, но именно первое впечатление дало ему понять, что он не торопиться заводить детей, а уж тем более брать замуж одну из тех, с кем обычно коротал ночи.

***

Девчонка уже наверное подросток. С того времени утекло слишком много лет. Он успел поменять работу на более престижную, обзавестись квартирой, постареть. Постепенно он стал приезжать в гости к племяннице реже, а потом и вовсе ограничился звонками, окунувшись в свои личные заботы и занимаясь воспитанием своего приёмного сына. Но он до сих пор помнит её беззубую детскую улыбку, когда она бежала встречать дядю у самого порога, зная, что в его сумке обязательно найдётся подарок для неё.

Дмитрий счастливо улыбается и прячет записку на место, чувственно похлопав по карману, словно желая, чтобы это отпечаталось в его сердце. Этот кусочек счастья заглушает его сонливость и несчастье, накрепко засев в памяти, но вскоре и он бесследно исчезает, оставляя Сеченова в холодной комнате совершенно одного. Неизмеримая тоска и усталость накрывают с головой, заставляя снова потускнеть и вернуться в реальность. Всё то время, что он существовал в этом доме наедине с самим собой время тянулось неимоверно медленно, словно не желая его отпускать из своих оков. Всё его мастерство, что должно было выливаться на бумагу, упёрто не хотело работать, словно под напором страхов и мучений, инженер растерял свои знания. Инструменты не слушались его и всё, что оставалось, это ежедневно оправдываться за то, что заданные ему задачи до сих пор не выполнены. В этой серой действительности он ежечасно откатывался назад во всех своих моралях, пропитываясь пропагандой нацизма насквозь. То и дело за окном слышались крики активистов, что скандировали что-то на немецком, на столе в гостиной ежедневно появлялись газеты с серыми фотографии, демонстрирующими победы Великогерманского Рейха, а немец не скупился на хвастовство, подчёркивая, что Дмитрию повезло оказаться на правильной стороне. Единственное, что отвлекало от постоянного страха и серости, так это адреналин от присутствия офицера поблизости, словно Сеченов был готов к драке за свою свободу и волю. Только это заставляло его оживать и именно поэтому он желал видеть немца рядом с собой всё чаще.

Инженер порывисто поднимается с пола, заканчивая сеанс самокопания, и отряхивает одежду от невидимой пыли, хотя скорее его беспокоили дурные мысли, что снова навалились на него. Комнату торопливо покидают, желая оторваться от преследующих навязчивых воспоминаний и идей в бытовых делах, которыми он занимался каждое утро.

В ванной поменяли зеркало. Дмитрий не знал, когда немец успевал приводить своё жилище в порядок, но его стойкость, не смотря на тяжёлую службу, восхищала. Больше отражение не пересекали уродливые трещины и мужчина мог разглядеть своё лицо полностью. Впрочем, лучше бы он этого не делал. Вместо строгого, точёного лица, на котором тяжело было увидеть улыбку, в отражении показалось жалкая, осунувшаяся морда с тёмными синяками под глазами, растрёпанными волосами и небритой щетиной, на которую было мерзко смотреть. Сеченов умывается, хотя ситуацию это не то, чтобы спасло, и отворачивается, не в силах больше глядеть на то жалкое подобие человека, в которое он превратился всего за несколько дней. В ванной больше не пахло мочой с нотками помоев, но первое впечатление это не то, чтобы сглаживало. Вцепившись мокрыми руками в край раковины, Сеченов не сразу решается сдвинуться с места, набираясь сил на очередные шаги, которые ему давались с таким трудом. С каждой секундой нарастало желание вновь упасть на пол и заснуть, словно это было единственным, на что был способен инженер сейчас.

На кухне его ждал завтрак, который офицер оставлял каждый раз, как уходил на службу, хотя не то, чтобы с утра Дмитрий желал набить свой желудок. Его угрызения совести напоминали о умирающих солдатах, голодающих в Ленинграде детях, не пуская в горло ни кусочка. Каждый раз, садясь за стол, он надеялся на то, что в тарелке не окажется ничего съедобного и он скроется в свой комнате с пустым желудком, восприняв это как должное. Он не сделал ничего сносного, чтобы получить пищу, так пусть работает голодным. Но Михаэль так видимо не считал, потому что перед мужчиной стояла тарелка с ещё горячей кашей на жирном молоке и чашка крепкого кофе. Кофе Дмитрий не пил, скорее проглатывал быстрыми глотками как противное лекарство себе в наказание. Его внутренний взрослый всё хмурился и строжился, желая получить как можно больше страданий и мучений, ведь недаром грехи в церкви искупляли болью. А вот ребёнок внутри инженера каждый раз прятал лицо в ладонях и всхлипывал, не зная, за что ему досталась такая участь и как он мог остановить всю боль, летящую прямо в душу.

На кухне было тепло и тихо. Через приоткрытые шторы виднелась оживлённая улица Берлина. Рабочие, что только проснулись, шли на заводы, женщины тащили детей за руки в церковь, мимо проезжали немногочисленные машины. Сеченов утомлённо вздыхает, водя по дну опустошённой тарелки. Ему тоже хотелось выйти на улицу, вдохнуть прохладный воздух весны, почувствовать на себе бушующий ветер. Он тоже хотел куда-нибудь идти, даже бежать, спотыкаясь и изводя лёгкие, словно он безбожно опаздывал. Хотелось приобщиться к толпе и назойливо бормотать себе под нос о том, как ужасна погода. Или сидеть где-нибудь в расцветающем парке, вдыхая запах смолы и мокрых мощёных дорожек, зная, что он не зависит ни от кого, что он свободен и волен делать то, что пожелает. Но вот стоит ему повернуть голову в другую сторону, как он видит пугающе серую квартиру, из которой не выберется по собственной воле. Тёмные, покинутые стены давят на его голову, бросая в необыкновенный жар, давая понять, что он обязательно задохнётся от того назойливого надзора, что преследовал его жалкие несколько дней, позволившие понять, что он не сможет жить так дальше. А это значило лишь то, что нужно было срочно что-то менять.

Дима встаёт с места, подходя к раковине и включая ледяную воду, заставляющую нежные кисти рук онеметь. Боль и холод стремятся ввысь до запястий, пока на лице безразличие сменяется на искореняющее всякое спокойствие отвращение к слабости, которая не давала ему подняться на ноги, воспрянуть духом. Он молча терпит, стиснув зубы до противного скрежета где-то у висков и прикрывает глаза. Холодные брызги летят в разные стороны, настигая закатанные рукава его кофты, оставаясь крохотными росинками на венах старческих рук, создавая ощущение, что на его ладони льётся не вода из крана, а из родника где-нибудь среди лесного массива. Но стоит ему открыть глаза, как разум опаляет его хлёсткой пощёчиной. Сыпать соль на свои же раны — вот, на что он способен. Уже чистую посуду составляют, словно Сеченов был тут на правах служанки, об которую вытирали ноги. Но разве это было не так?

Снова эта комната, этот стол, эти чертежи. Остановившись у стула, словно он был не создателем, а исключительно наблюдателем, инженер критически оглядывает проделанную работу. Позор ему, позор, и больше ничего не светит. Грязные, кривые линии, которые даже с линейкой получались омерзительными. Это был далеко не его уровень, это был исключительный позор.

Руки в последние дни тряслись особенно сильно, напоминая о всей той грязи, что побывала в его организме и, кажется, до сих пор тревожила. Хотелось выкурить пачку сигарет залпом, задохнуться этим едким дымом в попытке бороться со своей жалкой нуждой и всё равно понять, что не никотина от него требовали. Какое-то странное ощущение предвкушения чего-то незаменимого, редкого, облегчающего муки. Не хватало радости, необъяснимого счастья, без которого всё оставалось серым, давящим на разум так, что хотелось свернуть шею. Болящие от мелких ранок пальцы отказывались держать даже карандаш, а любое неправильное прикосновение к бумаги приводило к необратимой боли, заставляющей крепко стиснуть зубы и замереть, сдерживая болезненные завывания. Всё вокруг было против его работы, кричало и требовало свободы, а руки всё работали, не прекращая, подгоняемые паникой.

На плотной бумаге разместился подробнейший чертёж автомата Хорна, усовершенствованный Дмитрием совсем недавно. Оружие было выпущено в начале этого года в нескольких десятках экземплярах и солдаты уже продиктовали ряд недостатков, которые инженер исправил, опираясь на наработки своего коллеги по цеху. Центр тяжести был слегка смещён для удобства, слегка уведена рукоять затвора ближе к бойцу, увеличен размер приклада для уменьшения вибраций и улучшения ударных качеств. Два чертежа были весьма похожи, если не приглядываться к тонкостям масштаба и мелким деталям. Работая долгие годы с собственным оружием, Сеченов научился предугадывать какие мелочи могут помешать солдатам совершать удачные выстрелы в противника, стремясь улучшить вооружение до максимума, пусть он и знал, что солдаты СССР и топором врага зарубят, если будет нужда. Сейчас же, следуя всем мельчайшим требованиям, он нехило повозился с расчётами и точными измерениями, вкладывая всю свою педантичность в тончайшие линии и всё равно остался недоволен.

В Москве всё было по-другому, там было проще. Работая с собственными мыслями и идеями, он чувствовал себя на вершине всех человеческих способностей, смело мог называть себя мастером, на которого стоило ровняться, без зазрения совести раздавая советы молодым последователям. Да в Москве ему памятник ещё при жизни возвели бы, если бы не обстоятельства, жертвой которых он стал.

Сейчас же всё было абсолютно наоборот. Чувствуя себя какой-то серой мышью, которая нагло дожёвывала сыр с наименованием «успех» за немцами, перерисовывая их чертежи и раз за разом натыкаясь на собственные ошибки и невнимательность, Дмитрий жутко стыдился любого полученного результата и назначенной ему ответственности. Все эти инженеры трудились, звались гениями своей страны, а какой-то русский посмел тыкать в их ошибки и прикасаться к такому сокровенному, как чертёж собственного изобретения. Сеченов и сам не любил когда в его студенческие годы преподаватели лезли с советами, вмешивались в построение и выведенные параллели, доводя юношу почти до истерики. Он был куда более умнее, куда гениальнее, чем те люди, которые пытались учить его. Нет, гениальные люди за чужаками не доедают и не правят их ошибки. Дмитрий должен был творить больше, масштабнее, значимее. Что исправит этот жалкий автомат, без которого немцы и так дошли до самой Москвы и без проблем пройдут и до Урала? Ничего. Ровным счётом ни черта он не поменяет. А Сеченов точно знал, что он может больше, лучше. Что вместо жалких автоматов мог разрабатывать оружие массового поражения, которое помогло бы склонить головы несогласных перед Третьей Империей. Но что он будет тогда за гражданин своей страны, если собственноручно подпишет своей стране неминуемую гибель?

Дмитрий утомлённо опускается в кресло, вновь возвращаясь к размышлениям о своей морали, о безбожных поступках и желании творить такие ужасные вещи. Идеи о том, чтобы разработать ракеты для массового геноцида были у него давно, но что совесть, что начальство, твердили о том, что это крайняя мера, к которой не стоит прибегать, как бы не хотелось показать всю мощь русской армии. И к чему всё это привело? К тому, что в Кремле сейчас, вероятно, лежали трупы членов партии. Выводы можно было сделать даже не напрягаясь: его оружие должно было идти в ногу со временем и непременно превращаться в эти самые крайние меры. Иначе всё это продлиться ещё на долгие годы, за которые умрёт бесчисленное количество людей, мучаясь от голода, холода и постоянного страха. Лучше быстрая и незаметная смерть, чем чёртовы муки. И пускай сейчас он был не на той стороне, на которой родился. За его мастерство страны должны биться друг с другом и если Германия сумела выкрасть его, пока Россия щёлкала клювом, то он будет бороться за сильнейшую сторону.

И всё-таки отчаяние граничило с разумом, который едва ли не был отбит кирзовым сапогом. Ему было ужасно тоскливо, душно, мрачно здесь. Он тосковал по дому. Нет, не по родине, которую он теперь так остро воспринимал, а скорее по людям, по удобствам, за которые он боролся, выгрызая себе место под солнцем. Сеченов совсем не привык к новому месту, а страх за своё изнеженное тело заставлял всё чувственнее воспринимать окружающее. Дмитрий едва ли не выл от тоски и непонимания, что же ему делать дальше, куда себя деть, как вернуть прошлую славу уже в новой стране. Он словно был готов на всё, что его попросят, как служивая псина, которая за пропитание извернётся по приказу хозяина. Он подарит Германии лучшее вооружение, доказав своё величие и значимость. Если так положено, значит он сделает, а потом спасёт свою душу и уедет куда-нибудь далеко, где будет счастлив, где его больше не потревожат.

Он почти договаривает с собой, убаюкивая все дурные мысли, чувствуя тот строгий холодок, что всегда держал его в узде. Он должен гордиться своей судьбой, он сумел наделать столько шума в своём ремесле, что Германии пришлось красть его для собственных целей. Кто ещё мог удостоиться такого, если не он? Пускай за него борются, пусть ценят, а он будет терпеливо ждать очередных поворотов судьбы, которые подарят ему счастье за пройденные испытания и терпение. Счастье не в достижении цели, а в пути.

А какой у него путь? Лежать под немцем с раздвинутыми ногами, жить в коморке и вместо работы над гениальными проектами, заниматься мелкой работёнкой? Боль и страх накатывают на него с новой силой, не давая вздохнуть. Он не может существовать рядом с тем, кто грязно надругался над ним, тем, кто вытряс из него последние силы, тем, кто отравляет своим существованием хрупкую душу Дмитрия. Теперь он был готов на всё, лишь бы его отпустили, лишь бы больше не чувствовать себя сексуальным объектом, не бояться прикосновений постороннего человека, не мучаться из-за животного страха перед сном. Он словно зверёк, которого поймали и посадили в клетку, ключом от которой махали перед носом. Кажется, будто если он прыгнет выше, то обязательно достанет, обязательно получит выход на свободу, но вот его ноги переломаны, под ними растекается лужа крови, а он всё сидит в клетке и сил у него играть по задуманному кем-то сценарию больше нет.

Что может помочь ему? Что облегчит боль, вытащит со дна? А если обратится к чему-то незримому, но такому светлому, что снимет с него все грехи, вдохнёт новые силы и веру в лучшее? Может ему стоит поверить в бога? Вдруг все его беды от того, что в церкви он был последний раз ещё подростком? Дышать стало ещё тяжелее. Нет, он никогда не верил в то, что где-то наверху сидели ангелы, а внизу почивали демоны. Это было всё же глупостью, пойманной от отчаяния и поддаваться ей было запретно.

Дима помнил что бывает с теми, кто вверяет свою душу церкви, надеясь, что его молитвы будут услышаны, но в итоге остаются разочарованными и разбитыми собственными надеждами. Он не хотел быть как его матушка, которая слишком сильно понадеялась на того, кого не видела вживую. Ничего ведь хорошего от молитв она не получила.

Сеченов порывисто нависает над столом, разглядывая чертёж. Он реален, работа его реальна, значит и молитвы тут не помощники. Он должен взять всё в свои руки, преодолевая все препятствия самостоятельно. У него нет права на ошибку, пусть будет цепляться зубами за последний шанс, ползти вслед уходящему поезду, но не останется в той луже дерьма, в которой он сидел сейчас. Дмитрий подхватывает перьевую ручку, вскрывает баночку чернил, ведомый духовным порывом и чиркает в углу бумаги размашистую подпись, обозначая причастность к этому куску бумаги. Кончик пера поскрипывая скользит по бумаге, выводя его инициалы, но едва дрогнувшая от тремора рука замирает, а жидкие чернила плавно вытекают на лист бумаги, растекаясь огромной кляксой по тонким линиям его подписи, закрывая собой всю его индивидуальность, всю его личность, напоминая своим поведением офицера. Его эфемерные убеждения рассыпались в прах в один момент, обнажая всю слабость его натуры, не способную бороться с такими испытаниями.

Крупные, чистые слёзы бесстыдно скопились на ресницах, слепляя их друг с другом, подобно клею. Слезинки свободно потекли по щекам, моча кожу под собой и беспорядочно капая на стол, барабаня по нему как первый весенний дождь: так же запретно и осторожно, словно боясь нарушить установившиеся порядки. Дмитрий напугано глядит на солёную влагу, не находя стоящей причины её появлению и старательно стирает её с лица, но слёзы упёрто льются из глаз, щедро стекая на чертёж, ладони, одежду. Дыхание перехватывает, заставляя Сеченова всхлипывать громче, отчаяннее, словно он хотел, чтобы кто-то услышал его, утешил.

Словно по ужасной случайности, дверь квартиры хлопнула, пуская хозяина домой. Инженер затих, зажимая рот и не давая ни единому звуку сорваться с его дрожащих губ. Дмитрий судорожно растирает горячую влагу по лицу, не в силах остановить свой плач даже перед приходом офицера. Отвращение от одного представления, что он увидит его слабость, тошнотой поднимается из желудка. Сеченов в щепки разобьётся, но не позволит Михаэлю взглянуть в свои заплаканные глаза, но, кажется, накатившая истерика подчиняться ему не собирается.

По квартире звучат шаги грузного мужчины, ведя его почти по всем комнатам, неминуемо приближая к Дмитрию. Страх и отвращение к себе прячутся где-то под рёбрами, не давая сделать ни вздоха. Показательно отвернувшись от входа в комнату, Сеченов замер, моля несуществующего бога о том, чтобы хотя бы сейчас от него отвели участь объясняться за свои слёзы. Замок деликатно скрипнул, словно боясь потревожить его несуществующий покой. В комнату ступил немец, оглядывая замершего статуей Дмитрия, проделанную им работу, тусклое помещение, которое будто показывало всё настроение своего жильца. С тихим стуком Михаэль опускает фуражку на стол, привлекая к себе внимание, но так и не получив взгляд в ответ, опускается перед сидящим в неестественной позе инженером, небрежно дёргая его за холодные ладони. Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы всё-таки привлечь внимание Сеченова, сжав его руки своими. Большие ладони сжимали тонкие пальцы, не привыкшие к тяжёлому труду, а глаза заглядывали прямиком в душу, не привыкшую к всемирной несправедливости. Сеченов неуверенно заглядывает в лицо напротив, сдерживая потоки горя из своих глаз из последних сил и пытаясь вырваться из крепкой хватки.

— Что тебя так расстроило? Может у тебя что-то не получилось? Или завтрак был не таким вкусным, как дома?

Губы снова дрогнули от отчаяния, словно Дима хотел в голос кричать и вопить на немца, чтобы стёкла потрескались, а обидчик оглох. Как, являясь причиной чьих-то переживаний, можно говорить такие глупости, приравнивая его чувства к сущему пустяку?

— Ты! Твоё существование, твои действия, весь ты!

Голос захрипел и совсем осип, удушаемый слезами. Инженер попытался дёрнуться, вырваться, забиться в угол, но его насильно удерживали рядом, не давая сдвинуться с места, покрепче ухватившись за тонкие запястья, что тут же разболелись. От одного только пристального взгляда Михаэля стало тошно и плохо, а слёзы вновь беспорядочно потекли по лицу. Теперь их нечем было сдержать или утереть, а всхлипы с каждой секундой всё нарастали, превращаясь сначала в скулёж, а затем в полноценный крик. Теперь любое стеснение своих слёз отошло на задний план, а вперёд вырвалось желание высказать в лицо мерзавцу всё, что копилось в голове. Он едва стоял на гране болевого порога, сдирая горло и выкручивая собственные запястья в попытке освободиться. Слёзы намочили брюки, глаза покраснели, а весь его жалобный вид наверное вызывал отвращение, но немец упёрто продолжал смотреть на него, совершенно не меняясь в лице, словно не имел ни малейшего отношения к открывшейся картине.

Вскоре слёзы заканчиваются, а осипшее горло заливается густой слюной, не давая хозяину ничего, кроме как тихо хрипеть и судорожно восстанавливать дыхание. Его худые плечи повисли, едва вздрагивая от дыхания и редких всхлипов, а взгляд наконец поднялся к глазам офицера, который всё терпеливо ждал окончания спектакля. На запястьях от его действий останутся синяки, а на душе неприятный осадок, но единственное, что сейчас заботило, это формирование мыслей из обрывков воспоминания, бреда и разговоров с самим собой.

— Из-за тебя я хочу оборвать свою жизнь. Из-за тебя всё пошло крахом. Из-за тебя мне снятся кошмары.

Дмитрий словно в лихорадке перечисляет все грехи немца, которые безбожно обрушились на него и не давали спокойно жить, водя взглядом по комнате, словно пытался найти ещё за что зацепиться. Но когда взгляд снова опускается на офицера, очередной поток гнева и слёз стиснул в своих объятиях, не желая отпускать. Михаэль улыбался. Так чисто, искренне, широко, что и с ухмылкой сравнить было стыдно. Он радовался проделанной работе, наблюдая, как прозрачные капельки стекали по лицу строгого мужчины, как он вопит от боли и обиды, как не желая сил пытается сопротивляться. Сердцу от такой картины становиться радостнее, а желание сделать ещё хуже не утихало. Ему хотелось выбить из инженера всю слабость, все сопротивления против своих действий, надломив в нём всё, на чём ещё умудрялся держаться его характер.

— Мне больно и дурно из-за тебя. Я презираюОтноситься к чему-либо, кому-либо с презрением. тебя и всю твою жалкую душу, твоё существование. — С всхлипом произносит инженер, заглядывая в тёмную глубину глаз напротив.

Запястья бросают, подхватывая Дмитрия под рёбра и прижимая к себе против воли, вдавливая его лицо в широкую грудь. Свежие слёзы не успевали скатиться с тёмных ресниц, впитываясь в серый китель, от которого пахло весенней свежестью и табаком. Подобие объятий не разрывают даже когда инженер отчаянно сопротивляется, то и дело ударяя по груди Михаэля. Немца это не злило, не раздражало, а скорее веселило. С его губ срывается громкий, искренний смех, звучащий до боли грубо и омерзительно. Сеченов пытается зажмуриться, отвернуться, избавить себя от удушающего пространства, пропитанного присутствием офицера. Ему не нужны были ни его объятия, больше напоминающие удушение, ни его эмоции, которые больше напоминали истерию, ни его общество, от которого он тщетно пытался избавиться.

— Пусти меня. Пусти!

Смех, режущий слух, затихает, а крепкие руки наконец отпускают истощённое тело из своих тисков, но всё же придерживают хрупкие плечи, желая контролировать, в любой момент забирая волю этого и без того измученного человека. Штокхаузен встревожено заглядывает в глаза напротив, желая залезть и покопаться в чужой голове изнутри.

— Отпусти меня, а то я в тебя сейчас ещё раз плюну.

Из немца снова вырывается подобие смешка, больше похожего на хрюканье, заставляющего инженера скривиться от отвращения.

— А я тогда снова затяну на твоём грязном рте свой ремень.

— Будь добр, затягивай его в следующий раз на шее. Потуже.

Михаэль вдруг перестаёт улыбаться, серьёзно смерив Сеченова взглядов. С рук стягивают чёрные перчатки, оголяя грубые ладони с потрескавшимися от сухости костяшками и кольцом на безымянном пальце левой руки. Аксессуар небрежно бросают на пол, а заплаканное лицо инженера, напротив, с какой-то несвойственной офицеру аккуратностью обхватывают, стирая высохшие солёные дорожки большими пальцами. У Димы нет больше сил сопротивляться и противиться, а любопытство подливает масла в огонь, поэтому он лишь озадаченно наблюдал за руками, которые сейчас казались такими тёплыми и успокаивающими, что хотелось уткнуться в них лицом и замереть так до тех пор, пока кислород в комнате не закончиться, а вместе с ним и жизнь Сеченова, потерявшая всякий смысл.

— Не могу. Ты ведь знаешь, что нужен моей стране, так что тебе придётся потерпеть.

Дмитрий совсем поник. Потускнел, как картина, выставленная на палящее солнце. У него не было сил терпеть, не было смелости для устранения себя, а теперь ещё и не было шанса на то, что немец в порыве злости прикончит его и все его муки. Чёртов педант выполнял свои приказы без намёка на неповиновение, не давая и шанса измученной душе сбежать в мир иной.

— Эй, слышишь меня?

Ладони офицера отпускают бледное лицо Сеченова, вновь обхватывая его плечи и болезненно близко прижимая к плечу, позволяя свободно повиснуть на себе. Преодолевая отвращение и все внутренние споры, Дмитрий позволяет себя обнимать, словно это он тут был матерью Терезой.

— Прости меня.

Инженер неосознанно вздрагивает, пытаясь отстраниться от тёплого тела и взглянуть в лицо раскаявшемуся обидчику, но его лишь упёрто держат, не позволяя отстраниться. Дмитрий не знает, что нашло на немца в этот раз и его ли это вообще Михаэль, который не смел проявлять ничего, кроме садизма по отношению к нему. Не знал он и того, готов ли вообще простить его за все его грехи так быстро и просто. Заслужил ли он этого? Есть ли у него силы? Абсурд. Так смешно ему не было с тех пор, как в одиннадцать лет его выгнали на улицу после очередного скандала.

***

Новость о пополнении в семье явно не обрадовало маленького Дмитрия. Осознание, что скоро на свет появиться маленький ребёнок, именуемый его братом, понесла и дальнейшие размышления о том, что ему придётся делить родителей с кем-то ещё. Обделённый любовью мальчик воспринял это как нельзя болезненно, разрыдавшись у ног матери и прося её не являть на свет чужака. От слов своего первенца, родители обомлели, не понимая всего горя от случившегося. Отец громко кричал, таская мальчонку за руки по всему дому, то пихая в угол, то грозясь достать соль и поставить на колени, а мама горько плакала, поглаживая округлившийся животик, словно это младшему ребёнку сейчас причиняли боль и вред.

Истерика, сравнимая только с горячим пеклом, вдруг закончилась в унисон с хлопком входной двери за спиной. Его выставили в подъезд, приказывая успокоиться, хотя если судить с точки зрения Димы, это родителей следовало выставить для успокоения, ведь именно в них была причина его несчастья и зарождения новой жизни.

Утирая слёзы, скатывающихся по пухлым щёчкам и тут же остывающих, Сеченов спустился по лестнице вниз и высунулся за улицу. Холодно, куда более холодно, чем в подъезде, но лучше замёрзнуть насмерть, чем получить очередную оплеуху от отца. Ступая в тонких ботиночках по хрустящему ноябрьскому снегу, Дмитрий оглядывался в поиске того, кто мог бы его пожалеть, спасти от участи замёрзнуть насмерть, но единственным его спутником стали темнота и жуткий страх перед собственной глупостью и сентиментальностью.

***

Простоял он там правда недолго: матушка бросилась к нему спустя каких-то три минуты, уводя его обратно в дом, долго качая на руках и извиняясь сквозь горький плач. Она просила прощения за свою глупость, за неспособность защитить и долго упрашивала полюбить братика.

Какая нелепость. Он соврал ей про прощение и ретировался в свою комнату, ещё долго видя её виноватый взгляд, но в душе то этот мальчик знал, что обида поселилась в нём на долги годы, разрастаясь с каждым днём, пока безразличие ко всему реальному не увлекло его в учебники.

Так и сейчас. У него просили прощения, стоя перед ним на коленях, утирая его слёзы, насильно обнимая, а обида всё не отпускала его скупую душу. Правда было одно отличие. Его не упрекнули за слёзы, не приказали молчать или не влепили пощёчину. За ним терпеливо наблюдали, ожидая, когда вся влага покинет глаза, а лишь затем начали разговор. Неужто так и правда бывает? Неужели он заслужил такого спуска всех переживаний в один момент?

Дмитрий отстраняется, больше не чувствуя на своих плечах давления, и отворачивается, игнорируя то, как ему попытались взглянуть в глаза. От него ждали ответа. Немец не любил, когда на его слова не отвечают.

— Нет, не прощу.

От такой правды стало как-то свободно, почти запретно беззаботно, будто всю ответственность и угрозу вдруг сняли с его плеч, позволяя сделать глубокий вдох. Дисфория отступила от его на время, меняя их ролями. Теперь немец стоит перед ним на коленях, теперь от настроения инженера зависит их тон общения, теперь явно не Дима здесь козёл отпущения. Но так кажется только на первый раз. Будто они на других гранях и реальностях огромного мира, в которых такое поведение простительно.